Книга 5: «ПОБРАТИМЫ»

                               1

 

    Воинский эшелон набирал скорость.

    Справа, в утренней дымке проплывали полуразрушенные станци­онные постройка. Казалось, они, вздрагивая, продолжали разрушать­ся. Тотчас же впереди, со стороны открытого семафора, стал нара­стать какой-то шум. Создавалось впечатление, что приближался гро­хот боя. Свет семафора потускнел — его закрывали клубы дыма и па­ра. Вслед за продолжительным паровозным гудком заскрежетали тор­мозные колодки, металлически лязгнули буфера. И из туманной мглы стал вырастать силуэт паровоза, за которым темнела цепь вагонов, чем-то груженых платформ. На станцию прибывал встречный железнодорожный состав. Он не останавливался, а только замедлял ход.

    Слева, мимо товарных вагонов воинского эшелона, медленно проплывали пассажирские вагоны. В промежутках между окнами видне­лись красные кресты; затем двигались платформы с автомашинами, и опять пассажирские вагоны.

    Вдруг в одной из теплушек вспыхнуло оживление.

—   Ребята! Гляди — наша медицина! — крикнул кто-то из танкис­тов.

Заскрипели нары. Танкисты кинулись к широко открытой двери. Тот, кто кричал, первый очутился у бруса-перекладины. Пере­гнувшись за перекладину, утешался:

—   Наши!.. Клянусь это Шумский госпиталь… Смотрите! Смотри­те!.. Соня!.. Валя!.. Привет! А где остальные?..

—   Да угомонись ты! — К дверям пробирался юркий, невысокого роста офицер Петр Троян. Бойцы давали ему дорогу.

—   Не могу, Петро. Душа рвется…

—   Перестань, Гера. Ты здесь не один.

    Герасим выпрямился. Взглянув на друга, и в добрых василько­вых глазах прочел: «На тебя смотрят подчиненные…”

    И Герасим Мотыльков — веселый, порой до бесшабашности — внял дружескому совету, продолжив спокойнее:

—   Петро, я узнал… Безошибочно. Выходит, Соня не зря в не­давнем письме намекала: на остановках изучаем гусеничные следы.

    Мотыльков посторонился, давая возможность другу лучше раз­глядеть тех, кто мелькал в проходившем мимо поезде.

    Троян глазам своим не верил. Хотелось перекинуться хоть словом. Но уже проходил последний вагон.

—   Какое невезение!.. Все получается наоборот, — досадливо про­изнес Мотыльков. — Вот, оказывается, для кого мы так спешно при­водили в порядок здание пригородной больницы. Но почему мы на восток, а они на запад?!

    Мотыльков залез на нары, достал из планшетки большой блок­нот и начал листать. Выбирал фотокарточки, внимательно вгляды­вался в запечатленные на них лица и аккуратно вкладывал в кармашек-конверт, приклеенный к внутренней стороне обложки блокнота.

—   Наш Гера что-то быстро потерял интерес к санпоезду, — иронически заметил третий танкист Александр Самохин, отыскивая свободное место на нарах. Он словно любовался своей атлетически красивой фигурой, плавно нагибался то влево, то вправо. Коснув­шись плеча товарища в замасленном темно-синем комбинезоне, он подчеркнуто сказал: — Виноват. Подвинься чуточку, Ваня, дай при­сесть. — И, опустившись на край настила, продолжил: — Герасим вспыхнул и вдруг сник. Как ты думаешь, Ваня, почему? Неужели шала (шала — загородный дом, дача /латв./) перевоспитала?

—   Ни к чему, Саша, так часто вспоминать грехи прошлого.

    Ты замечаешь, что твоя критика отскакивает от Геры, как горох от стенки. Ну, пошалил парень, покритиковали его и хватит.

—   Критику надо терпеть и делать из нее выводы. Иначе шалости могут повториться. Скажи спасибо Трояну за то, что он вовремя предотвратил ЧП в шале.

    Самохина подмывало продолжить этот разговор, но рядом были подчиненные. Что ж, думал Самохин, Ваня прав. Еще до войны, в полковой танковой школе, мы не отпускали Мотылькова одного в увольнение. Болезнь, что ли у парня такая — бывало, за пределами военного городка обязательно зацепится за какую-то девушку и опоз­дает из увольнения. И здесь, под Ригой, на отдыхе, не углядели.

    После концерта приезжих артистов Мотыльков вызвался провести двух местных девушек из расположения танковой бригады к дачным домикам, на окраину города. В пути Мотыльков чуть ли не силой привлек в провожатые Ивана Моторного.

Да не будь, Ваня, простофилей, — насмешливо предупреждал Гера. — Не вздумай хвастаться двумя-тремя латышскими фразами, которые ты усвоил во время «занятий» с медсестрой зазнобушкой Музой. А то начнутся расспросы…

    Моторный, вспомнив последнюю неудачную поездку к знакомой медсестре в Шумский госпиталь, помрачнел. В разговоре же с приглашенными на концерт девушками он оживился, не лез в карман за словом.

    Перед ним на первом плане вырисовывалась рослая, крупная в кости дивчина, с чересчур румяным лицом, с холодными светлыми глазами. Где-то он читал про таких: мужеподобный тип; дебелая, с толстыми ногами и плоским торсом, с невыразительным обликом. Словом, решительно никакой женственности. Парень вздрогнул от ее грубого голоса: ”Бэт!» Это она отрекомендовалась. И тут же из-за ее плеча выглянула улыбавшаяся подружка: Тэк». Среднего рос­та приветливая, красивая — явная противоположность рослой. Моторный чуть не вскрикнул: «Муза!”…

    Да, Тэк была капля в каплю похожа на госпитальную медсестру, знакомую Ивана. Он, забыв наставления товарищей, взял Тэк под руку, и они зашагали улицей поселка.

    Участливая, говорливая Тэк через короткое время доверитель­но и очень просто, почти полушепотом рассказала Ивану свою био­графию. Оказывается, ее старшая сестра ушла в сорок первом с Крас­ной армией на восток. И она вовсе не Муза, и не латышка, а обык­новенная русская Марфа. Родители сестер с 1917 года живут в При­балтике, сбежали  во время Октябрьской революции из своего тамбов­ского имения. Тэк особо заметила, что Марфа хорошая, дружеская, но всегда любила озорничать, модничать, манерничать.

    Слово за слово, шаг за шагом и они очутились на окраине по­селка, примыкавшего к лесу.

 

                          2

 

    Такого с Моторным никогда не случалось.

    Главное, он поступал вопреки своим убеждениям. Он мог бы ос­тановиться, но не обратил внимания на приближавшийся грохот опас­ных порогов. В самом деле, невдалеке разрывали ночную темноту кровавые сполохи, мелькали среди силуэтов деревьев, строений ог­ненные трассы, гремели выстрелы, а их взяли под руки местные де­вушки и, воркуя по-русски с грубоватым иностранным акцентом, по­вели по незнакомой, безлюдной улочке. Куда? Зачем? — мужчины об этом не думали.

    Гравий проселка весь в колдобинах, заполненных осенней гря­зью. Под ногами — хлюпанья да чавканья.

    Мотыльков тараторил с незнакомками так, будто давно дружил с ними. Моторный мысленно осуждал товарища. В то же время и у са­мого срывались с языка непривычные слова — так, просто, для под­держания компании. Развитие событий напоминало тот случай из практика его, старого механика-водителя, когда он, будто во сне, хотел притормозить машину, но не мог, а ограничивался только уменьшением подачи горючего.

    Шли по темной околице поселка. Ни огонька. Воздух сырой и тяжелый. Вот-вот пойдет дождь.

Моторный и Тэк говорили о Музе-Марфе, о скорой встрече с ней. Девушка почему-то вполголоса сообщила, что в их семье все придер­живаются русских обычаев, традиций, что, несмотря на длительное пребывание родителей в Прибалтике, они не забыли русский язык, что у них большая библиотека русских классиков, что Марфа посеща­ла тайные кружки, доставала книги о советской стране, называла ее Родиной, вообще отличалась активностью. А у нее, Тэк, личная жизнь сложилась неудачно. На этом ее голос затих.

    Они остановились. Перед нами, за деревянным забором возвышался островерхий дом. Туда свернули Мотыльков и Бэт.

—   Это, как вам сказать… Дачный уголок, шала, — нарушила молчание Тэк. — Или вернее шале. По пути из Тарту сюда вы чаще встречали другое название — мыза…

    Моторный не улавливал смысла в тех ее словах. От слова «ша­ла» ему становилось тяжело. Вспоминались непередаваемо тяжелые бои в январе-феврале сорок второго за деревню Шала, вблизи желез­нодорожной линии Мга — Кириши.

    Высокий темный забор производил унылое впечатление. Вдруг за ним, в двух окнах затрепетал неяркий красный свет. Моторный невольно втянул голову в плечи. В это же время темень сталауплотнять препротивная слякотная морось. От холодных капель бро­сало в дрожь. На тусклых, багровых стеклах окон, казалось, дож­девые потоки смывали кровь. За тюлем мелькали две тени.

—   Бэт с вашим веселым товарищем уже хозяйничают в комнате,- нашлась Тэк. — Зайдемте. Как вам сказать… Посмотрите наше жи­лье. Будет что Марфе рассказать, если раньше меня увидите ее.

    А его все не покидала мысль: «Пришел сюда против желания.Но сознательно. Что же дальше? Отступать? Видимо, не надо. Так же без желания, но сознательно, зайду в дом, там придумаю повод вытащить ветреного друга на улицу». Шагнул в калитку. Сердце учащенно застучало. Чтоб не прислушиваться к нему, громко хлопнул дверцей, с шумом и долго отряхивал сапоги.

    Прошел через темные сени в комнату. Тепло и уют подейство­вали усыпляюще. «Какой-то хмель?..” — подумалось. Однако порази­ло другое: Мотыльков, полностью освоившись в новой обстановке, орудовал в чужой квартире, будто в своей. Помогал Бэт готовить ужин, обращался с ней так, как со старой знакомой. Его веселая болтовня, непринужденная, бесхитростная общительность, видимо, расшевелили апатичную девушку. Бэт оживилась, с усилием смея­лась, делала кокетливые ужимки. В пустых, водянистых глазах свер­кали желтые огоньки — то испуганно-устрашающе, то неизъяснимо томные. Порой она посматривала на Мотылькова как на удачно за­арканенную жертву.

    Во время ужина подружки, казалось бы, ни с того ни с сего заторопились. Стали прислушиваться к шорохам дождя за окнами. Потом украдкой обменялись загадочными взглядами. И Моторный — с виду вялый, полусонный — почувствовал что-то неладное.

—   Вы чем-то взволнованы? — поинтересовался он.

—   Немножко. Дело в том, что хозяин дал нам ключи от своей квартиры. Поручил временами появляться в ней, зажигать хотя бы на кухне лампу, создавать видимость, что здесь живут. Опасается воров. Теперь так много бродит чужих людей… — сбивчиво объясня­ла Бет.

    За окнами усилился дождь. Крупные капли монотонно ударяли о кровельную жесть, ставни. Казалось, что кто-то терся о стенку, двери, осторожно постукивал пальцами.

—   Сходи, Тэк, в комнату старика. Зажги там свет, подай голос, — многозначительно кивнула Бэт на стенку с ковром.

—   Сама с собой буду разговаривать, как ненормальная?

—   Разрешите проводить вас? — неожиданно вызвался Моторный.

    Тэк, будто испугавшись слов офицера, вопросительно взгляну­ла на подругу.

—   Не нагоняй страх на других своим трусливым видом,- упрекнула Бэт.

—   Оказывается, и в Прибалтике девушки боятся мышей, — усмех­нулся Мотыльков, порываясь встать. — Я схожу.

    Бэт положила свою тяжелую руку на его колено.

—   Не надо. Ничего страшного. Сама сходит.

    Тэк обвернула шею темно-красным клетчатым шарфом и решительно тряхнула головой. В правой руке оказался большой ключ, который она держала, как пистолет. Кивнув в ответ на повелительную гри­масу Бэт, направилась к выходу.

    Офицеры взглянули друг на друга. И Моторный — коротышка в от­личие от своего рослого товарища, инертный, неповоротливый — опе­редил Тэк, открыв дверь:

—   В разведку лучше ходить вдвоем. Прикрывайте нас с тылу.

—   Тэк, когда зайдешь в комнату, постучи в стенку вот так… — схватилась на ноги Бэт и три раза гулко ударила по настенному ковру, — Чтоб мы услыхали о вашем прибытии на место.

На дворе было темно, сыро, холодно.

—   Куда идти? — остановился Моторный.

    Тэк в темноте приблизилась к парню, нащупала его руку, взялась за локоть.

—   Как вам сказать… Налево, вдоль стены…

    Она зашагала медленно, осторожно.

—   Ой, страшно выходить на улицу в такую ночь, — прижималась Тэк к боку парня.

    Ее необычно громкий голос, будто рассчитанный на глухого, насторожил Моторного. «Себя бодрит или кому-то сигналит», — ощупывал он холодную рукоятку своего пистолета.

    С противоположной стороны городка донеслись какие-то выкрики — выстрелы.

—   И ненастная погода не держит людей под крышами, — заметила со вздохом Тэк.

    Моторный — лишь бы не молчать:

—   Да, еще неспокойно. Война не закончилась. Здесь особенно трудная обстановка. Враг не хочет примириться с потерей Прибалтики.

    Под стенкой загремело что-то жестяное.

—   Это я, зацепилась ногой о ванну, — не сразу отозвалась Тэк.

     Моторный ощупал деревянный столб. Крыльцо. Тэк долго царапа­ла ключом — искала замочную скважину. Нашла, но не могла открыть замок. Вмешался Моторный. Он резко взял на себя скобу — и дверь открылась.

—   Что ж это мы ломаемся в открытую дверь?

    Девушка не ответила.

    В помещении запахло дымом сигарет.

    Тэк, открыв еще одну дверь, зажгла керосиновую лампу, отчего темнота пугливо заколебалась таинственными тенями. Мебель, всевещи казались угрюмыми. Желтый свет керосинки осветил окно. Рез­кий порыв ветра с грохотом закрыл, а через мгновение открыл тя­желый ставень.

    На чердаке почудился слабый шорох,

—   Коты… — объяснила Тэк.

    Моторный оживился.

    Тэк обошла с лампой одну комнату, потом вторую. Стукнула кулачком о стенку — сообщила условленный сигнал. Поставила керо­синку на стол, резко повернулась к парню и тяжело вздохнула сословами:

—   Ах, зачем все это? Проклятая война… — упала ему на грудь.

    …Неожиданно в руке Бэт сверкнул вороненой сталью парабел­лум. Через мгновение за стенкой громко раздался выстрел. Что-то с грохоток упало. Мотыльков инстинктивно схватился за то место, где положено висеть кобуре с ТТ. Но, увы!..

—   Это не ваш, — привстала в постели Бэт. — Вон ТТ… — пока­зала она на стул, где лежали ремень с кобурой.

    Мотыльков быстро кинулся к Бэт, вырвал из ее руки оружие.

    С улицы донесся топот, выкрики, треск сломанного забора.

    Мотыльков опрометью – во двор, держа в руках по пистолету. Навстречу, через поваленный жердевой забор — запыхавшиеся Самохин и Троян.

—   Где Ваня? — спросили те.

    За тыльной стеной особняка послышались торопливые прерывистые автоматные очереди, затем одна длинная.

    Все кинулась на выстрелы.

—   Не убежали. Обоих пригвоздили к забору, — вынырнул из тем­ноты сада боец с автоматом в руках. За ним — второй.

    С крыльца что-то грузно плюхнулось в лужу. Задребезжала ка­кая-то опрокинутая жестянка. Послышались кряхтение и голос:

—   Это я, братцы… Ч-черт!…

    Они узнали: Моторный.

—   Ваня! Кто стрелял в особняке? Ты цел? — кинулся к товарищу Троян.

—   … И невредим. Об остальном — после. Здесь – порядок. Надо — туда, — показал он рукой за угол дома.

—   Обшарить весь сад, — предложил Мотыльков.

—   Прочесать огнем! — добавил Самохин, ударив из автомата по зарослям смородины и крыжовника.

    Офицеры с двумя автоматчиками, нагибаясь под ветвями низко­рослых яблонь, прошли до забора.

    Троян осветил фонариком два трупа возле забора. Оба — в спор­тивных куртках, в шароварах и ботинках армейского образца.

—   Забрать оружие и документы, — распорядился Самохин.

    Бойцы обыскали убитых — никаких документов, только «шмайссеры», ножи, магазины с патронами, гранаты, кастеты.

—   Бабники вонючие!.. — ругался Самохин. — С ног сбились, пока нашли вас. Хорошо, что какой-то местный показал эту шалу и пре­дупредил о возможной засаде бандитов… Удивляет и этот тюхтий, — ткнул он в бок Моторного.

—   Теперь надо ближе познакомиться с вашими «заграничными» кралями, — обратился Троян к незадачливым ухажерам. — Пригласите их на беседу в штаб.

—   Тише. Тэк в обмороке, — прошептал Моторный.

—   Ее имя Текля, — саркастически хихикнул Мотыльков. — Умеет притворяться. — Бэт мне все рассказала.

—   Не Бэт, а Берта, — в свою очередь апатично уточнил Моторный.

—   Я выведал: прибалтийская арийка, расистка…

    Тем временем «феи” подготовили новый сюрприз.

    Троян опередил Мотылькова, бросился к особняку, рывком от­крыл дверь комнаты Берты. Сквозняк с грохотом рванул ставнями, оконными рамами, подняв занавески до потолка. В углу белела раз­бросаная постель.

—   Улетела птаха, — громко сожалел он.

    Самохин повернул за угол, к крыльцу. Луч фонарика осветил деревянные ступеньки, настежь распахнутые двери. В комнате, на полу, лежал труп здоровилы в спортивной форме, со «шмайссером” на груди, и темно-красный шарф на спинке дивана.

—   А Текля улизнула, — объявил Самохин, спускаясь с крыльца.

—   Не она ли прикончила бандита? — нараспев произнес Мотыльков.

    Красная ракета осветила низкие облака над темным лесом. Хло­пок ракетницы донесся из района расположения танковых батальонов.

—   Сигнал! — встрепенулся Троян. — Друзья, бегом к своим!

 

                            3

 

—   Уезжаем по тревоге!

    С этими словами встретил их дежурный в воротах двора, где размещалось управление танковой бригады.

—   Всем офицерам — в подразделения, — добавил он.

    Во время торопливых сборов друзья несколько раз встречались и накоротке обменивались мнениями о случившемся. Настроение Мотылькова изменилось — бичевал себя за то, что на дурном деле «пошутил со щербатой», просил сослуживцев при докладе начальству опустить амурную сторону ночных событий, клялся, что впредь будет дуть на холодное.

—   Нашему теляти да волка поймати… — покачал головой Самохин и побежал к комбату с докладом о готовности роты к выступ­лению.

—   При первой же возможности пропесочим тебя, Гера, на комсомольском бюро, — произнес Троян с оттенком сочувствия беде од­нокашника.

    …Воинский эшелон набирал скорость.

    Друзья сожалели, что не встретились, со старыми соседям — с девушками из Шумского госпиталя. Но не теряли надежды. Шутники подзуживали Моторного: мол, Ваня, не забудь при свидании с Музой подробно рассказать о событиях в шале…

—   Нет, нет!.. — отбивался по привычке жестами сумрачный Иван. — Это урок на всю жизнь.

    Мотыльков реагировал по-своему. Оно, конечно, рассуждал он, нужны бдительность, воля… Но, когда на пути встречается что-то эдакое, ну, скажем, необычное — в его глазах заиграли чертики — то глаза сами не хотят жмуриться. Ясное дело, что не мешает со­вет, подсказка друга…

    Разглагольствования Мотылькова особенно горячо разбивал Самохин, который с первого дня войны отстаивал принцип: недопустимо на фронте «крутить романы». Правда, в последнее время Самохин нет-нет, да и задумывался над тем, о чем даже сам себе не решал­ся признаться. Дело в том, что перед началом боев за освобождение Прибалтики на коллективной встрече танкистов с соседями-медиками Шумского госпиталя, ему приглянулась веселая непоседа Лиза…

    И когда воинский эшелон и санитарный поезд разминулись, Са­мохин загрустил. А Мотыльков — как ни в чем не бывало:

—   Ну и что же?.. Подумаешь. Разве только и света, что в окне? Других девушек встретим.

    У дверного косяка теплушки все стоял Петр Троян. Эшелон вы­ходил на прямую магистраль. Колеса на стыках рельсов выбивали:

—   Тук-тук!.. Так-так!..

    Им вторило сердце Трояна.

    «Значит, тут все в порядке,- думал Троян о происходящем. — Только еще неясно, почему события развертываются «Так-так!», а не иначе.

    Его волнистые волосы трепал встречный ветер. В разгоряченное лицо от быстрого движения чувствительно впивались холодные капли осеннего дождя. С широкого лба с залысинами скатывались прозрач­ные росинки. Прищуренные глаза не могли оторваться от придорож­ного березнячка. Померещилось, будто среди деревьев мелькнула стройная фигурка Вали — в серой солдатской шинели, в темно-синем берете, с санитарной сумкой через плечо.

    Троян встрепенулся: ущипни себя, человече. В твоем воображении всплыла березовая роща Приволховья, возле села Шум. Там во время переформирования танковой бригада ты встретился с Валей, которая работала в госпитале, что за ручьем, в Шумском сосновом бору. Запомнился вечер в конце мая… Тогда она не заметили, как вечерняя заря перешла в утреннюю…

    А потом бои, бои… Новгород… Прибалтика… Впоследствии события развивались так, что у парня все больше укреплялась на­дежда встретиться где-то вблизи Риги. Но вот не хватило несколь­ко часов… В то время, когда санитарный поезд был на подходе к Риге, воинский эшелон танкистов покидал ее пригород. Вместо встре­чи — прощание.

    Недалеко от развилки дорог стояли несколько высоких берез.Их раскидистые золотые ветви склонились над рядами холмиков, увен­чанных красными звездами. Это могилы ветеранов бригады.

Они вместе с нами шли от Волхова… Тяжело и долго-долго… Впереди их ждали победы, на пути случались и беды, — рифмовал кто-то на нарах.

    Иван Моторный отложил в сторону фонарь и опустил ноги с нар.

—   Далеко отсюда Волхов… — начал он говорить медленно, усили­вая сказанное жестами. — Там навеки остался однокашник, товарищ по танковым рычагам Федот Чапурин.

—   Да, Ваня, ты перенял от Федота навыки аса. Теперь остает­ся развить в себе, как ты любишь выражаться, еще две вещи: крас­норечие и расторопность,- тихо сказал Самохин, наклонившись к уху товарища.

—   Само собою, — кивнул Моторный.

    Мимо вагона бежала разбитая снарядами, бомбами, вся в рытви­нах, промоинах, лужах — фронтовая дорога. Медленно проплывали мас­сивы лесов, лоскутья полей, темные постройки хуторов, мыз.

    Склоны бугров опоясывали ломаные линии окопов с рядами по­валенных столбов, опутанных колючей проволокой. Развороченные на­шими снарядами фашистские доты, дзоты, бронеколпаки показывалисвои покореженные челюсти. Стояли, опустив стволы орудий подожженные, подбитые «тигры», «пантеры».

    С грохотом промелькнула исклеванная осколками железнодорож­ная станция. Рядом, в излучине речки, выделялась добротно постро­енная мыза, напоминавшая собою домик на берегу Волхова, где он, Троян, простился со своим другом детства — Костей Гридиным. Связь с ним прервалась. Ее можно восстановить, встретившись с Валей. Ведь Валя — в одном госпитале с Надей, Костиной девушкой. Но разминулись.

    Прибалтика оставалась позади.

    На узловой станции — сплошной гул.

    По многочисленным путям сновали взад и вперед паровозы с ва­гонами, платформами и без них. Поминутно раздавались гудки, вызванивали буфера, скрежетали тормоза. Всюду — военные. Одни передви­гались строем — по перрону или через пути, — другие разгружали или загружали какое-то имущество, третьи строились в колонны…В шуме тонули слова команд.

—   Что-то долгонько мы стоим среди какой-то сутолоки, — хрип­ло проговорил Гера Мотыльков, передвигаясь на нарах к окошку. По­том воскликнул: — Э-э, братцы, кончай ночевать! К нам подают сос­тав, из которого слышны девичьи голоса.

     Он спрыгнул на пол. Поправил портупею на мятой гимнастерке, коснулся пальцем жиденьких усиков, приоткрыл дверь и вежливо по­здоровался:

—   Доброе утро, белявенькая! Как отдыхалось?

—   Спасибо. Но уже пора сказать: «День добрый!» — ответил грудной девичий голос с нерусским акцентом.

—   Да, но это утро нашей встречи. Будет и день… О просто не верится!.. В такой сутолоке, мгле… Откуда вы взялись?

—   Нас привели сюда открытые семафоры.

    Пассажирские вагоны, скрежеща тормозами, остановились. В ок­нах замелькали девичья лица. Напротив широко открытой двери теп­лушки с танкистами показались ступеньки. По ним спустилась про­водница, вытирая тряпкой поручни. И сразу в дверном проеме сгру­дились девушки — гражданские и военные. На переднем плане выделя­лась блондинка в каком-то необычном серовато-зеленом мундире с мяг­кими погончиками на плечах.

—   Понятно… — застыл на мгновение Мотыльков. Вид его однако, выражал обратное. Даже он, любитель посудачить с кем угодно, на этот раз подбирал слова. – Оно, конечно… Но как вы вклини­лись между воинскими эшелонами?..

—   Нам — зеленая улица. Мы — ochotnicy, — ответил чей-то звонкий голос.

—   То есть — добровольцы, — подтвердила своим грудным голо­сом блондинка. — У нас с вами будет одна дорога — до Варшавы и дальше.

—   Вы — поляки?

—   Так jest! Tutejszyiewakuacyjny. (Так точно! Здешние и эвакуированные).

—   В таком случае готов завербовать вас к нам в помощницы.

—   Меня-то что… — засмеялась блондинка. — Я понимаю и разговариваю по-русски, по-украински. А вот с ними, — она кивнула назад, в свой вагон, — надо по-польски, и вам пришлось бы труд­но. Но не отчаивайтесь. Попробуйте. Для начала поломайте язык на произношении вот такой поговорки: Niewieprzycpieprz, apieprzycwieprz. (Не свининить перец, а перчить свинину).

—   Не вепшить пепшить… — начал и замялся Мотыльков.

    В разговор вступил Троян. Он, до призыва в армию студент филологического факультета университета, сразу уловил смысл сло­восочетания. Поэтому, внятно и четко повторив пословицу, нетороп­ливо разъяснил:

—   Это трудная игра слов. С ней справится не каждый. Для начала надо бы проще сказать: Dziendobry! Witamy!Dowidzenia! (День добрый! Привет! До свидания!). И Троян повернулся, намереваясь отойти от двери.

—   Нет, нет! Постойте, товарищ капитан, — вежливо попросила блондинка. — Зачем так быстро «Dowidzenia!»? Может, дальше нам будет по пути…

    И тут вдоль гражданского состава прокатилась команда:

—   Приготовиться к выходу!      

    Девушки с шумом кинулись к своим вещам.

    Блондинка весело кивнула Трояну:

—   Товарищ капитан, если будете на пункте формирования, спроси­те Милославу Ясинскую.

    Троян не успел ответить, подумав: «Этого еще не хватало».

    Вскоре и эшелон танкистов подали под разгрузку.

    Танкисты разместились в военном городке какой-то кавалерийской части. Со двора по соседству доносился разноголосый говор.В просветах жердевого забора мелькали группы военных и гражданс­ких, мужчин и женщин. Люди строились и перестраивались, передви­гались в обширном дворе колоннами и в одиночку. Разгружали маши­ны, носили ящики.

                                                              4.

    Однажды ранним утром танкистам был объявлен срочный сбор.

    Гарнизонный клуб. Все скамейки заполнены офицерами. Над сце­ной свисал голубой занавес. Царила такая тишина, какая обычно предшествует важному событию.

    Стол для президиума установлен впереди авансцены, вблизи первого ряда скамеек — видимо, с целью придать рабочий, а не торжественный характер обстановке.

    Однако во всем чувствовался дух какой-то значительности.

    В зале прокатился легкий шорох, когда на столе, застелен­ном новой кумачовой скатертью, появилась снарядная гильза с красным и бело-красным флажками. И сразу — грохот, подобно от­даленному, ослабленному расстоянием артиллерийскому залпу. Люди дружно встали. Все сопровождали глазами вошедшую в зал группу старших офицеров. Впереди – комбриг. Он, миновав трибуну, оста­новился, жестом велел офицерам сесть, а своих спутников пригла­сил занять места за столом.

    Состав президиума совещания непривычный. Среди командова­ния бригады — трое военных в незнакомой форме. Ладно сшитые бос­тоновые мундиры цвета хаки, мягкие погоны из того же материала с поперечными серебряными полосками и такого же цвета звездочками. На петлицах — белый витой орнамент. Грудь украшали орденские планки, знаки ранений.

    Даже флегматичный Моторный нетерпеливо оживился:

—   Кто такие?

    Его одернули: гол, не шуми раньше времени.

    Троян, внимательно изучая состав руководства совещания, на­клонил голову к уху товарища:

—   Сваты. Пока ты, Ваня, ездил за новой техникой, нас здесь огорошили потрясающей новостью… И тебя, можно сказать, почти заочно сосватали. Невеста хороша, но бедная, и ты пойдешь в ее дом со своим богатым приданым…

—   Перестаньте шептаться! — оборвал Самохин. — Слушайте, ко­мандир бригады предоставляет слово гостю.

    Троян, хотя и знал заранее, о чем пойдет речь, но слушал внимательно.

    Светловолосый незнакомец, с тремя продольно расположенными на погонах звездочками, которого комбриг отрекомендовал полков­ником, заговорил на чистом русском языке:

—   Правительство новой демократической Польши с братской по­мощью Советского Союза и его Красной Армии возрождает Войско Польское… В этой работе мы сталкиваемся с огромными трудностя­ми. Как известно, только на территории Белоруссии гитлеровцы унич­тожили II тысяч польских офицеров, а десятки тысяч до сих пор то­мятся в лагерях военнопленных. Многих командиров вывез Андерс в пески Ирана… Советское правительство пошло навстречу — направило для службы в возрождаемом Войске Польском офицеров — поляков, которые прошли подготовку в Красной Армии, а также других военных специалистов. С согласия вашего командования мы прибыли с миссией: просить вас принять участие в создании новых полков, бригад 2-й Польской Армии /1-я Армия, как вы знаете, создана и успешно действует на фронте/, и рука об руку с нашими военнослу­жащими нанести удары по гитлеровцам.

    Кажется, все было ясно.

 

                                                5

 

    Техник-капитан Моторный отдал распоряжение дозаправить баки и озабоченно развел руками:

—   Как снег на голову… Ну что ты на это скажешь, Петро?

    Он имел в виду не новые танки, а неожиданных гостей.

—   Пока не скажу ничего определенного. Видимо, тот, кто решил дать этим офицерам современную технику, уверен, что они ее не погубят.

—   Страшно подумать, чтоб такие машины попали в неумелые ру­ки… — взволнованно говорил Моторный.

—   Раз вместе с новыми танками вливается в Войско лучшая часть механиков-водителей, воспитанных тобою, Ваня, то все будет в ажуре,

—   Да, но хозяева все-таки они, а мы — инструкторы… Трид­цатьчетверочка любит своего человека и подчиняется ему. Это, брат, такая вещь…

—   Не обожествляй, Ваня, свою «вещь», — натянуто произнес Троян.

    Из командирского люка тридцатьчетверки выглянул капитан Самохин:

—   Опасаюсь осложнений на территории Польши. В прошлом рус­ское оружие не раз встречалось с польским.

—   А Грюнвальд? — послышался чей-то голос изнутри танка.

—   Об этом историческом событии — разгроме немецких крестоносцев объединенными усилиями русских и поляков — в буржуазной Польше умалчивали. И нынешние «лондонские эмигранты” в своих ра­диопередачах извращают историю, пытаются оболванить поляков, вы­звать ненависть ко всему русскому и тем более советскому… В этой обстановке трудно себе представать, как это советский спе­циалист будет учить военному делу польского новобранца. Не по­мешают ли старые взгляды, закоренелые традиции? Не понимаю. Взять хотя бы то, что сразу бросится в глаза. Люди на Западе представ­ляют себе воинов Красной Армии, — которые разгромили иностранных интервентов и своих «золотопогонников» — в буденовках, с петли­цами, «кубиками», «шпалами”, «ромбами», а тут — на тебе! — увидят традиционные русские погоны! На таких крутых поворотах не исклю­чены всякие неожиданности, — настораживал Самохин, смахивая тряп­кой копоть с изображения красной звезды на боковой стенке башни.

    Капитан Мотыльков поднялся со скатки брезента, на которой сидел, строгая ножиком палочки для флажков, иобрушился на товарища, как на школьника:

—   Тебе, Саша, толком разъясняли, что мы сменим красноармейскую форму на польскую.

—   Вряд ли это разрешит проблему. Останется твой пензенский диалект.

    Мотыльков снизил тон, попытался вразумительно разъяснить:

—   Зачем о поляках тревожишься? Раз приглашают, стало быть, уважают нас. Ты о себе подумай.

—   И о себе можно, — как бы соглашался Самохин. — Попробуй в составе танкового экипажа, сформированного из вчерашних гражданских людей добиться в бою превосходства над профессиональными гит­леровскими убийцами, которым уже нечего терять!  Неясно и другое… Завяжется схватка у входа в гитлеровскую берлогу. И вот, откуда тебе, инструктору, будет сподручнее передавать новобранцам в ата­ке свой боевой опыт — сидя на броне десантником или втиснувшись в танк?

—   Обстановка подскажет.

—   Тебя не беспокоит то, что к недостаточной обученности, натренированности прибавятся языковые, политические трудности? Столкнемся с представителями различных социальных слоев, с фанатиками-католиками… Там, где прольется кровь, все наслоения тя­желого прошлого выползут наружу. Кого будут винить в возможных неудачах? Не тебя ли, инструктора?..

    Мотыльков затянул туго ремень, коснулся портупеи, сдвинул на правый бок кобуру, свернул в трубку сигнальные флажки и решитель­но вложил их в футляр:

—   Советские добровольцы громили фашистов в составе интернациональных бригад в Испании и не страшились трудностей.

Моторный подошел к борту танка, открыл ящик ЗИПа и, глядя внутрь, рассуждал:

—   Обстановка вынуждала нас действовать при танковом оружии по-всякому. Бывало, в бою оставался из экипажа всего лишь один танкист, но машина не замирала. Такое однажды случилось и со мною. Правда, я не был совершенно одиноким. Мы вдвоем — с машиной — отражали вражеские атаки… А теперь, разве плохо, что наша танко­вая семья увеличивается?

—   Какая разница, где бить фашистов? — оживился Троян. — Раз вместе с нашими войсками начнет воевать еще одна армия, то ясно, что быстрее разгромим врага. Какие могут быть споры?

—   Меня всегда интригует малоизвестное, загадочное. — Мотыльков потер ладонь о ладонь. — Хочется проявить себя на неизведан­ном. Вот облачусь в польский мундир, сфотографируюсь, пошлю кар­точку своим…

—   После Шалы ты особенно стал держать хвост пистолетом. А другую шалу забыл? — съязвил Самохин.

    Лицо Мотылькова покраснело. Он смутился, вначале подумав, что Самохин имел в виду только деревню Шалу. Вспомнились снега и болота, кровопролитные бои, где он вырос от заряжающего до командира танка. Но больше всего в тот момент он боялся разговора о событиях в прибалтийской шале. И он сказал:

—   Саша, достаточно критики. Война идет к концу. Враг отступает. Как навалимся на него вместе с соседями, быстро лапки квер­ху поднимет.

—   Ну и залихват ты, Гера! — не выдержал Троян. — С таким легким подходом к славе можно и ославиться. Считаю, что поскольку есть решение об оказании помощи дружественной стране оружием и специалистами, то нечего тут вдаваться в обсуждения.

    Изнутри танка послышался бодрый баритон, по-волжски окая:

—   «Висла», «Висла»! Я – «Волга». Как слышишь? Прием… Доб­ро. Понял правильно… Теперь делай, как я… Так, так, ребята… Не отставать от «Урала»!.. — Из люка показался над башней старый, в подпалинах танкошлем. Обладатель баритона продолжал, все боль­ше сглаживая различие в произношении о и а. — Радист Постерунковый — ко мне. Познакомлю с особенностями работы на модернизиро­ванной рации.

    Новичок-радист проворно юркнул в танк. Баритон с увлечением разъяснял:

—   … Это устройство посылает в эфир слова и на русском и на польском языках…

    Наступил январь сорок пятого. Выпал снег — чистый, глубокий. Затем ударил мороз. Стояли светлые морозные дни.

    Из ворот военного городка выезжали новые танки Т-34,

ИС-2… Они направлялись к железнодорожной станции.

    На тротуарах узкой улицы теснились толпы местных жителей. Земля гулко вздрагивала, позванивали стекла в окнах деревянных изб. Раздавались возгласы восхищения. Особенно ликовали мальчиш­ки:

—   Ого, какая силища идет!

—   Гляди-ко, на конце ствола орудия — какой-то набалдашник.

—   Это чтоб грознее было.

—   Тоже мне танкист выискался. Из этого утолщенного дула мож­но расшибить любого фашистского «тигра”.

—   Смотри! Из одного люка выглядывает танкист в советской форме, а из другого — в польской.

—   А на башне — орел!

    Молодой танкист в темно-синем комбинезоне высунулся по по­яс из люка. Обратился к юным провожатым:

—   И не обычный орел, а белый, без короны, клювом обращенный на запад, против фашистов. Это герб новой Польши. Понятно?

—   Ясно. Теперь эта птаха долбанет по бешеному Гитлеру, — слышался радостный голосок.

    Шли танки с красными звездами и белыми орлами на башнях. Тан­кисты не успели нанести на все машины новые отличительные знаки.

    Троян, следивший за погрузкой машин на железнодорожные плат­формы, заметил стоявшему рядом поручику:

—   Со стороны не понять, какое подразделение грузится — советское или польское.

—   Это с одном стороны, а с другой — все ясно и логично: белый орел определил свой путь при свете красной звезды. |

    На станцию стали прибывать тяжело груженые транспортные ма­шины. Среда них выделялся светло-зеленый кузов «скорой помощи».

—   А это кто так увлекся демаскирующей живописью? — спросил капитан Троян, показав на разукрашенный кузов с ярко выделявшим­ся звездой, орлом и красным крестом.

Санитарный фургон остановился. Открылись задняя и боковые дверцы. Появились девушки. На капитана и поручика посыпались вопросы, просьбы:

—   Почему нас собираются грузить не с танкистами, а с тыла­ми, в хвосте?

—   Котелки и ложки выдали, а оружия никакого…

—   Хотим поближе к первой лини, а не среди обозников.

    Хотя внешне девушки казались одинаковыми — в серых шинеляхи шапках-ушанках — глаза Трояна сразу встретились с глазами Милославы. Но только на мгновение. Его взгляд тут же стал ощупы­вать внешний вид машины. Девушка взволновалась, часто задышав — он больше всего интересовался машиной? Но тут же взяла себя вруки.

—   Знаки на кузове — моя работа. — В ее тоне звучало оправ­дание. — Наверное, вначале нашего пути так надо. А когда будем приближаться к передовой, я лишнее уберу, оставлю только крас­ный крест.

    Она вылезла из машины, подошла к Трояну, поздоровалась с ним за руку и, наклонившись к уху, доверительно сообщила:

—   Наш медсанбат сформирован еще не полностью. Санитарок хва­тает, а вот медсестер недостает.

—   Придется вам в пути, на территории Польши, продолжать вербовку… Мы вынуждены будем даже боевые подразделения доукомплектовывать во время остановок, — сказал Троян, шагнув вместе с девушкой в сторону от машины. Вглядываясь вперед, где образовалась «пробка», он сбивчиво продолжал: — Трудно… Но в трудностях — романтика. День на день не похож…

—   А верно поговаривают, что нас догонит воинский эшелон, из которого мы получим недостающие медицинские инструменты, медика­менты и даже пополнимся медсестрами?

—   Не слышал, не знаю, — боялся радоваться Троян. Он стал рас­сматривать черные дымы, белые испарения, клубившиеся над обширной территорией станции. Ибудто найдя там подтверждение своим мыслям, рассудительно произнес: — Возможно.

—   Конечно… — надеялась Милослава.

    Воображение Трояна раскрывало значение слова «возможно» по-своему. Ему уже виделся на подходе к станции поезд с красными крестами на вагонах, а в одной из дверей — силуэт Вали.

    На железнодорожных платформах вновь сформированного воинско­го эшелона — оживление, возгласы:

—   Идет! Идет!…

—   Какая красота! И сила…

    Все залюбовались паровозом ФД, который плавно подходил к платформам с танками.

    Кто-то с восторгом произнес:

—   «Феликс Дзержинский» помчит нас вперед, на разгром врага!

    Из санитарного фургона доносилась песня:

 

                …jedna droga my wszystkie i dziemy… 

                …одной дорогой мы все идем…

 

                          6

 

—   Отставить! Повторить!.. — потребовал техник-капитан Моторный.

    Тридцатьчетверка перед выездом на колейный мост, клюнув носо­вой частью, остановилась. В открытом люке показалось недоуменноелицо механика-водителя. На потном лбу лоснилась маслянистые маз­ки. Мятая конфедератка — набекрень.

    К танку подошел капитан Троян. Дружески поздоровался с Моторным и спросил:

—   Что, Ваня, как ни стараешься, не получается?

    Капитан имел в виду то, что инструктор Моторный опасалсяпустить обучаемого механика-водителя с ходу на колейный мост.

—   Да, Петро. — Моторный развел руками.  — Бьюсь, как рыба об лед, а в отведенное время не укладываюсь. Засветло не успев пропустить новичков через мост.

—   Надо успеть. В этом прифронтовом лагере боевая учеба бу­дет продолжаться недолго. Как только прибудут радисты — вперед!

—   А ты почему подал команду «Отставить!”?

—   Потому что новобранец вел машину неуверенно, зигзагами, свалил бы ее с колейного моста.

—   А почему водитель без танкошлема, да с открытым люком?

—   Говорит, что не видит ориентира. Из-за гула мотора не слышит меня. Но главное, по-моему, плохо понимает по-русски.

—   По-моему, главное то, что ты, Ваня, по уши влюблен в свою тридцатьчетверочку. Боишься, что новичок ее покорежит, подкрылки помнет. Но ведь это меньшее зло, чем недоученный тобою водитель пойдет в атаку с открытым люком. Право, Ваня, ты — как узкотехнический спец… Сойдет танк с колеи, пусть экипаж сам устраняет последствия неудачи. Сам знаешь, что когда воз ломается, казак ума набирается.

—   Все это верно, Петро. Но штатного экипажа в танке еще нет.

—   Ты отвечаешь за подготовку механика-водителя. Вот и научи его… Через тридцать минут я забираю твои экипажи на стрельбу. Самохин и  Мотыльков уже уехали на полигон. Бегу, Ваня. Будь здоров!

    Моторный, не теряя времени, подошел к танку. Сел на место механика-водителя /тот пересел на сидение радиста-пулеметчика/.В руках капитана машина вздрогнула, словно живая. Зарокотал дви­гатель.

—   Показываю и рассказываю… Вот выжимаю педаль… — начал он. И закончил на противоположной стороне колейного моста слова­ми: — Теперь поменяемся местами, и делай, как я!

    Механик-водитель надел танкошлем, занял свое место, припал глазами к смотровому прибору в крышке закрытого люка и повторил в точности все манипуляции упражнения, показанное капитаном.

    Троян в сумерках возвращался со стрельб. Возле развалин кирпичного дома он услыхал требовательны девичий голос:

—   Сюда носилки! Здесь «раненый» танкист. Падай, Марыся, на кучу кирпичей — ты «убита».

    Он узнал голос Милославы. Она за обедом просила его придти к развалинам школы, где будут проходить занятия подразделения медсанбата. Остановился, подумал и опять зашагал своей дорогой.

    Вечером проводились классные занятия. Обстановка в лагере изменялась — учителя становились учениками. Советские военные специалисты садились за учебники, тетради и штудировали польский язык.

    Троян, получив пятерку от руководительницы группы Миросла­вы Ясинской за устный перевод на польский текста из брошюрки «Памятка солдату в наступлении» остался на беседу.

    В светлице было полно военнослужащих — поляков и русских.С воспоминаниями выступила Милослава. И вот что записал Троян в своем, дневнике:

    … Через двое суток он зашел ко мне и, улыбаясь, стал рассказывать, как «помогал» фашистам искать «неуловимого чеха” — то есть самого себя. Показывал неуклюжие описания своей особы, геббельсовские фальшивки, которыми его снабдили гитлеровцы. Забрал со скла­да оружие, документы и ушел. Долго не появлялся.

    Так вот вечером когда бушевала метель, Новак ввалился в нашу квартиру с черного хода, весь запорошенный снегом. Отдышался, разделся. Сел на диван и принялся помогать маме наматывать клубок ниток. Шутил, рассказывал забавные истории.

    Под конец стал озабоченно поглядывать мне в глаза. Потом открыл форточку и, словно принюхиваясь к воздуху, который струился в квартиру вместе со снежинками, сказал:

—   Мой долг предупредить, что пани Милославе надо быть сегод­ня крайне осторожной. Лучше всего следовало бы сейчас же уйти из дома.

    Я испугалась. Задрожала, надела теплую кофточку. Затем… по­спешно разбросала свою кровать и начала готовиться ко сну, намеревалась спрятаться от беды в ворохе перин.

    И вдруг в дверь постучали. Яростно залаяла соседская собака. Удары повторились.

    Новак повернулся к черному ходу.

—   Милослава, бегите со мной, — предложил он.

    Я не решалась бросить маму. А точнее, потеряла способность здраво соображать. И отказалась. Нырнула в мягкие пуховики.

    Мама срывающимся голосом  бормотала

—   Свенты Езус, сохрани и помилуй нас. Успокойся, моя цуречка (дочка). Это отступающее войско. Солдаты стучат — наверное, голодные, попросят есть.

    Она переселила страх и направилась в  сени. Я порывалась бежать за Новаком.

    Тем временем дверь с треском упала. Я закрылась с головой периной. Но сделала щелку, чтоб краешком глаза следить за событиями в комнате.

    К нам ворвались двое. Один длинный верзила с автоматом наизготовку, обшарил все углы, раскрыл постель. Сначала испуганно отшатнулся назад, а потом приказал мне выйти на свет. Бесстыжими буркалами осмотрел меня, одобрительно причмокнув своему компаньону.

—   Немедленно собирайся! — близоруко поднес он к глазам кар­манные часы.

—   Куда?..

—   На работу.

    Я знала, на какую «работу» обычно уводилигитлеровцы молодых  девушек. Немало было случаев, когда даже несовершеннолетних находили замордованных в заброшенных домах, сараях, канавах.

    Я продолжала сопротивляться. Длинный фашист дал очередь из автомата в потолок. Затем поднес к моему  носу дымившейся ствол:

—   Понимаешь, чем пахнет?

    Второй — маленький, в женском платке, с обмороженным носом — дулом пистолета сдвинул на моей груди комбинашку, поводил по голому телу ледяной сталью и прогнусавил:

—   Что, зимно? Выходи скорее, согреешься…

Мама, по своему простосердечию, кинулась было в ноги насильникам. Умоляла взять ее вместо меня. Длинный бандит злобно загоготал, маму, отбросил пинком кованого ботинка в угол и шагнул ко мне. Рванул за руку, да так бросил к выходу, что я ударилась голо­вой о дверной косяк и рассекла себе висок. Пока мама перевязывала рану, я успела сунуть ноги в комнатные туфли, накинула на плечи старый халат.

    Как очутилась на улице, где потеряла обувь, как у меня появилась дерзкая мысль одурачить врагов — ничего не помню.

    Гитлеровцы увлекали меня за руку. Я уже не могла упираться.

    Когда задумала вырваться из фашистских лап, неизвестно отку­да появились силы. Стала увереннее шагать, не сгибалась под поры­вами метели. Босые ноги перестали ощущать холод.

    У меня появилась смелость обратиться к своим мучителям:

—   Зайдемте к моей сестре. У нее обуюсь, оденусь… И вы по­греетесь.

—   Сколько лет сестре?

—   Семнадцать, — сорвалось с языка.

—   Где она живет? — низенький аж подскочил от радости.

—   Здесь,- показала на первый, попавшийся на глаза дом.

    Гитлеровцы согласились. Мы свернули в чужую калитку, подня­лись на крыльцо. В моей голове просветлело — будто стала вырисо­вываться надежда.

    На стук в дверь никто не ответил.

—   Боятся, — сказала я и наудачу, экспромтом предложила фашистам: — Вы продолжайте стучать вот так, — продемонстрировала своими окоченевшими пальцами. — Это наш условный сигнал, а я подойду к окну, скажу сестре, чтоб не трусила, быстрее открывала. Она узнает голос, увидит меня и сразу откроет.

    Гитлеровцы не возражали.

Я бросилась за угол, перемахнула через забор, угодила в какую-то яму, рассекла в ней ногу обо что-то железное и помчалась, что было духу домой. Ветер, казалось, помогал мне бежать. Вдо­гонку засвистели пули, Я инстинктивно падала, отползала в сторону и опять срывалась с места.

    Возле своего дома остановилась. Соображала, куда свернуть.

    Решилась податься влево, через огороды, по задворкам. Сделала большой круг и через какое-то время приблизилась к своему порогу. Осторожно царапнула пальцем в окно. Мама узнала, сразу же откры­ла дверь и схватилась одной рукой за грудь, второй — за двернойкосяк. В комнате свалилась без памяти.

    Очнулась в постели. Перед собою увидела Новака. Он принес какие-то баночки, бутылочки с лекарствами и спас меня от простуды.

—   Не оглядывайтесь так тревожно, — успокаивал чех. — Презрен­ных насильников уже нет на этом свете. Извините, ночью я плохой стрелок. Не решался нажать на спусковой крючок до тех пор, пока вы не свернули за угол дома. Сегодня ухожу к себе, на родину. Мое инкогнито здесь открыто.

    Прощаясь, Новак предсказал в моей судьбе такое, с чем я тог­да категорически не соглашалась. Теперь начинаю понимать, что он умел заглядывать в будущее и был прав.

    После продолжительной паузы кто-то в светлице тяжело вздох­нул:

—   К сожалению, ночь фашистской оккупации еще для многих наших девушек продолжается.

    Первым поднялся подпоручик с красно-белой повязкой на рукаве.

    И в это время с улицы донесся тревожный сигнал сбора.

    Дежурный скомандовал:

—   Всем — в свои подразделения!

    Трояну было по пути с Милославой. На ходу они переговарива­лись.

—   Наверное, сегодня предстоят ночные тактические занятия, — предположил Троян.

—   Если вы говорите о сегодняшней ночи, то, я собиралась при свете коптилки еще раз проштудировать свои конспекты — ведь завт­ра сдаю экзамен на звание медсестры. Так что по народному обычаю пошлите меня к черту. Говорят, это поможет при сдаче экзаменов.

—   В таком случае, ни пуха, ни пера, — добросердечно сказал Троян.

 

                          7

 

    Прифронтовое шоссе…

    Широкое, хорошо укатанное полотно словно подметено веником.На обочинах сугробы курились дымчатым снегом. Февральское небо за­волакивали густые, серые облака. Погода стояла мягкая, безморозная.

    Грузовые машины то и дело проносились со скрипом и свистом к фронту и обратно.

    Троян облюбовал себе транспорт с одиноким водителем за рулем. «Проголосовал». Водитель остановился и Троян сел в кабину. Попут­ная машина шла как раз к новому месту службы.

    Дорожные размышления были невеселыми. Грустно вдали от Роди­ны расставаться с боевыми товарищами. Вдобавок — переписка нару­шилась. В связи с переходом в Войско Польское письма приходили нерегулярно, с задержками. Из газет узнал, что друг детства Кос­тя Гридин воевал где-то южнее Варшавы. Только перед самым отъез­дом получил от него лаконичную открытку, из которой стало извест­но, что Надя — избранница Кости — перемещается скачками «по следам танковых гусениц». Это обрадовало. Ведь Надя и Валя — подру­ги, с одного котелка едят. Значит, Валя — где-то на подходе.

    Что ждет впереди? При вручении командировочного предписа­ния — на этот раз заверенного печатью с изображением орла — стар­ший начальник предупредил, что среди новых ближайших сотрудников не будет ни одного русского. Удастся ли освоиться в необыч­ной обстановке? Не придется, ли познать участь «белой вороны»? Хватит ли умения, сообразительности, чтобы найти себя на не­знакомом месте?.. Эти и многие другие вопросы не давали покоя.

    Машина прибыла к месту назначения. Энергичный, молоденький поручик с красно-белой повязкой на рукаве сопроводил Трояна в приемную начальника одного из управлений 2-й Польской Армии.

    Троян шагнул в кабинет. Отдавая честь, доложил:

—   obywatebupulkowniku! (Гражданин полковник!) Представляюсь в связи с назначением на дол­жность инспектора управления по бронетанковым войскам.

    Начальник управления — в новом, хорошо сшитом мундире, под­тянутый, в пенсне, с худым лицом, измятым не менее как пяти десятью годами жизни — встал из-за стола и двинулся навстречу:

—   Witamytowarryszumajorre!(Здравствуйте, товарищ майор!) Очень рад, что в наше управление прибыли вы, молодой, но уже заслуженный советский офицер. Теперь у нас будет хороший контакт.

—   Буду стараться помогать в работе по обмену боевым опытом.

—   Наше управление создано заново, совершенно на пустом месте. Нет nastepstwa, как сказать по-русски? Трудное слово… преемственности, — перевел Троян.

—   Да, да! Преемственности, — осилил полковник длинное слово, сделав, однако ударение на предпоследнем слоге — по правилу польского языка. — Плохо то, что никто из состава наших сотрудников не работал в подобном  воинском  учреждении.

—   Для меня армейский аппарат — тоже неизведанная высота. Из линейной танковой части скачок в управление общевойсковой армии — коренное изменение в службе.

—   Что ж тогда говорить мне, сугубо гражданскому человеку? Я до этого был… Но почему мы стоим? Садитесь, — спохватился полковник. Взял с пепельницы коротенькую трубку, затянулся ароматным табачным дымом, усадил гостя на стул и сел против него. Начал рассказывать о себе.

    Однако его поминутно отвлекали. То телефонные звонки, тосекретарша и торопливые офицеры с бумагами. Едва заметные подергивания мускула на лице, тактично сдерживаемые гримасы свидетель­ствовали с том, что жизнь полковника в прошлом была полна тревог, волнений, передряг, и в настоящем требовала от него сразу решать новые сложные проблемы, проявлять заботу о людях, вникать во все мелочи «текучки».

    Трояну становилось неловко. Казалось, своим оторопелым видом он как бы невольно обращал на себя внимание старшего началь­ника. И чувствовалось, что полковник, несмотря на занятость, весь был поглощен тем, чтобы помочь новому сотруднику освоиться на но­вом месте.

    Стараясь как-то ослабить внимание к своей особе, Троян заме­тил:

—   Советские офицеры очень довольны условиями, созданными дляработы во вновь формируемых частях и подразделениях. В основном все военные специалисты вполне акклиматизировались в новой среде. Многие, — например, волжане, москвичи — говорят, что порой создается впечатление, будто приходится обучать военному делу не иностранцев, а новобранцев с Украины, Белоруссии.

—   Что вы можете сказать о наших людях — военных, гражданских?

—   Мои наблюдения… — с затруднением Троян подбирал слова, — должно быть, еще не отличаются глубиной… Прежде всего, в гла­за бросается огромный патриотический подъем. Все поляки горят желанием быстрее очистить свою отчизну от врага. Каждый стремится лично присоединить свой толчок к тем ударам, которые наносит Красная Армия по гитлеровцам. Военнослужащие горячо поддерживают Манифест ПКНО (Польский комитет национального освобождения) от 22 февраля 1944 года.

    Полковник согласился. Одновременно на его лице мелькнулатень, которая предшествовала словам:

—   К сожалению, в стране есть еще люди, готовые до сих пор выполнять указания своих  «лондонских mocodawcow», то есть доверителей, несмотря на уроки варшавского восстания… — и он под­робно рассказал о действиях лесных банд. — Вам не приходилось сталкиваться с людьми «из лесу»?

—   Непосредственно нет, но с влиянием реакционного подполья, кажется, да. Как-то наша машина остановилась в деревне. Польские солдаты направились к колодцу. Их вскоре обступили гражданские. Завязался оживленный разговор. Стоило мне выйти из кабины, как после чьего-то предупредительного: «Rosjanin»(Русский)  некоторые местные жители стушевались. Беседа не затихла, но чувствовалось, что с моим появлением возникла какая-то скованность. «Вы – инструктор в нашем Войске?» — спросил меня поляк с выправкой кадрового во­енного. Мой ответ он до конца не выслушал. «Коммунист?» В интонации вопроса, однако, преобладало утверждение. Я сказал, что война против фашистских захватчиков вынудила надеть военную форму не только коммунистов. «Ныне, слава богу, все честные люди сообща выступили за правое дело», — недавно высказал свое удовлетворение наш дорожный попутчик ксендз из Кракова. Кстати, он интересовался, можно ли поступить на службу в Войско Польское. Наш со­беседник с выправкой военного спросил в упор: «Что будете де­лать с костелами?» «А какое отношение может иметь Войско к религии?» — ответил я вопросом, взглянув на польских военнослужа­щих. Плютоновый — бывший рабочий из Лодзи — горяче включился в разговор и разъяснил гражданским, что в Манифесте ПКНО говорится о введении в стране демократических свобод,  в том числе свободы веры, совести. Постепенно лица крестьян светлели. Но я понял, что «русский», «чужая военная форма» настораживает некоторых поляков.

—   Почему «cudzy»?  Эта военная форма принесла полякам освобождение, — сказал полковник.

—   Ze  wschodu, aktosczekatzzachodu (С востока, а кто-то ждал с запада) четко произнес Троян.

—   Это верно. Мы стараемся здесь, в Польше, выбить почву  из-под ног «лондончиков»… Впрочем, вы хорошо говорите по-польски, почему бы вам не сменить форму одежды?

—   Опасаюсь случаев, когда могу очутиться в ложном положении.

—   Ко мне, человеку в мундире польского майора, могут обратиться местные жители с самыми разнообразными вопросами. Не исключены, и досадные недоразумения. Своим нечистым выговором, слабым званием местных обычаев, традиций, я вызвал бы у какой-то части польских граждан недоумение или даже разочарование.

—   Тоже своего рода логическая настороженность, — усмехнулся полковник. — По-моему, вы неплохо подготовлены. Конечно, единая форма — вещь хорошая, но не это главное. Решайте сами. Советую быстрее преодолеть свои опасения. Вам уже хорошо известны особеннос­ти нашего развития… Предполагаю, что вас озадачивает многопар­тийность в нашей стране. Политические партии имеют своеобразные программы, ведут пропаганду своих идей. ППР — основной, организо­ванный отряд польского рабочего класса и всего народа. Она — инициатор создания Войска Польского. Однако в воинских частях нет пар­тийных организаций. Ни одна из разрешенных в стране политических партий не создает в Войске своих органов. Мы считаем, что это об­стоятельство облегчает нам проведение с военнослужащими воспита­тельной работы, способствующей укреплению дисциплины и единства.

Межпартийная борьба в подразделениях ослабила бы сплоченность сол­дат, отвлекла бы их от выполнения воинского долга. Между тем, пепеэровцы невольно «выдают» себя — не жалеют ничего, даже своей жизни, в служении делу народа. Мы проявляем терпимость к верующим, которые в свободное от службы время отправляют религиозные обряды. В Войске есть выходцы из старой армии, перебежчики из ар­мии Андерса… Некоторые изних поглядывают в лес. Таких людей мыстремимся удерживать, перевоспитывать. Вам, коммунисту, придется учитывать особенности и своеобразные трудности становления нашего Войска.

Нелегкая задача — придерживаться на деле партийной линии, не называя ее партийной.

Главное тут не ярлык, сущность. Мы исходим из тактических соображений, из высших интересов сплочения всех демократических сил для успешного завершения борьбы с врагом. Своеобразный подход к партийной работе диктуется такой гуманной целью как достижение единства всего народа. Следовательно, не шуметь о партийности, а больше делать по-партийному…

    В дверь постучали. Зашла девушка в военной форме.

—   Инспектор управления поручик Аня Фурманская, — отрекомендовал ее полковник.

    Троян познакомился. Черноволосая, смуглая, она с пылом студентки-старшекурсницы докладывала начальнику управления содержа­ние памятки военному водителю колесных машин.

    Зазвонил телефон. Полковник снял трубку. Переговорил и обра­тился к Трояну:

—   Извините, товарищ майор. Меня вызывает генерал. Прошу помочь Ане до конца отредактировать составленный ею текст, чтоб его можно было размножить типографским способом. Да, и отредактируйте вот этот текст, — протянул он машинописный лист. – Этопоздравительная открытка, адресованная советским специалистам в связи с 27-й годовщиной Советских Вооруженных Сил. В тексте усилить положение о том, что польский народ в день 23-го февраля воздает почести Красной Армии, сильнейшей армии мира, которая принесла нам свободу и помогла возродить Войско Польское. Мы ни­когда не забудем жертв, понесенных в боях за освобождение нашей страны советскими товарищами по оружию…

    Оставшись вдвоем, Троян и поручик Фурманская, наряду с об­суждением текстов, говорили каждый о себе. Аня рассказала, что она родом из Львова, готовилась стать историком — помешала вой­на. Во время гитлеровской оккупации чудом уцелела, о родителях ничего не знает. На военную службу ушла добровольно. Говорила по-русски неплохо, с заметным украинским акцентом. Речь твердая, убедительная. Чувствовались знание основ военного дела, особен­ностей обстановки в Польше.

    В кабинет вошел второй работник управления капитан Лущак — немолодой человек, с несколько грустными, задумчивыми глазами.— Czotem! — произнес он густым баритоном и на безукориз­ненно чистом русском языке добавил: Привет! Или более созвучно переводится это-приветствие, с подчеркнутым уважением: бью челом!

    Он встретил Трояна так, будто знал его давно.

—   Мне не совсем ясна здесь одна фраза — обратился Троян к капитану. — Вот слово rodacy звучит как-то по-домашнему. Аня переводит его совсем по-иному…

—   Rodacy соответствует трудно произносимому для поляка длинному и весьма емкому русскому слову «соотечественники».

Аня по-мальчишески торжествующе улыбнулась Трояну.

—   Вы, товарищ капитан, в совершенстве владеете русским языком. Верно, жили в моей стране? — полюбопытствовал Троян.

    У капитана Лущака как-то резче обычного обозначились на лбу складки кожи. Его так и подмывало сказать, что он родом с Украины, что они с Трояном были бы «rodacy«, если бы в бурном 1919 году семья Лущаков не переехала с Днепра на Вислу и, если бы в сентя­бре тридцать девятого он не был схвачен красноармейцами во время попытки с санационно настроенным польским офицером взорвать мост на пути движения советских войск в Западной Украине. Как он ни старался себя пересилить, концовка этих воспоминаний далась ему с трудом:

—   Моя судьба сложилась так, что я попал в плен Красной Армии.

    Наступила неловкая пауза. В это время в кабинет гурьбой вошлисотрудники управления. Капитан Лущак представил советского майора. Знакомство состоялось просто, без церемоний. Новые товарищи произвели отрадное впечатление.

    Дружеская беседа длилась более часа.

    Высокий, симпатичный поручик Кел, с русыми вьющимися волоса­ми, выразительными крупными глазами, спохватился:

—   За что мы голодом морим нашего дорогого майора? Предлагаю немедленно всем отправиться на обед.

—   Да, захлестнули разговоры. В столовой уже вторая смена заняла места, — собирала Аня бумаги со стола. — Вот так гостеприимство.

—   Гостеприимству, хлебосольству надо поучиться у русских, украинцев, — заметил капитан Лущак. — Я бывал в Англии, Франции, Германии и могу сравнить…

—   На обед стройся! — пошутил Кел. — Слово чести нас ждут отличные блюда…

—   …из советских продуктов, — уточнил Лущак.

—   …приготовленных нашими поварами.

    В столовой было полно народу. Свободных мест не оказалось.

Троян чувствовал на себе взгляды десятков пар глаз, отчего терялся. Не знал, куда деть шапку. Выручила Аня — нашла для нее гвоздьв стене. Взяла гостя под руку, увлекла к окну и стала расхвали­вать живописный вид за ним. Они не заметили, как очутились перед столиком, недоумевая, куда девались те, кто обедал за ним.

    Майора Трояна отвлекли необычные для столовойзвуки. Осмотрелся. Оказалось, что военные, входя в помещение и выходя из него, излишне чеканно, подчеркнуто отдавали честь. Каждый, шагнув с порога, гулко стучал сапогами об пол и звонко ударял каблука­ми, останавливался, принимал стойку «смирно», бойко вскидывал ру­ку к головному убору с вытянутыми к виску двумя пальцами. Особен­но усердствовала молодежь со шпорами.

    Капитан Лущак объяснил Трояну:

—   Вы не подумайте, что все эти «строевики» — кавалеристы. Кроме некоторых офицеров, у нас многие писаря раздобыли где-то шпоры и не упускают случая, чтоб не блеснуть этаким службистским вывертом, сопровождаемым приятным, как им кажется, малино­вым звоном. Этот звук задевает у иных чувствительную струну. Для  них шпоры звенят, подобно эоловой арфе. Что ж, то, что способству­ет дисциплине, укреплению военной гордости, мы не отвергаем.

—   Зал для приема пищи превратили в строевой плац, — с иро­нией заметила Аня.

—   А мне нравится, — сказал сосед, веснущатый подпоручик. — Я, как только облачился в военный мундир, так первые два дня то и делал, что представлялся своим друзьям, знакомым.

    Капитан Лущак дружески обратился к Трояну:

—   Русские правильно говорят, что о вкусах не спорят. В нашей же конкретной обстановке надо понимать молодежь — она с большим старанием и рвением принимается за службу в возрожденном Войске.

    К столу подошла официантка, шутливо эскортируемая поручи­ком Келом. На подносе сверкали бокалы с вином.

—   Прошу, в честь гостя, — вежливо кивнул он на бокалы. Шепо­том Трояну добавил: — Вы не подумайте, что мы часто увлекаемся таким элегантным сервисом. Сегодня счастливое исключение.

    Троян искренне удивился:

—   Никогда не думал, что в полевых условиях может появиться столь изящная посуда, наполненная, как видно, далеко не простым напитком. Обычно солдатский обед умещается в котелке и в крышке к нему.

—   Так и у нас… — объяснял Лущак, — Но… Наши традиции принимать гостей ничем не отличаются от русских.

—   Кое-кто старается обогнать их, — с юмором вставила Аня.

—   Не перенимать же нам обычаи скупердяя шваба, который ско­рее повесится, чем разорится на кружку пива для близкого родственника, — тоном уязвленного достоинства сказал Кел. — Расчет­ливый колбасник даже свои именины отмечает в пивной, а не дома, и в конце «пиршества» каждый расплачивается за себя…

—   Довольно о традициях да еще с картинками,- прервал Лущак. — Поднимем бокалы за дружбу!

 

                       8

 

    Отправляясь в свою первую служебную командировку, Троян очень обрадовался. Еще бы! Предстояло побывать на местах боев советскихтанкистов, участвовавших в освобождении от гитлеровских захватчиков Южной Польши, и овладевших важными рубежами в Силезии. Там воевал друг детства Костя Гридин. Там же перемещался вслед за войсками Шумский госпиталь. Об этом не раз писал ему Костя. А вдруг выпадет встретится с ним, с Валей !..

    Но главное — служебное задание. И вот Троян, исколесил сотникилометров по территории Польши иСилезии, вернулся в Лодзь, где находился штаб армии. Его записная книжка содержала самые све­жие материалы из боевого опыта советских танкистов. И сразу же бы­ли ознакомлены с этим опытом молодые польские коллеги, благо при­вал врайоне Лодзи оказался продолжительным.

    В этой поездке Трояну не посчастливилось встретиться ни с Кос­тей, ни с Валей. Но он не терял надежды. Главное, был рад тому, что вновь сформированным  частям и подразделениям 2-й Польской Армиина пути кфронту представлялась возможность во время привалов продолжать совершенствовать сколачивание подразделений, доучивать молодых специалистов, знакомиться с новым боевым опы­том Красной Армии.

 

                             9

 

    Эта встреча произошла в лесу, на перекрестке фронтовых дорог.

    Вблизи песчаного карьера возвышалась деревянная будка поста регулирования. Ее тесовая крыша и рядомсвежевырытые окопы замаскированы лапником. От деревьев остались поблизости ободранные ос­колками пни. Молоденькая апрельская зелень еще не могла скрыть следов войны.

    Девушка-регулировщица стояла на обочине крутого изгиба шоссе, которое подходило с востока и поворачивало на юго-запад. По проезжей части, разбитой бомбами и снарядами, двигались к пере­довой колесные машины, тягачи с артиллерией. С юга и северо-вос­тока подступали к изгибу лесные проселки, которые перекрещива­лись и разветвлялись в западном направлении. Над ними темнели об­лака пыли.

    В окрестностях наступило затишье. И только регулировщица по­вернулась к будке, где ее ожидал завтрак, как с юго-востока показался на проселке танк.

    «Видимо, какой-то отставший, догоняет своих. Пропущу, потом позавтракаю», — решила она.

    Когда Т-34 с красной звездой и надписью «Урал” на башне пересек шоссе, регулировщица указала ему флажками в направлении отпечатков танковых гусениц, уходивших в лес. Но танкист норовил свернуть в сторону карьера.

—   Э, нет, брат, не выйдет. Нельзя останавливаться у поста регулирования, — жестами она энергично потребовала от механика-водителя быстрее проезжать по танковым следам.

    Т-34, раздраженно фыркнув выхлопными трубами, выбрался из придорожной канавы, продвинулся по размолотому гусеницами про­селку на возвышение и остановился впритирку к чахлым сосенкам. Поднялась крышка командирского люка. Над башней вырос танкист — стройный, в черном танкошлеме, темно-синем комбинезоне, опоясан­ный ремнями, с полевой сумкой, с планшеткой на левом боку и пис­толетной кобурой на правом. По-молодецки спрыгнул на землю. Отрывисто окликнул механика-водителя. Тот проворно выбрался из своего люка. Оба обошли вокруг машины. Осмотрели, потрогали руками гусеницы, катки. Затек офицер повернулся назад и стал рассматривать перекресток дорог, дальний горизонт.

Должно, парень с характером, — заметила девушка про себя, украдкой разглядывая фигуру танкиста — от хромовых сапог, подполковничьих погон на покатых плечах до сухого, выразительного лица: — Очи сокольи, брови собольи, дьявол… – и ушла в будку. Гордость не позволила слишком долго смотреть в его сторону.

    Через несколько минут с северо-востока показалась колонна танков ИС-2. Регулировщица прервала завтрак. Выходя к дороге, заметила на боковой стенке башни головной машины изображение белого орла, и сразу показала флажками в направлении глубокой  танковой колеи, которая круто поворачивала от будки вправо.

    Механик-водитель тяжелого танка сделал плавный  поворот, стал углубляться в редколесье, постепенно замедлил движение до скорости пешехода. В это время с танка спрыгнул на песчаную обо­чину советский майор — в фуражке с черным бархатным околышем, в габардиновой защитной гимнастерке, темно-синих шароварах-галифе. Остановился возле придорожного столба, к вершине которого приби­та фанерка, вырезанная в виде стрелы и сбуквой W посредине. Проследил за тем, как разворачивались танки в рыхлом песке на­право и скрывались среди низкорослых сосенок. Оглянулся кругом, будто изучал местность. Затем, придерживая правой рукой на боку кобуру с пистолетом, быстрым шагом пересек колею замыкающей машины. На ходу, заметив букетик в кармане регулировщицы, скороговор­кой произнес:

—   Здравствуйте! С первыми весенними цветочками. Спасибо за «зеленую улицу»!… — Хотел еще что-то сказать, но увидев вдали подполковника, побежал к нему.

    И с ходу — дружеские объятия, восклицания.

    Вначале встреча заинтересовала регулировщицу. Но тут, же де­вушка приструнила себя: мол, нечего пялить глаза на незнакомых мужчин.

    С востока двигались новые колонны. Она будто обрадовалась тому, что появилась причина оставаться на посту. Взмахи флажка­ми, острые взгляды, как бы говорили: да посмотрите, наконец, в мою сторону — диктую волю массам таких, как вы. Под взмахами моих флажков снижают скорость, а затем выходят на новые направ­ления роты, батальоны, полки, бригады, дивизии, корпуса… А эти возле Т-34 — ноль внимания. Не иначе, как встретились самовлюб­ленные сухари. Да и ростом оба – «карандаши». Неужели штабисты —тыловики? Пожалуй, верно. Майор вырядился, чуть ли не в парадно-выходное обмундирование. Мимо меня проезжают генералы, но и те в полевой форме. И все-таки, этот круглолицый, высоколобый с тяжелого танка чем-то симпатичен. Может, тем, что с виду добряк, покладистый, В звании майора, а так запросто ведет себя с гроз­ным подполковником. Нет, тут что-то другое. А-а-а! Голос майора показался необыкновенно мягким, каким-то особенным. Вроде, где-то я слушала… — Она устремила вспоминающий взгляд вдаль, на восток. И замерла.

    Смятение девушки нарушил окрик генерала из легковой:

—   Регулировщик, не лови ворон! Задержи самоходно-артиллерийские установки до тех пор, пока не пройдут по шоссе мои машины с белыми ромбами на бортах.

—   Есть! — подтянулась девушка.

    Тем временем возле Т-34 говорили:

—   Чем дальше, тем ближе.

—   А могло быть и хуже, Костя…

—   Нет, воля!..

—   А я говорю: терпение — это умение надеяться…

    Да, встретились земляки, старые сослуживцы Константин Гридин и Петр Троян. В письмах они обсуждали возможности встречи. Однажды во время перегруппировки войск маршрут Гридина проходил мимо танков с белыми орлами на башнях. Тогда он зашел в штаб поль­ской воинской части. Там друга детства Петра не застал. И оставил для него запаску: мол, завтра в десять часов нам выпадает разминуться у пункта W. Я буду перегонять машину «Урал» с рембазы.Выйди к W.

—   Хорошо, Костя, что наша доля нас не цурается. Удачно. Пой­дем, друже, вон туда, на опушку леса, где желтеет песочек бру­стверов. Присядем. Потолкуем спокойно.

    Друзья детства двинулись в обнимку. Выбрали удобное место, откуда, хорошо просматривалось пересечение фронтовых дорог. И потекла теплая беседа.

    Троян рассказал о встречах в феврале прошлого года с Валей, Надей, о жизни девушек, о переписке с родными, о событиях в При­балтике, не упустив и деталей происшествия в окраинном особнячке.Так кривая Геры и на этот раз вывезла, — закончил он.

    Гридин хлопнул ладонью по коленке товарища:

—   Ненадежная, друзья, ваша кривая. На кривую никогда не надейся. Пора уже убедиться, что какие бы ни были неблагоприятные стечения обстоятельств, из них можно выбраться, только проявив силу воли. Меня в этом убедила жизнь в прошлом и в настоящем.

—   Далеко не на все обстоятельства можно повлиять волей, — возразил Троян. — Вот я разве хотел попасть в Войско из новобранцев, где придется инструктировать их в атаке, сидя десант­ником на броне?

—   Что ж, для тебя, поэта, любителя впечатлений, всякой но­визны, эта командировка к друзьям полезна. У них увидишь много интересного. Записывай умело, будет над чем в свое время поработать. А новобранцам в экипажах, скажи, что в трудную минуту боя мы, советские танкиста, придем на помощь — ведь наступать будем бок о бок.

—   Сложность в том, что подразделения и части 2-й Польской Армии еще не полностью сформированы и постоянно находятся в движении. Перед этим маршем я беседовал с нашими военными специалистами.  В тех подразделениях, где инструкторами Самохин и Мотыль­ков — крепкий боевой дух, высокая дисциплина. Там хороший тон задает Саша Самохин. И Мотыльков изменился к лучшему. Правда, в Лодзи чуть не женился…

—   Загружай Геру поручениями. И пиши…

—   Поверь, Костя, что мне здесь не до бумажных ведомостей с анализами загруженности каждого специалиста, не до поэтических упражнений. Не успеваю. Кое-как наладив дела в подразделениях средних танков, я сегодня ночью перешел в тяжелый полк ИС-2. При­ходится изучать новичков во время движения к передовой. Попрошусь у начальства пойти в бой вместе с этим полком. Он считается в Ар­мии тяжелым не только по названию …

—   Мой совет тебе, Петро: не распыляйся по всей Армии и не замыкайся в одном подразделении. Найди оптимальное решение этой проблемы. Убежден, что твое трудолюбие, терпение и на этот раз дадут хорошие результаты. — Посмотрев на часы, Гридин продолжил:

—   Я лично очень доволен, что перешел на строевую работу. Скажу прямо: здесь ты во имя одной цели оду­шевляешь подчиненных единой волей.

    С юго-востока послышался металлический перестук тридцатьчетверок. Показалась голова танковой колонны.

—   Мои подходят, — вскочил на ноги Гридин.

    В это время над ними с пронзительным визгом пронеслись два краснозвездных истребителя.

    Регулировщица шутливо крикнула:

—   Воздух!

    И все трое застыли, провожая взглядами самолеты.

    Вдруг регулировщица встрепенулась. Ее воображение рисовало смутную картину почти четырехлетней давности.

    … Налет на станцию Нежин фашистских стервятников. На вос­ток отправлялся эшелон танкистов без танков. Она сорвала с голо­вы соломенную шляпку и взмахами прощалась с тем, чья песня доно­силась из открытых дверей вагона:

 

                 Повій, вітре,на Вкраіну,

                 Де покинув я дівчину…

 

    «А теперь, — подумала она с гордостью, — я показываю флажками путь танкистам в новых машинах на запад».

    Так землякам и не хватило времени поделиться более обстоя­тельно мыслями, чувствами, о сокровенном.

 

                           10

 

    Троян пробирался через колючие заросли.

    Пыль и дым. Всюду перекрещивавшиеся следы машин, путанные тропинки. Под ногами — ямы, вывороченные с корнем деревья. За­медлил шаги. Не повернуть ли назад? Напряг слух. В сплошном шу­ме выделялся рокот моторов. И двинулся на знакомые звуки. Вот и танковый след. В глинистом песке узнал оттиски траков. Далее, в широких колеях — изжеванные гусеницами тонкие деревца, обломки сухостоя.

    Он обходил весеннюю поросль — боялся примять ее. Пробужде­ние природы в его воображении ассоциировалось с возрождением, укреплением сил народных, боровшихся против фашизма. В недавно сформированном танковом полку Троян видел ростки новых, прогрес­сивных явлений. Теперь важно, чтобы ничто не помешало молодым росткам дать здоровые, ядреные побеги.

    Как-то на большом привале он обратил внимание на подпоручи­ка Сосевича — небритого, сгорбленного, в мятом, загрязненном польском мундире. Пригласил сесть на развалинах вражеского дзота.

—   Вы разочаровались в Войске? — поинтересовался майор.

—   Наоборот, когда услыхал о формировании польской армии, то подал рапорт… Добивался перевода.

—   Что вас так торопило? — насторожился майор.

—   Я поляк. Мой дух рвался до своих. Я, хотя родился в

Бе­лорусии, год учился в советской школе, но желаю участвовать в восстановлении Польши.

—   Вы ведь член ВЛКСМ.

—   Кто это вам сказал? У меня нет билета.

—   У нас ни у кого нет здесь билетов. Перед откомандированием в Войско Польское мы их сдали на хранение. Но и после этого коммунист не перестал быть коммунистом, комсомолец — комсомоль­цем.

—   В наших подразделениях партии не действуют. Зачем упоминать о комсомоле?

—   От вас не требуют упоминать. В вашей личности польские друзья хотят видеть задор и энергию Павки Корчагина.

—   Эта политграмота устарела. Корчагин воевал против поляков, а мы сейчас с ними в дружбу вошли.

    «Вон, оказывается, какой ты фрукт! С опасной гнильцой в ду­ше», — подумал Троян. Хотел вслух возмутиться, но вспомнил о глав­ном: надо настроить этого горе-инструктора двинуться завтра-после­завтра в бой во главе необстрелянных польских солдат.

—   Где вы взяли такое о Павке? Это даже не бабьи сказки… Корчагин беспощадно громил контрреволюцию, всяческих врагов тру­дового народа. Вы, член Ленинского союза молодежи, обязаны сами хорошо разбираться в существе нашей классовой и национальной политики, и умело разъяснять ее товарищам по оружию.

    Лицо Сосевича исказила гримаса, будто от какой-то внутрен­ней боли. Он рывком пересел на ящик немецкой рации,  прошитой на­сквозь, осколками, и бросил:

—   Перестаньте! Хватит комсомольских обязанностей. Надоели там, в России…

—   В какой России. Вы родились и жили в Западной Белоруссии. Зачем быть попугаем и бездумно пользоваться терминологией Запада? Здесь некоторые по-старинке называют Советский Союз Россией и вкладывают в это слово свой своеобразный смысл, который попахи­вает шовинизмом.

    Майор Троян поднялся, отряхнул пыль с себя, отбросил носком сапога в сторону покореженный трофейный микрофон, выпрямился:

—   Каждый наш человек за рубежом родной земли с гордостью произносит: я гражданин Советского Союза!… Советую: заранее подготовьтесь к завтрашнему бою, да так, чтобы на деле показать ново­бранцам, как следует воевать.

    Впоследствии выяснилось, что Сосевич — единственный сын ра­ботника торговли — дружил с поручиком Пущиком, «отставшим” от ар­мии Андерса, когда та уходила из СССР в Иран.

    Пущик — преисполненный напыщенной бравады кадровый офицер, с всегда подчеркиваемым сознанием собственного достоинства, гоно­ра. Имел при себе немало заграничных великолепных вещей, в том числе добротные мундиры, лаковые сапоги, головные уборы, снаряже­ние. Одетый во всем заграничном, он старался подчеркнуть, что оно лучше советского. Завуалировано, а иногда и открыто распростра­нял антисоветские бредни.

—   Пущик — не человек, а тень и эхо Андерса, «лондончиков», — говорил о нем командир танка поручик Чекальский.

… Колонна ИС-2 остановилась. Ее обгоняли советские войска. Троян и Чекальский отошли в сторону, заговорили.

—   Поток сил, направленных против фашизма, подхватил всякий мусор. Но мы не должны ждать стихийного очищения прогрессивного движения. Надо проявлять бдительность, — рассуждал Чекальский. — Мое сердце разрывается от негодования, когда слышу злопыхатель­ские брюзжания некоторых моих соотечественников. В нашем полку есть такие… Как-то поручик Пущик, встретив меня, объявил, что «Плютоновый Валигура с Советами”. И мне сразу стало ясно, чем дышит андерсовец.

—   И как вы среагировали?

—   Старался быть выдержанным. Терпеливо разъяснял. Как же ина­че реагировать? Душа моя поет от радости, когда вижу красноармей­цев в Польше. На ум приходят слова Адама Мицкевича:

 

                Пусть пылают в единстве нашем

                Мысль и сердце пламенем ясным!

 

    Так и хочется закричать во весь голос, перефразируя Маяков­ского: наши слова правда громаду прорвут! Вспоминается прошлое.При пилсудчине страшно было подумать о том, что Красная Армия будет в Варшаве. Прошло время, и она появилась, и с какой благород­ной миссией! Теперь армия социалистического государства стоит на Одере и скоро будет в Берлине. Наверное, далеко не все участни­ки нынешних исторических событий ясно представляют себе размах и последствия тех глубинных преобразований, которые вскоре последуют.

—   По всему видно, что враг не складывает оружие, — сказал Троян. В освобожденной Польше еще живучий довоенный антисоветизм.

—   В старой Польше нередко прорывались слова правды. Мы, молодые поляки, понимали, что наша официальная печать в извращенном виде информировала о жизни вашей страны. И это еще более разжигало у нас желание узнать истину. Приведу любопытный факт. В трудное время безработицы мне случайно посчастливилось разжиться пятью злотыми.

—   И представьте себе: с этими деньгами я больше мучился, чем без них.

—   Стоял вопрос: как их использовать? Я был разут, голоден. Была также необходимость попытаться при помощи денег устроиться на работу. Я же зажал свой «капитал” в кулак и кинулся по книжным магазинам. В одном из них знакомый продавец показал мне книгу польского профессора«СССР и преимущества общественного уклада». Без колебаний я отдал за нее 5 злотых. Прибежал домой. Забрался на чердак и пока её не прочитал, никому не показывался на глаза. Это была первая наша печатная ра­бота, из которой я узнал многое о Советском Союзе. Меня охватило желание найти автора замечательной книги, лично познакомиться с ним, побе­седовать. Мои поиски увенчались успехом. Нашел профессора, попал к нему в кабинет, долго беседовал. В конце аудиенции поинтересовался, не боится ли он так открыто писать о Советском Союзе. Автор развел ру­ками: «Ничего не могу поделать с собой. Моя совесть, честь ученого требует выступать с объективными исследованиями. В науке не может процветать ложь». Я ушел от него под большим впечатлением.

—   Потом я служил в Войске Польском. Знал там немало друзей СССР. Среди истребленных гитлеровцами в Белоруссии одиннадцати тысяч польских офицеров, в числе сотен тысяч патриотов, погибших в спровоциро­ванном Бур-Комаровским варшавском восстании, было много замечательных людей. И в нашем Войске есть здоровый революционный костяк. Надо общими усилиями нейтрализовать пагубное влияние прозападных Пущиков, которые стараются распространять буржуазные идеи среди националисти­чески настроенных людей, пытаются сбивать с толку и такую валаамову ослицу, как Сосевич …

    «Ясно, — размышлял Троян. — На словах Чекальский — член ППР, как впрочем, и Кел, и Мурманская, и Лущак… Сумеют ли они на деле, в бою, подтвердить свою партийность?”

    Да, коммунисты без партийных билетов. Ему вспомнился ноябрь со­рок первого. Тогда в землянке на берегу Волхова во время получения партийного документа ему глубоко запали в душу слова комиссара о том, что коммуниста отличает от беспартийного одно преимущество — быть первым в атаке. Значит, важно не то, чтобы кричать на каждом перекрестке, что в моем нагрудном кармане есть партийная книжка, а то, чтобы в груди пылало сердце коммуниста. Так было во время боев за Ленинград… А как будет в Войске, на Одере, Нейсе?..

    Немолодой поручик Вятрак поразил Трояна откровенным сужде­нием о Советском Союзе и его армии.

—   Бьюсь о заклад, что Красная Армия — лучшая в мире. Великое счастье быть ее учеником, — говорил поручик солдатам.

    Троян нашел случай побеседовать с Вятраком наедине.

—   Первый урок я получил от красноармейцев в 1919 году. Тог­да вихрь событий занес меня в лагерь ваших врагов, которые бесчинст­вовали на Украине, — со вздохом вспоминал поручик. — В бою под Ко­велем усатый красноармеец рубанул меня шашкой, но не добил, сказав: «Живи, поляк! Теперь умнее будешь. Да помни, кто из тебя дурь вышиб и подарил тебе жизнь”. Будь я проклят, если вру! Волна занесла меня белогвардейцем под Варшаву. Честно скажу вам, что в течение всей по­даренной мне красным буденовцем жизни я старался понять его напутст­вие. Места себе не находил, вплоть до прихода Красной Армии. Побывал в Америке, во многих странах Европы, немало читал литературы — хоро­шей и плохой — о вашей стране, много думал… В этой войне я участво­вал немного — в боях за Варшаву. На моих глазах Красная Армия препо­дала всем нам урок воинского мастерства, умения, мужества. Как мне стыдно за то, что я раньше имел несчастье выступать с оружием против этой армии!.. Теперь все мы, молодые и старые польские офицеры го­товы с красноармейской хваткой добивать гитлеровцев в их логове. Вот только бы Пущики не прятались за спиной Чекальских.

    Заканчивался осмотр танков… Заряжающие проверяли укладку боеприпасов, осматривали и прочищали триплексы, оружие.

    Заместитель командира полка по политчасти поручик Брода доложил, что все люди прибыли, материальная часть исправна. Весть о том, что рядом будут действовать тридцатьчетверки подполковника Гридина окрылила поручика /он знал Гридина и Трояна по приграничным боям на Волыни в сорок первом/.

    Группа офицеров собиралась на рекогносцировку. Троян отпра­вился с ней, желая ознакомиться с местностью, характером вражеской обороны на участке предполагаемого ввода в бой тяжелого танкового полка.

    Командиры, передвигаясь от укрытия к укрытию на восточном бе­регу Нейсе, изучали спуски к воде, вражеские укрепления на западной стороне реки. В просветах между рыжими стволами жиденькой сосновой рощи виднелся немецкий населенный пункт. Окраинный домик напоминал Трояну особняк в Прибалтике. Никаких перегруппировок среди гитлеровцев не обнаруживалось. В их обороне царила тишина. Ничто не мешало определить наиболее удобные места для выхода к реке, уточнить ва­рианты возведения мостов.

    Когда Троян вернулся в расположение полка, поручик Брода беседовал с экипажами о Грюнвальде.

—   Победа над Грюнвальдом — это триумф славянского единства в борьбе с тевтонами. В честь этого исторического события недавно в Польше учреждена высшая военная награда «Крест Грюнвальда». В нынешней войне под Ленино и Варшавой польские солдаты совместно с красно­армейцами разбили потомков крестоносцев — гитлеровцев. Теперь нам предстоит решительным ударом добить врага.

    Тусклый круг красного солнца прятался за Ниссой Лужицкой. Окутанное пепельно-мглистой дымкой, оно не освещало вражескую сторону.

    Под тенью хвойных ветвей, стояли польские танкисты. У каждогодерева, куста замаскированы боевые машины, орудия, минометы, штабелябоеприпасов.

    В лесу негромко, торжественно зазвучала мелодия «Роты»:

            

          Nie bedzie Niemec plut nam w twarz,

          Ni dzieci nam germanit.

          Orezny wstanie hufiec nasz.

          Duchbezienamhetmanit!

          Не будет крестоносец плевать нам в лицо,

          Детей наших онемечивать.

          Оружие точим в своих сердцах.

          Пойдем, когда зазвучит золотой рог!

 

    Эта песня возникла в 1896 году, в период преследования поля­ков на территории Польши, захваченной Пруссией. Во второй мировой войне «Рота” стала боевым гимном в борьбе с гитлеровцами.

    Шестнадцатого апреля тысяча девятьсот сорок пятого года.

Бойцы поднялась задолго до рассвета, без сигнала-побудки. Начался митинг.

     Поручик Брода сказал:

—    Нам выпала честь плечом к плечу с Красной Армией умножить традиции Грюнвальда, Пловец, «Псего поля», Вестерплятте и обороны Варшавы, вооруженной борьбы Армии Людовой и 1-й Польской Армии в СССР, которая положила начало возрождения Войска Польского…

    Мы сегодня предъявим счет гитлеровцам за сентябрь тысяча девятьсот тридцать девятого года, за разрушенную Варшаву, за миллионы погибших поляков…

     Вперед, за демократическую Польшу!

     Наступает минута расплаты!

     В выступлении майора Трояна после призыва:

 

—   «Za nasa wolnosc i wasza»!  «За нашу свободу и вашу»!польские слова неожиданно исчерпались, и он невольно перешел на русский язык. Но и это не все. Закончил по при­вычке возгласом: «Ура!» /надо было: «Niechzyje!»/. Смутился, по­краснел.

    И произошло непредвиденное.

    Польские офицеры, под офицеры, рядовые — согласованно, как по команде, подхватили:

—   Ура!!!

    После окончания митинга его окружили офицеры.

—   Польские танкисты ответили на ваш боевой клич восторженно, с подъемом. Это очень хороший признак, — с жаром говорил Чекальский. — Уверен, что они так же и воевать будут. Все готовы за Отчизну в огонь и воду.

 

                             11

 

    Небо с востока светлело.

    На западе, за вершинами леса пряталась вытянутая вдоль горизонта темно-синяя туча. Среди редких деревьев низко стелился туман. Под его покровом тихо несла свои воды Нисса Лужицкая. От реки тянуло холодком. Вражеский берег спорадически обозначался бледными вспышка­ми.

—   Молчит, как волк в засаде, со злобы да с досады только зуба­ми пощелкивает, — произнес кто-то.

—   Не поймешь фрица…- раздумывал другой.

    Зеленым глянцем отливал молоденький остролистный кустарник. Где-то в ветвях берез зашуршали крыльями, запели птицы.

—   Наш курский соловей прилетел сюда, — прокашлялся кто-то вблизи, и показалось из-за гусеницы танка улыбчивое лицо. — Сейчас зачнет своим посвистом сбивать немчуру с ног. Как в сказке про богатыря…

—   Обычно, за таким чистым весенним рассветом наступает по­гожий праздничный денек, — сказал польский солдат.

    Но нет. Этому апрельскому утру на Ниссе не суждено было так идиллистически — безмятежно перейти в солнечный день.

    Загремела советская артиллерия. Самолеты на разных высотах широким фронтом вторгались в воздушное пространство гитле­ровской Германии.

    Поручик Брода из-за открытого башенного люка гневно произнес:

—   Получай сполна, проклятый фашист!

    Поручик спустился на свое сидение и обратился к механику-водителю:

—   Тут под каждым кустом есть кто-то или что-то. Смотри, не

раздави.

—   Так jest! (так точно!) — ответил Плютоновый Валигура, который заняв мес­то механика-водителя, включил первую скорость.

—   Ответственность беру на себя, — вставил инструктор старшина Яворский. Тренирую напарника в спокойной обстановке объезжать опас­ности. Там, где потребуется давить, сам пересяду за рычаги.

—   Смелее и увереннее действуй, Валигура, — слышался голос майора Трояна. — Набивай руку, чтоб потом тебе лоб не набили.

    Правый берег был изрыт окопами. Внизу, за лозняком, угадыва­лась река. То тут, то там из-под маскировки торчали стволы орудий, выглядывали каски. Бодрящей утренней прохлады, как и не бывало.

    Троян направился вдоль переднего края, обошел глубокий овраг, заполненный пехотой, и перед ним вырос из серо-желтой мглы высокий каменный утес. На вершине отчетливо выделялась крепко сбитая, плотная фигура генерала в польской форме. В руках бинокль. Как видно, стекла объектива «прощупывали» на противоположном берегу полосу по­жаров между вертикальным столбом черного дыма и едва приметными крас­ными островерхими крышами вражеского населенного пункта.

    Генерал спрыгнул на землю. Отдал бинокль адъютанту. Взял в руки у связиста телефонную трубку. Кратко переговорил с кем-то. Поправил ремень, вытер платком пот на бритой голове, надел конфеде­ратку, сдвинув ее на затылок. Крупные черты лица обозначились резко, рельефно, он обратился к группе офицеров:

—   Наша артиллерия подавила огневые средства противника на левобережье и переносит огонь в глубину обороны. Из наблюдательных пунктов врага сохранилась одинокая башня в Ротенбурге. Пора… — и отдал распоряжения.

    Шевельнулись маскировочные сети, ветви. Показались десятки и,далее, за оврагом — сотни касок, фуражек с четырехгранным верхом ипястовским орлом над козырьком.

    Солдаты поднялись, выбрались из окопов и ринулись к реке.

    Генерал взобрался на утес.

    Майор Троян оказался рядом с человеком, о котором немало слыхал – перед ним был герой боев в республиканской Испании генерал брони Кароль Сверчевский, командующий 2-й Польской Армией. Прошел великолепнуюшколу в Красной Армии.

    Когда на западный берег стали выбираться бойцы авангарда, сзади раздались тяжелые всплески. Вверх рванулись темные илисто-во­дяные гейзеры. В грохот привычной артиллерийской канонады вклини­лись оглушительные взрывы вражеских снарядов.

 

                        12

 

    Сразу трудно определить — тактическая пауза или неудача.

    Самые энергичные, искусные бойцы, вырываясь из зоны огня противника пробирались к безопасной прибрежной впадине.

    Форсировали реку вяло, но настойчиво.

    Слева и справа, сколько было видно, на широком фронте под­нимались из речной клокочущей пучины бойцы. Шевельнулись прибреж­ные лозины. Из них взбирались на западный берег люди в касках, конфедератках, шапках, в пилотках, в беретах.

—   Ура-а-а! — загремело вдоль реки.

—   Hu—r—aa!

    И Нисса забурлила с новой силой. Казалось, вода расплески­валась до самого дна. И не потому, что усилился вражеский артналет. Новый порыв людского потока к западному берегу был подобен шторму.

Все это произошло в мгновение ока. Пошли танки.

—   Давай, давай! — надрывался чей-то требовательный голос.

—   Слышите? Сосед уже берет фашиста за горло, — высунулся из люка механик-водитель плютоновый Валигура. — Якого дьябла мы стоим? Эй, сапер! Давай прендзей мост! По-русски давай!

    Впереди танка появились мокрые с ног до головы поручики Чекальский и Вятрак.

—   Ты кого подгоняешь? — накинулся Чекальский на взводного.

—   Не видишь, что многие саперы тебе в отцы годятся? Лучше бы помог им бревна подавать. Поручик Брода уже по пояс в воде вколачивает сваю.

    Вятрак спрыгнул с танка и обрадовался:

—   Ко мне! Я обнаружил клад сосновых заготовок.

—   Нашел сокирку под лавкою, — огрызнулся усатый сапер. Ты дрыхнул на теплых жалюзях танка, а мы перетаскивали этот груз от пе­рекрестка дорог до речки. Я лучше знаю, где какая требуется тесина. Действуй по моей команде: кто свободен, тащи за мной заготовки к воде.

    Яворский и Валигура выскочили из машины. В их глазах офице­ры выглядели счастливцами, героями — ведь они уже побывали в настоящем деле. Оба механика — здоровые, широкоплечие, и внешне похо­жи друг на друга, хотя старшина из-под Житомира, а плютоновый ка­товицкий, — подхватили два бревна, соединенные скобами.

    Чекальский остановил друзей:

—   Кто разрешил покинуть танк? Почему бросаетесь в крайности? Напоминаю требование полковника: помогают саперам только радисты и вторые механики-водители.

    Старшина Яворский нехотя вернулся на свое место.

    Валигура быстро сориентировался в обстановке и перестроился:

—   Так точно! Ребята, за дело! — И он кивнул коллегам-соседям. Тут же на ходу вырвал тяжелое бревно из рук усатого сапера.

И начали перемещаться составные части моста, как по конвейеру.

К Ниссе двинулась боевая техника. Пришли в движение массы войск. В воздухе прибавились новые облака пыли, клубы отработанных газов. Видимость стала совсем плохой. Некоторые подразделения сби­вались со своих направлений. В удушливой, мутной мгле леса беспрерывно раздавались выкрики.

    Трояну послышались знакомые голоса. И он, обогнув прибрежный утес, побежал вдоль берега. Вскоре увидел за пеленой дыма понтон­ную переправу. На восточном берегу — скопление людей. Услышал поль­ские и русские слова:

—   Стоп, механик! Приехали. Покидай танк.

—   Почему, обывателю капитане?

—   Не видишь? Понтон разбило снарядом.

—   Не совсем. Только настил задет. Проскочу.

—   И ухнешь в воду. До холеры! С меня хватит…

Вмешался немолодой, сутуловатый солдат с топором в руке:

—   Обывателю капитане, нельзя оставлять танк при въезде на переправу. Его сбросят в воду.

—   Типун тебе на язык! — крикнул офицер, спрыгнувший с танка, который подошел к реке с десантом на броне. — Да если тридцатьчетверка услышит, что один собирается «ухнуть”, а другой «сбросить» ее в Ниссу, то она раздавит таких «рыцарей» гусеницами. А-а, это капи­тан Врубель. Извините. Среди танко-   десантников слух прошел, что вы уже перелетели на ту сторону реки. А тут — все наоборот… Разре­шите занять ваше место в танке? О, и водителя нет. Можно сесть за рычаги?

—   Садись… Я ногу вывихнул… Досконале! (Превосходно!)

—   Смотри, Саша: Мотыльков проворнее Воробья. Сейчас перемах­нет через Ниссу. Но зачем он грузит на танк какие-то деревянные во­рота?

—   Не иначе, как собирается взлететь на них, с понтона — в воду?

    Когда Троян пробился к переправе, тридцатьчетверка медленно приближалась к противоположному концу моста. Понтоны под ней каза­лись раздавленными — гусеницы обмывала вода.

    Вот солдаты в конфедератках кинулись к танку. На ходу пере­бросили поверх башни «ворота», которые скользнули по лобовой броне и упали впереди гусениц, накрыв покореженный снарядом деревянный настил /понтоны под ним оказались целыми/. Т-34 благополучно прошел по «воротам» и, фыркнув выхлопными трубами, начал взбираться на за­падный берег Ниссы.

—   Ребята, теперь мы за броней. Живем! Догоняй танкиста… — с шумом поднялись из лозняков солдаты.

    Зарокотал мотор. Вторая тридцатьчетверка вздрогнула, слов­но ожила. Попятилась чуть назад, будто брала разгон. Потом плавно двинулась вперед. Вышла на подмостки. И заскрипела гусеницами по бревенчатому настилу понтонного моста, догоняя Мотылькова.

    «Да, опытный зампотех проверяет каждую машину, чтобы убедить­ся, хорошо ли она обкатана. Возится с ней, как с живым существом.А знаем ли мы, как «обкатан» каждый танкист? — рассуждая Троян, ухо­дя с переправы. — Люди — не шестерни, не диски фрикциона, изготов­ленные точно по чертежам. Стальные детали в ходе обкатки сами притираются друг к другу. Механику-водителю остается только промерить величину зазоров, подтянуть, где надо, гайки… Люди же собрались здесь «разные”. Их следовало заранее расставить по своим местам, помочь «притереться» друг к другу… Жаль, что на все это не хватило времени. Придется заканчивать «обкатку» танкистов в ходе боя. Некоторые полагают, что сейчас творится самое страшное, что в даль­нейшем все пойдет, как по маслу…

    Майор Троян поторопился к тяжелым танкам с вестью о том, что средние уже на западном берегу Ниссы. Он еле пробрался к НП своего полка.

—   Хотя бы скорее вырваться за реку, — уповал чей-то хриплый голос на какое-то благо.

    Когда пехота устремилась к песчаным холмам второй линии вражеских траншей, ИС-2 двинулись к переправе. Еще саперы тащили на плечах тяжелые бревна до конца моста, чтоб перекрыть последний пролет между сваями и берегом, а старшина Яворский уже накатывал гусени­цами на предмостные доски. Под тяжестью бронированной крепости за­скрипели, затрещали деревянные конструкции. Саперы тут же бросились наращивать, укреплять слабые места.

    ИС-2 благополучно достиг западного берега. За ним — второй.

    Машины сосредотачивались на отвоеванном плацдарме.

    Поручик Брода встретился глазами с майором и сказал:

—   Комиссар полка говорил еще на волынской Горыни, что так будет. И вот мы, уже за рекой, в фашистской Германии. — Выпятил грудь, повернулся на голос командира полка, одобрительно кивнул и обратился к экипажам: — дроги родацы! За Ойчизну!..

    Танки, стреляя с ходу, навалились на уцелевшие бронеколпаки, бетонированные укрепления, которые преграждали путь пехоте. Вско­ре полуразрушенная оборонительная полоса осталась позади.

    В глубине обороны враг постепенно приходил в себя. Сопротивление нарастало. Танкам приходилось совместно с пехотой снова про­рывать, казалось бы, ранее подавленный второй укрепленный рубеж. Затем началось отражение контратак с фланга.

    Майор Троян бегал от экипажа к экипажу. Разъяснял, почему загорелась факелом левофланговая машина. До хрипоты кричал:

—   Не подставлять борта противнику? Развернуть пушку в по­ходное… Закрыть люк!..

    Затем по старой привычке сел к танковой рации. Прощупал эфир. На фоне зашифрованной трескотни, помех, уловил немецкие команды, распоряжения открытым текстом:

—   Цурюк! За оставление позиции — расстрел!.. обороняться до последнего. Любой ценой вернуться к Нейсе. Истребить поляков всех до единого! В плен не брать! Их фанерные танки с белыми орлами сжечь!..

    Троян поделился услышанным с офицерами.

—   Psieglossynieidapodniebiosy (Собака лает, ветер носит.) – сказалЧекальский и махнул рукой. — Порют истерику.

—   Пся кость, мы им покажем «фанеру«!.. — выругался Вятрак.

    Началась перестрелка. Неразбериха.

    Наконец, поручик Вятрак сумел нащупать слабое место во вра­жеском вклинении и во главе отделения стрелков рассек его.

    Танки завершили уничтожение прорвавшегося врага. Войска ов­ладели еще одним рубежом обороны противника.

    На тесовой обшивке захваченных траншей, на стенах строений — один и тот же плакат: » Кто оставит рубеж, тот изменник и подлежит расстрелу”. Но гитлеровцы не смогли удержаться.

    Позади остался Ротенбург. Польские танки, протаранив оборонуна фланге, обошли городок. Не давая противнику возможности за­цепиться за линию отдельных строений, они «прочесывали» местностьогнем и сосредотачивались на опушке большого леса.

    Плютоновый Валигура высунулся из люка.

—   Товарищ майор, — обратился он к Трояну, — помогите разобраться в фашистских надписях. Во многих из них повторяется слово «Сибирь«.

    Троян усмехнулся:

—   Геббельсовская пропаганда вымазала дегтем все стены по­строек, заборов призывами: «Немцы, не отдавайте без боя ни одного дома. В противном случае вас ждет Сибирь». «Не хочешь угодить на пожизненную каторгу в Сибирь, бейся до последнего”. И в этом роде.

—   Дорога в Сибирь повела бы отсюда швабов через Польшу, Варшаву. А из-под развалин нашей столицы взывают павшие поляки: «Смерть гитлеровским убийцам!» Поэтому считаю, что всех, кто ока­жет нам сопротивление, надо похоронить здесь, под их собственными развалинами, нечего поганить арийцами Польщу, Сибирь, — рассуждал, негодовал Вятрак.

    Гул боя впереди усиливался. С запада, в дальней перспективе лесной дороги показались машины.

—   Что это такое? Почему наши возвращаются? – недоумевал Вятрак.

—   Який дьябл наши? Фашисты… До брони! — крикнул поручик Чекальский.

    По приказу командира полка ИС-2 заняли выгодные позиции для встречи вражеских танков огнем с места.

    Гитлеровцы начали развертывать свои танки из походного в боевой порядок, но на них сразу обрушился артиллерийский огонь. Ударили пушки тяжелых машин и батарея противотанковых орудий. Чекальский первым выстрелом из ИС-2 зажег головной танк противника.

    Польская пехота ликовала.

—   Танки — против танков… И наши сильнее фашистских.

    Враг, потеряв шесть своих машин, попятился назад.

—   Что, больно кусается польская «фанера»? — крикнул кто-то  вдогонку.

    К концу дня поручик Брода разъяснял солдатам:

—   Вдоль всего западного берега Ниссы оборона врага сломлена. Польский солдат доказал свое превосходство над кичливым швабом. Командование полка поздравляет вас с успешным боевым крещением…

    Польские стрелки и танки, преодолевая вражеские укрепления, завалы, продолжали наступление.

—   Никогда не думал, что в Германии могут быть такие огромные лесные массивы, — удивлялся поручик Брода, обозревая угрюмые, мол­чаливые леса. — Здешние чащи какие-то мрачные. Сколько проехали, а деревень что-то не попадается.

Многие из нас представляли себе Германию плотно застроен­ной жилыми домами, задыхающуюся от перенаселения, — размышлял по­ручик Вятрак. — Ведь фашисты на всех перекрестках кричали, что нуждаются в жизненном пространстве. Какая тут до холеры теснота? Простор! Это наши древние земли. Их надо заселить поляками. Здесь, западнее Ниссы полно славянских названий населенных пунктов. Вон три деревни Горки /с добавлением слов Обер, Миттель и Нидер/, дальше — Ниски, и рядом — Козел, Варта… Я уж не говорю о право­бережье, где сплошь польские наименования, исковерканные на немец­кий лад.

    Машины облетело требование командира полка:

—   Закрыть люки. Усилить наблюдение. Подтянуться…

    Быстро стала сгущаться темень. Колонна замедлила движение.

    Вдруг танковые экипажи увидели сквозь узкие щели триплексов яркие вспышки. Одна, вторая… Гул моторов потонул в резком треске и мощном рокоте. На некоторых танковых башнях завертелись периско­пы.

    Передний танк, на броне которого находился майор Троян, остановился в густом лесу. Прямая, как стрела просека, уводила колонну вправо от заданного направления наступления.

    Троян, Брода сошли с машин и стали уточнять на местности дальнейший путь. Под ногами ощущалась травка, затем захрустел пе­сок.

    Вдруг тишину нарушили женские крики. За деревьями мельк­нул огонек. Троян и Брода взяли с собой двух автоматчиков и направились туда.

    На светлой полянке показался дом. Рядом — две тридцатьчетверки.

    В сыром сумраке Троян наткнулся на… Мотылькова.

—   Какая неожиданная встреча! Не узнал тебя, Гера. Ты — в польской форме. Как сюда попал? — воскликнул майор.

—   Дождь пережидали. Мы с Сашей — ваши соседи. Я уже не инструктор, а боевой, штатный командир танковой роты.

—   Как же польские солдаты понимает твой пензенский диа­лект?

—   Представь себе, что меня они лучше понимают, чем андерсовского капитана Врубеля, который на переправе умудрился вывих­нуть себе ногу — мозги успел вывихнуть еще заграницей — и отковы­лял лечиться. На западном берегу Ниссы мне предложили командовать ротой, и понятно, что я взвизгнул от радости. Теперь есть смысл пошутить со щербатой.

—   Ты опять по-своему… Чем здесь занимаешься?

—   Опять двадцать пять! — начал Мотыльков тоном оскорбленно­го, и тут же ответил серьезно: — Наступаю вглубь территории гитлеровской Германии, левее Самохина — тот с самого начала возглав­ляет разведорган. Вздумал его обогнать, но эти бесконечные, акку­ратные, похожие одна на другую, лесные дорожки увели меня за пре­делы разграничительной линии, и я случайно оказался в полосе на­ступления тяжелого танкового полка.

—   Сейчас же, Гера, выйди на свое направление.

—   Есть, товарищ инспектор по бронетанковым войскам! — демонстративно козырнул Мотыльков. — Впредь не допущу, чтобы меня оскорбили тяжелые танки.

—   Что за шум в доме?

—   А мое, какое дело? Туда вошли польские солдаты. Ты — ар­мейское начальство, разбирайся.

—   Не подтрунивай. Сам, небось, что-то наделал. Слово гонору нет.

—   Смотри, Гера. Мне твой гонор известен, — похлопал Троян старого друга по плечу и направился к двери.

    Навстречу выскочили двое в польских мундирах.

—   Что случилось? Кто кричит?

—   Мы только-что… — начал совсем молоденький рядовой.

—   Черт их разберет, этих немок, — развел руками немолодой подофицер — Мы спрашивали у них, как выбраться отсюда на шоссе, просили выйти, показать дорогу, а они сбились в кучу, как овцы, заорали, будто их режут.

    Троян шагнул в помещение.

    При неярком мерцании двух свечей на него уставилось несколько пар испуганных глаз. Одни сверкали из-под вороха подушек, пирин, одеял и всякого лохмотья, сваленного в углу комнаты, другие – из-за шифоньерки.

    Майор спросил, как умел, по-немецки, чем вызвана тревога, и, чтоб показать свои мирные намерения, сел на стул. Скрестив ру­ки на груди, попросил хозяев успокоиться.

    Молодая женщина с высокой прической выглянула из-за спины пожилой, кутая свою плоскую грудь шерстяной шалью, вышитой цвета­ми. Сгорбленная худая и рыжая старуха всхлипывала, жаловалась на кого-то. В потоке сбивчивых фраз различались слова:

—   Зольдат на голове с рогами и орлом… О, нет, не Красная Армия!.. — Она выразительно посмотрела на майорскую фуражку со звездочкой. — Требовал молодую фрейлин на дождь…

    Обитатели дома зашевелились, вытягивая шеи. Все они всматривались в форму одежды Трояна.

    Майор Троян ненароком взглянул на шаль, которую накинула на себя молодая немка. На шали, среди вышитых виноградных листьев выделялись завитушки русских букв. Он вздрогнул: «Точно мамина шаль, которую забрал из сундука рыжий оккупант, как сообщала ему сестра в недавнем письме”. Он нахмурился. Женщины поняли это по-своему. Старуха строго прикрикнула на детей. Молодая пустилась объяснять словами, жестами, мимикой: мол, она не хочет быть изнасилованной рогатыми дьяволами в лесу, на дожде, а лучше русскими, и здесь, в помещении. В заключение, пригласительно кивнула на перины, за шифоньеркой.

    Троян засмеялся, кивком подбодрил всех, встал, простился и направился к выходу, оглянувшись, увидел на лицах немок недоуме­ние.

—   Не заходите в немецкие дома, — сказал майор польским солдатам. — Фрау настолько оболванены фашистской пропагандой, что выглядят идиотками. Пусть сами приходят в себя.

    Тридцатьчетверка Мотылькова повернула вправо.

—   До встречи в Дрездене! — послышалось из командирского люка. Тяжелые машины сосредоточились в лесу. Подтянулись тылы.Экипажи накоротке обедали, пополняли танки боеприпасами, горючим.

    На второй день гитлеровцы подбросили резервы. Городок Ниски, что в пятнадцати километрах юго-западнее Ротенбурга, переходил из рук в руки.

    Неожиданно примчался «виллис” командующего Армией.

—   Брать какие-то паршивые Ниски такими стальными крепостя­ми? — впился генерал глазами в лицо командира тяжелого танкового полка. — Много чести. Отставить! — Развернул карту. Быстро нанес красным карандашом несколько ромбов. Прочертил два пунктира, увен­чал их концы выразительными стрелами. И приказал майору Трояну:

—   Жми на мотоцикле к командиру тридцатьчетверок. Передай: главное — не Клиттен, а здесь, — показал он возвышенность на карте. —    Выс­лать разведку… Основными силами упредить выход противника к Шпрее… На обратном пути поторопи нашу противотанковую артиллерию… А ты, — обратился к командиру полка: — В обход Нисок — на Даубан. К восемнадцати ноль-ноль быть на Шпрее…

—   «Виллис” командарма скрылся в боевых порядках пехотногополка.

    И неизвестно, как генерал повлиял на жолнежей, но те так ударили по Нискам, что опомнились, только миновав его узкие улочки, преодолели густой лес и очутились среди озер вблизи реки Шпрее.

    Перед заболоченной поймой, на возвышении неширокой дороги скопились машины, артиллерия, кухни. Голова колонны темнела в низине, упиралась в разрушенный мост. Тут же в обгон войск запрыгал по кочкам «виллис» командарма. Генерал приподнялся на сидении, по­казав рукой:

—   Сворачивай на твердую обочину!

    Его машина мигом нырнула в лозняк, плюхнулась в воду, под­няв веер брызг, вылетела на противоположный берег и остановилась, дымя паром. На кучу валунов взобрался генерал Сверчевский. С пис­толетом в руке. Голос — радостный, торжествующий:

—   Дети мои, — сюда? В речушке — ей-ей, воробью по … ко­лено, — генерал для большей образности употребил двойное сравне­ние.

    На лугу — хохот. Из-за укрытий поднялись солдаты. И направились к реке.

—   Ну и дает наш Старик…

—   Не болтай. Возьми мой сидор с патронами да жми вдогонку за плютоновым.

—   Не рожон? Без танков, артиллерии??..

    Передовые бойцы услышали из-за реки генерала:

—   Двигайтесь по гусеничным следам…

 

                          

                           13

 

    На головы посыпались обломки древесины, штукатурки, оскол­ки стекла.

    Троян невольно съежился. Присел на корточки. Оглянулся — всем попало понемногу. Подполковник-связист выбрасывал из-за воротника кусочки кирпича. Представительный, с виду холеный поручик вытряхивал из своих пышных усов красно-бурую пыль. Сухопарый полковник держался рукой за окровавленное ухо, про себя бормоча:

—   В бою не зацепило, так на совещании…

    Командарм стряхнул с четырехугольного верха своей генераль­ской фуражки штукатурную крошку. Поднялся с ящика.

—   Отойдемте от этой сыпкой стены.

—   Обывателю генерале, разрешите перенести вашу рабочую карту, документы вон туда, на травку, — показал на середину открыто­го двора стройный молодой адъютант, туго перетянутый ремнями.

—   Добро. На лужайке и дышится легче, и видно дальше, — обрадовался генерал Сверчевский.

    Он быстро перешел на новое место. Опустился на колено перед картой, отметил что-то карандашом, и, продолжая прерванное совещание, обернулся к седоватому, сухопарому полковнику:

—   Я вас так понял, что «тигры» не раздавили ваш противотан­ковый дивизион вовсе не потому, что не хотели этого, а ввиду вмешательства поручика Кела. В чем конкретно сказалась роль армейско­го работника?

—   Кел выхватил из лап «тигров” инициативу. Упредил их. Нале­тел на брошенное орудие, навел, выстрелил… Невесть от куда поя­вился и расчет… Беседовал поручик с людьми уже после боя, тыча палкой в пробоины во вражеской броне…

    Слова полковника потонули в орудийном грохоте, гуле моторов, совсем близкий раскатистый треск заставил многих нагнуться к зем­ле. Оштукатуренный фронтон задымился пылью. Особенно густо шелу­шилась штукатурка вблизи окон. Вражеский пулеметчик норовил «осле­пить» дом.

    Адъютант продолжал стоять навытяжку. Правда, частые взвизгивания пуль, зловещий ветерок от которых ощущался кожей лица, за­тылка, вынуждал слегка нагибаться. Нет, не намеренно. Невольно.

И, как бы пытаясь доказать это, он бросил злобный взгляд в направлении истинного виновника — невидимого противника в зарослях окраинных палисадников. Тут же перед глазами взметнулись два огнен­но черных столба. По доскам забора застучали комья земли, оскол­ки. Капитан прикрыл генерала своей грудью. Он не был новичком на фронте, но то, что происходило на юго-западной окраине деревни Кельн, вокруг НП Армии, его пугало.

    Офицеры штаба армии прибыли с докладами о по­ложении дел в частях и соединениях, преодолев сплошные участки ружейно-пулеметного и артиллерийского огня.

—   Слово гонору, пане генерале, мне с правого фланга было бы легче попасть в штаб гитлеровского танкового корпуса, чем к вам, на НП… — начал усатый поручик в добротном бостоновом мундире со сверкающими знаками различия, но красноречивый взгляд соседа, подполковника-связиста прервал его.

—   Доложите кратко, — строго потребовал генерал.

    На фоне сплошного гула близкого боя твердо звучали крат­кие сообщения офицеров управления Армии о положении дел в войсках. Генерал Сверчевский временами задавал вопросы, уточнял детали, делал пометки на топографической карте. Когда, речь шла о тяжелых потерях, он чмокал губами.

    В палисаднике оглушительно треснул снаряд. Фронтон брыз­нул осколками красного кирпича. Один из них прорвал карту.

—   Вовремя мы сменили позицию, отодвинулись… — заметил усатый поручик, рассматривая на дереве труп фашиста /на рассвете телефонист искал вдоль придорожной посадки порыв провода; заме­тил вражеского корректировщика над головой и застрелил его. Тот уронил рацию, а сам, падая, зацепился за сучья/.

—   … Отодвинулись в направлении к противнику, иначе под стенкой досталось бы на орехи, — прервал генерал и добавил:

—   На поле боя следует маневрировать расчетливо, не подаваться со­блазну, что легче. Я к вам обращаюсь, поручик. — Затем показал ка­рандашом на цепь красных ромбов и стрел, которые рассекли зеленое междуречье Нисса — Шпрее, светло — синий район озер. Острие жирной стрелы нацелилось с северо-запада на Бауцен. Командующий обвел за­думчивым взглядом лица офицеров: — В течение недели мы наступали, а вот вчера вечером случилась закавыка — с трудом разобрались кто, где и что…

    Торопливое, не совсем чистое произношение некоторых слов, неоконченная в пониженном тоне фраза — свидетельствовали о том, что генерал подавлял в себе волнение.

    Когда Сверчевский говорил об остром моменте боя за авто­страду Бауцен-Дрезден, он благодарственно кивнул головой полковнику-домбровцу с перевязанной головой, с давним шрамом на щеке. По­том ободряюще мигнул майору Трояну.

    Троян машинально подтянулся, кося глазом на юго-восток.

За дымной деревней Клейн-Велька, на окраине города Бауцена, совсем непострадавшего от войны, он как бы видел развитую сеть хороших до­рог, автострад. Черты измученного, уставшего лица выражали тихое довольство и досадное недоумение. В самом деле, войска Армии вбили глубокий клин на вражеской территории. А затем отступили. Почему?

    … Они миновали две шоссейные магистрали, загроможденные разбитой и брошенной вражеской техникой. ИС-2 со стальным лязгом, грохотом пронеслись ночью вдоль Шпрее, которая окаймляла северо-западную окраину Бауцена. Короткий привал. Командиры подразделений пополнились боеприпасами и горючим, отрекогносцировали выходы на новый маршрут в направлении Дрездена, — уточненный командиром полка, и тут же — неожиданность: с юга, со стороны аэродрома про­тивника стал нарастать рокот моторов.

    Майор Троян поднялся на башню танка. Приложил ладонь к ко­зырьку, пристально вглядываясь в тучи пыли. В просветах между ря­дами придорожных деревьев зеленели посевы.

—   Нет, это не самолеты… — прислушивался Троян.

    Рядом соскочил с «виллиса” генерал Сверчевекий.

—   Ну-ка, майор, определи своим инспекторским глазом, сколь­ко там «королевских тигров” проявляют серьезные намерения?

—   Три, — определил Троян.

—   Эта тройка идет более-менее грамотно. Остальные… Сле­ва машины почему-то развертываются фронтом к автостраде, за ветром, как нарочно ослепляют друг друга. Это хорошо. Ну, а борта правой группы всем видны — тридцать целей, как на ладони. И это большой плюс. Конечно, могло быть хуже. Предпринимаемый врагом шаг — признак отчаяния.

    Адъютант вполголоса поделился с подполковником-связистом:

—   Командарм не находит ответ майора несерьезным.

    Лица многих, однако, то румянились, то бледнели — выража­ли противоречивые чувства.

—   Дело б том, что мы не зарылись в землю для обороны, а изготовились к маршу. И главное — нас мало, — заскрипел чей-то голосок.

—   Не до глупых острот. Клянусь, первые три «тигра» — мои, — сказал поручик Чекальский.

—   Законно. И бог велел огнем с места уничтожить трехкратнопревосходящего врага. Мы бы позволили расстроить ряды парадной тридцатки, — вызвался Вятрак.

    Генерал Сверчевский, будто никого не слушал. В мозгу полководца созревал замысел боя. Тяжелый вопросительный взгляд упер­ся в помрачневшее лицо домбровца со шрамом на щеке.

    Они кратко переговорили.В это время с левого фланга примчался офицер связи. С ходу, вполголоса доложил что-то генералу. Сверчевский кивнул ему и приказал командиру тяжелого танкового полка с места отразитьтанковую атаку противника.В бою избежать маневра, который оказался бы на руку противника, — ткнул генерал палкой вражеский снаряд, застрявший в боковой броне танка Вятрака.- А вот — следы тактически грамотного сближения с врагом, — провел он указкой по продольным канавкам на лобовой броне ИС-2 поручика Чекальского. — Следовательно, — кинжальный удар с места, тактически грамотный маневр и опять уни­чтожающий удар с выгодной позиции. Измотать и разгромить врага. Полковник здесь действует от моего имени, — указал командарм на домбровца. — Садясь в машину, добавил: — Пока разворачиваюсь и пересекаю шоссе, надо уничтожить вон того вражеского наблюдателя, — показал генерал на заводскую трубу авиазавода, что левее аэро­дрома, почти у самой Шпрее.

    Когда «вилис» командарма запылил по озими в направлении трубы, она задымила; потом облако над ней исчезло, и в верхней ее части появилась рваная дыра. Приказ генерала выполнен.

    Поручик Чекальский услыхал требование командира полка:

—   Развернуть танк лобовой частью к противнику. Сдать назад. Остановиться в придорожном кустарнике. Когда головной «тигр” тройки выйдет на линию электропередачи, уничтожить всю тройку.

    И вот Чекальский начал. Грохнула пушка ИС-2. Цель!

Клубы дыма. Опять выстрелы … Острие вражеского танкового клина смялось. Заволоклось пылью. Над ней взметнулся столб огня; и вслед выделилось серое облако. Затем оно повисло на проводах электропередачи, и стало постепенно вытягиваться на северо-запад,как бы цепляясь за изоляторы на столбах.

    Вся мощь огня тяжелого танкового полка обрушилась на откры­тое правое крыло врага. И эффект – налицо. Вражеское наступление застопорилось.

    Но и некоторые ИС-2 не смогли, даже если бы захотели, маневрировать. Первым на видном месте застыл танк Чекальского. Пе­ребиты вражескими снарядами обе гусеницы.

    Троян зажег дымовую шашку, потом — вторую, третью. Старшина Яворский прибежал с запасными траками. Под прикрытием дымов танкисты восстановили гусеницы, и танк попятился назад, в укрытие.

    К месту боя прибыли дивизионы противотанковой артиллерии. Одновременно с севера, из-за железной дороги ударили по врагу полевые орудия.

    Два дня тяжело вздрагивала земля вблизи Бауцена.

    Грохотали пушки, стрекотали пулеметы, автоматы. Ревели моторы. Лязгали гусеницы. Переднего края не было. Происходили за­мысловатые, самые неожиданные маневры. Их цель — не захват и удер­жание местности, а уничтожение противника. Чернели воронки, пятна гари, угрюмо маячили остовы разбитой и сожженной военной техники. ИС-2 отошли на северо-запад от города, замаскировались у деревни Гросс — и Клейн-Велька…

    Полковник со шрамом на лице нервно переминался с ноги на ногу. Другие обменивались тревожными взглядами, перешептывались. Двое придвинулись друг к другу — заслонили своими спинами кустарник, который трещал и шелестел — от резких колеба­ний воздушных волн, ударов осколков, разрывных пуль, и еще чего-то непонятного. Офицеры постепенно образовали плотную стену, ог­раждая генерала от шального металла, который градом кромсал расти­тельность во дворе.

    От командарма не ускользала тактично проявляемая забота о его жизни. Черты лица смягчились едва приметной теплотой приз­нательности к своим боевым соратникам. Тут же недовольно сдвинул брови, жестом велел расширить для себя сектор обзора и с преуве­личенной ворчливостью пожилого человека сделал замечание.Не забывайте, что здесь НП Армии. Командарму мало вы­слушать доклады подчиненных. Он должен видеть, что происходит на местности. А вы прижали меня к карте.

     Повернулся к адъютанту и подчеркнуто начальственно добавил:

—   Ладно. Пока я вырвусь из бумаг, вы — наблюдатель и командующий.

    Скромный по натуре капитан четко козырнул:

—   Так точно! — сделав шаг в сторону и направился к забо­ру, из-за которого стал рассматривать в бинокль вражескую сторо­ну.

    Генерал Сверчевский выдерживал — не без усилий воли — спокойный, непринужденный тон:

—   Виноват, товарищи офицеры… Я всех меряю на свой короткий аршин. Мне, маленькому человечку, нечего бояться — все кусочки металла, которыми расшвырялся фашист, пролетают над моейголовой. Но кое-кого из вас может нечаянно задеть. Поэтому, нече­го играть вприсядку. В народе говорят, что это означало бы обма­нывать землю. Надо или стоять, или сидеть. Давайте, сядем, как на пикнике, — и он сердито отмахнулся рукой от осколка, продыря­вившего карту, затем беспечно сел по-турецки. Снял с головы фураж­ку. С непонятной внимательностью осмотрел на околыши слегка потемневшее серебро генеральской змейки. Стер ладонью пыль с герба Польши — пястовского орла, радуясь яркому отблеску солнечных лучей, бережно положил головной убор на середине верхнего среза то­пографической карты, прикрыв рваную дыру, сделанную осколком. До­стал из кармана носовой платок, вытер на крупной, гладко выбритой голове мелкие капельки пота. Вооружился толстым карандашом и ткнул остро отточенным красным сердечником в синие условные зна­ки, обозначавшие на карте противника:

Гитлеровцы эти рвутся на выручку Берлина по дороге, которую мы контролируем. Вон, посмотрите… — передал командарм бинокль полковнику-домбровцу.

     Генерал приподнялся на колено. Взмахнул рукой в сторо­ну рощи, что виднелась на западной окраине Клейн-Вельки. Всматри­вался прищуренными глазами, словно разбирал только ему понятный шифр:

—   Роща забита фашистскими «тиграми». Левее, на возвышенности, в створе семафора и фабричной трубы, устанавливаются мино­меты. Но пока они заметят нас и пристреляются, мы уже будем в движении. Справа, из Грос-Вельки спускаются в сторону Брезерн танки. Из Шмохтиц к ним присоединяется пехота, на машинах и пеш­ком. Отдельные автоматчики перешли ручей и зацепились за окраинные домики нашей деревни Кельн. Эй, там за сараем, связисты, — не обнаруживайте себя, выследите автоматчиков и уничтожьте.

    Наша задача: не допустить противника к тригонометрическому пункту 206.0 /это господствующая точка на фланге между Кельном к Клейн-Велька/… Вы, обывателю майоже, отправьтесь к артиллеристам…Вам, майор, — обратился командарм к Трояну, — вернуться в тяже­лый танковый полк, который контролирует дорогу на рубеже Ней-Борниц-Лубахау — Ней-Тейхниц. Сориентируйте командира в новой обстановке. Покажите пути маневра. Прикажите раздавить гусеницами вражеские минометы на возвышенности с фабричной трубой. Это мимоходом, главное – настигнуть «тигры», ударить им в хвост и этим сорвать выдвижение танкового кулака противника на Хольшу, Кенигсварту, Гойесверду.

    Майор Троян спросил разрешения идти выполнять приказание.

Генерал встал и, застегивая ремень, заметил Трояну:

—   В Войске должно быть однообразие. А вы до сих пор носите форму офицера Красной Армии, и почему-то не полевую. Выделяе­тесь на поле боя. Если окажется возможным, переоденьтесь у танкис­тов.

    Троян козырнул и начал спускаться в лощину.

    В дальнейшем, как выяснилось, одного рвения оказалось недостаточно, чтоб выполнить все требования генерала.

 

                          14

 

    В пути Троян успокаивал себя: мол, и не такое бывало.

    Дорога знакома. Час, тому назад он бежал по ней на НП Армии. Однако оказалось, что в обратном направлении не так-то просто пробиться. На возвышенности, с которой начиналась Клейн-Велька, уже орудовали вражеские минометчики; с ее западных скло­нов скатывались по зеленой пашне темные комки, похожие на перекати-поле. Ближайшая задача — пробраться мимоних незамеченным.

    До ручья он прополз кюветом. Затем повернул влево и двинул­ся в обход возвышенности, полем, на Лубахау. Ползком… Под лок­тями, коленами ощущался прохладный и влажный зеленый ковер — гус­тая, кустистая рожь. Мимо ушей то и дело повизгивали пули, конеч­но, шальные. Но разве от этого легче?

    Полк ИС-2 по-прежнему занимал свой рубеж обороны. Перед ним, в лощине, чернели остовы вражеских разбитых и сгоревших ма­шин. Видно, на этом направлении противник отказался от попыток прорваться к важной высоте 206.0. И командир полка с радостью встретил новое распоряжение командарма. Информация Трояна об об­становке помогла ему лучше уяснить свою задачу.

    Вблизи командирской машины шевельнулись рваные трофейные маскировочные сети. Из окопа поднялся подпоручик в мятой конфедератке и выпачканной известью шинели.

Стрельба удаляется на северо-запад. О нас не забыли? —

Он потер сонные глаза и передернул плечами. — Холодок дерет по спине.

—   Сейчас будет жарко, — прервал полковник. — Слушай при­каз. Первому батальону выдвинуться к пересечению высоковольтной с шоссе… Атаковать…

    Вскоре поручик Чекальский вернулся к своей машине и начал сбрасывать с нее маскировку.

    Пока машины ИС-2 первого батальона выходили из своих ук­рытий и вытягивались вдоль дороги, майор Троян добрался до тре­тьего танкового батальона. Издали увидел знакомые бугорки — танки в засаде.

    Хотя в окрестностях ни на минуту не затихала пальба, танковые экипажи, сваленные смертельной усталостью, отдыхали. Бодрст­вовали только наблюдатели. На окрик Трояка: «Тревога!» с башни ближайшей левофланговой машины спрыгнул полусонный радист.

—   Командир там, — показал он рукой на домик, впритирку с ко­торым стоял танк.

    Троян попробовал одну дверь, вторую… Влетел в темную комнату. Одновременно вражеский снаряд так рванул по верхнему углу наличника окна, что разлетелись в щепки ставни и оконный переплет. Осколки стекла впились в подоконник, в пол. Комната посветлела. Проем бывшего окна заволакивал сизый, прозрачный дымок. На столе лежал навзничь поручик Вятрак. Богатырский храп и высоко вздымавшаяся грудь поручика, наконец, вернули Трояну мажорное настроение. И он принялся будить танкиста. Но безуспешно. Откуда-то появился комбат, который бесцеремонно стащил спящего со стола на скамейку и брызнул ему в лицо кружку воды.

    Тот чихнул, бормоча:

—   Кто тут надымил? А-а… Знакомый запах. Вперед? – и встал.

—   И надо же так уснуть, чтоб и снаряд не разбудил… — удивлялся комбат. — Впрочем, сколько дней и ночей не отдыхать…

—   Разбудил бы, не ошибись фриц на полметра, — проследил взглядом поручик воображаемую траекторию снаряда от окна к столу.

Шальной, — успокоил Троян и передал комбату приказ ко­мандира тяжелого танкового полка.

На обратном пути Трояну попались три «студебеккера”, за­полненные связистами, хозяйственниками, работниками штаба танково­го полка. Шофер передней машины выруливал на гусеничный след.

—   Куда вас черт несет? — крикнул Троян.

—   В атаку, за танками, — ответил из кабины светловолосый, без головного убора подпоручик.

—   Не играйте в войну. Перед вами Клейн-Велька, захваченная противником. Правее, на окраине Кельна — вражеские автоматчики. Единственное шоссе между деревнями простреливается. Возвращайтесь к Лубахау, и оттуда через Ней-Борниц — на Радибор. Там наши тылы. Учтите, подпоручик, вы отвечаете за людей!

—   Отвечу, где надо, — огрызнулся офицер. Однако поколебался и после паузы нервно нахлобучил на голову конфедератку: — Ни чер­та не разберешь — ни фронта, ни тыла. — Назад, в кузов, бросил:

—   Хлопцы, приготовьте оружие. — Тут же подчинился майору, сказав шоферу; — Вправо.

    Массивные резиновые колеса грузовика медленно и тяжело продавливали колею в зеленом ковре озимых. За ними следовали два дру­гие. Но подпоручику все, же не терпелось. И он потребовал неуверенным голосом от водителя: «Выруливай за танками. Нечего трусить». «Студебеккер” резко свернул влево, выбрался из мягкой пашни на гладкое шоссе и стал развивать скорость на Кельн. Остальные машины /к двум ”студебеккерам» пристроились в хвост автоцистерна, ремлетучка/ продолжали двигаться на Лубахау. Троян неистово закри­чал лихачу: «Стой!» Тот, видимо, не расслышал ни команду, ни двух пистолетных выстрелов вверх. И тут же случилась беда — в гру­зовик попал вражеский снаряд. От кузова брызнули в сторону какие-то темные предметы. Передние колеса ткнулись в кювет. Вся машина заволоклась дымом. Пламя, обесцвеченное ярким солнцем, дрожало призрачным маревом на фоне ярко-зеленого массива. Почти одновремен­но загорелся на окраине Кельна штабной автобус, видимо, замыкавший колонну, которая поспешно покидала расположение НП Армии.

    В зеленый двор, где недавно находился командарм с офицерами, вползал грязно—серый «королевский тигр”, словно крадучись и принюхиваясь длинным хоботом своей пушки.

    Майор Троян схватился за голову и присел. В глазах потемнело. Из груди вырвался стон отчаяния;

—   Там — командующий… Офицеры…

    В ушах, сквозь гул сплошной пальбы стали прорываться непонятные человеческие голоса:

—   Не… же!.. Не… же!..

    Открыл глаза. Застыл в недоумении. Лощину, через кото­рую он пробежал несколько минут назад, не узнать. Зеленый посев на обширной площади рвали снаряды и мины. Всюду клубились сизые и темные дымы. И среди них — о, невероятно! — широким фронтом надвигались солдаты. В центре обгонял всех знакомый «виллис».

От­крытый, без тента, без ветрового стекла. Рывками устремлялся то влево, то вправо. При этом какие-то блестящие детали на нем от­свечивали солнечными зайчиками, которые как бы вызывали из дви­жущейся лавины тысячи световых отблесков, огненных вспышек. Курс всего живого потока — Клейн-Велька.

    Когда «виллис» описал крутую дугу на правом фланге, и возвращался к центру боевого порядка наступающих, его экипаж /три человека/ на ходу спрыгнул. Водитель еще более ссутулился над ба­ранкой и поспешно скрылся в узком овражке.

Порывом ветра донесло:

—   NiechZyje!! NiechZyje!! Hura—a!!!(Да здравствует!! Да здравствует!! Ура!)

«Вон, оказывается, что означает «Не… же!..» — догадал­ся майор, и обеспокоился: — А вдруг «тигры» вернутся и врежутся во фланг польской наступающей пехоты? Танки ИС-2, по-видимому, настаром месте еще не сумели оторваться от противника, раз до сих пор не видно, чтоб они входили в соприкосновение с его главной группировкой на новом направлении. В этом и моя вина. Как же сориентировать танкистов об изменении обстановки?

    События, однако, захлестнули. Они развернулись с головокружительной быстротой.

    Мощная человеческая волна, охватывая подковой маленький «виллис», вздрогнула от звучного призыва генерала Сверчевского:

—   Ребята! Даешь Вельку! В атаку!

    И сам он, с пистолетом в руке, побежал к деревне. Зеленые хлеба на небольшом подъеме поминутно разрывались грязно-огнен­ными кратерами. Бегущего генерала мгновениями застилали клубы ды­ма, пыли.

—   Солдаты! За мной!.. — призвал командующий.

    Его слова потонули в мощном:

—   Ура!!

    Передним солдатам почудилось, будто черные гейзеры шараха­лись от генерала в стороны, отчего на небе ярче засияло солнце.

    Взбудораженная волна наступающих с грозным рокотом ринулась к населенному пункту. Задымленный воздух поминутно пронизыва­ли световые всплески, красные огоньки. Казалось, происходило нечто фантастическое.

    Майор Троян выпрямился. Почувствовал легкость во всем те­ле и стал искать глазами свои танки.

    В тот момент рота тяжелых танков вышла на возвышенность к северо-востоку. ИС-2 поручика Чекальского раздавил гусеницами вражескую минометную батарее и стал настигать пыльный след колонны «тигров», который вился среди жиденьких кустиков южнее Кельна.

    Троян не успел разыскать остальные машины полка, как его поразила новая картина: польские солдаты несли на руках командар­ма к «виллису”.

—   Что случилось? Генерал ранен, убит? — спросил он бежавшего мимо связиста.

    Тот весело перекинул свою катушку с кабелем на другое пле­чо и, — переведя дыхание, ответил:

—   Что вы, товарищ майор? Наоборот. Враг отброшен. Жолнежи чествуют своего любимого отца. Вон, глядите, командарм уже укатил в соседнюю дивизию.

    В самом деле, люди восторженно выкрикивали:

—   Да здравствует польский генерал?

—   Командующему — ура!!

    «Ну и любят же они торжества. Везде умеют задать пышную помцу, — подумал майор Троян, еле поспевая за танковой ротой. Услыхав слева гул моторов, сказал себе: — Это, должно быть, выдви­гается к нам третий танковой батальон. Хорошо. Удачно получится. Никто никуда не опоздал. Сейчас танковый полк в полном составе ударом с тыла сорвет марш противника на Гойесверду». И майор свер­нул навстречу танкам с намерением скорректировать выдвижение бое­вых машин прямо на Кельн, минуя возвышенность, которой благодаря вмешательству Сверчевского, овладели польские пехотинцы.

    На ходу вслушиваясь в рокот моторов, Троян стал настораживаться. В натужном, прерывистом гуле улавливалось нечто странное, искаженное. И он остановился, затаив дыхание. Тут же в нем все содрогнулось: сердце, нервы, губы, каждая жилка — в целом все су­щество. Прямо на него, по широким следам, продавленным ИС-2 в зеленой озими, поднимались с низины, как из-под земли, зловещиепушки фашистских «тигров» с уродливо увеличенными дульными тормозами. Броня с заостренными углами, серого, землянистого цвета.

    Троян отскочил в сторону. Кустарником, напрямую прибежал к возвышенности. Там окапывалось пехотное подразделение. ИС-2 уда­лялись к группе деревьев, что виднелись на окраине сельских стро­ений, за которыми тянулась вражеская танковая колонна.

    «Как открыто, самоуверенно маневрируют гитлеровцы. Надо успеть…» — задыхался Троян. И тут — из фруктового сада вышел танк с белым орлом на башне. Остановился, вздрогнул, окутавшись пылью. В то же мгновение замыкающий «тигр» загорелся.

—   Молодец поручик, — похвалил майор польского танкиста. — Поразил «зверя», — и пустился наперерез тяжелым танкам. Стараясь перекричать гул моторов, грохот пальбы, остановил танк Вятрака. Мигом очутился на броне, ухватившись за крышку люка. — Опасность сзади? — прохрипел над ухом Вятрака.

    Тот накоротке переговорил с командиром. Сразу же стал по­ворачивать назад вместе с другим ИС-2, над люками которого то и дело возвышались и опускались черные танкошлемы.

—   Почему ваши подчиненные высовываются под шальные пули, осколки? — кивнул Троян на вертляво-любопытствующие танкошлемы.

—   У них, должно, люкизаклинило.

—   Сомневаюсь. — Троян спрыгнул с машины. Подбежал к сосед­ней. С ходу приказал: — Закрыть люки!

—   Неисправны… Плохо видать… — услыхал путаное объяс­нение.

    Проверил. Оказалось, люк механика-водителя исправен, повреж­ден только смотровой прибор. Троян очистил его от комков земли, заменил поцарапанные осколками стекла триплекса новыми. Крышкакомандирского люка, поврежденная вражеским снарядом, осталась от­крытой.

—   В бою без надобности не высовываться наружу, — потребо­вал Троян от экипажа. — Держаться за своим командиром, — поторопил майор и, маскируясь, плотно прижался к башне.

—   Водитель дал полный газ. Вскоре показались окопы. Среди кустарника, свежих холмиков-брустверов мелькали четырехгранные фуражки.

    На возвышении танки остановились. Экипажи начали согласо­вывать с пехотой сектора обстрелов. Механик-водитель ИС-2 с поко­реженным командирским люком тем временем, пытаясь устранить при помощи ключа тугой ход правого рычага, совсем нарушил его работу. Вмешался Троян. Нашел на днище потерянную водителем гайку. Завин­тил ее. Отрегулировал ход рычага. Сел вместо водителя и, недолго маневрируя, поставил машину в засаду.

    Вятрак, кликнув товарищей, с топором, в руках побежал к придорожным высоким кустам с намерением нарубить веток для маски­ровки.

    Но танкисты не успели.

    Загрохотали близкие выстрелы, звонкие удары по броне. Со­здалась иллюзия двойного залпа — глухого и металлически-звенящего. Второй звук — рикошеты от танковой брони. Воздух вспорол душераз­дирающий вой противотанковых снарядов. Начали рваться тяжелые мины.

    Троян, установив двигатель танка на холостые обороты, огля­нулся назад. И встретился с бледно-землистым лицом одного-единственного человека в машине — заряжающим.

—   Остальные члены экипажа маскируют, — дрожали у того губы.

—   Снаряд — в казенник! — приказал Троян, поднимаясь на командирское сидение. — Да не зажигательный, а — бронебойный.

    Схватился за рукоятки подъемно-поворотного механизма, тан­ковой пушки. Прижался к мягкому налобнику прицела /фуражку повер­нул козырьком назад/. И облился потом — не мог обнаружить цель.

—   Где?.. Куда девался «тигр”?.. — неизвестно кого спрашивал он.

    Наконец, «тигр» сам выполз на пушечную шкалу прицела.

Майор машинально зафиксировал на ней самую нижнюю цифру 4 и стал подводить рукоятками подъемно-поворотного механизма ствол пушкина цель.

—   Вот так! — с облегчением вздохнул Троян.

    Взглянув в перископ, застонал в отчаянии. С лобовой брони соседнего ИС-2 безжизненно сползал на землю замасленный механик — водитель, а возле гусеницы скрутился и конвульсивно подергивался второй танкист, без головного убора, похожий на командира экипажа поручика Вятрака. В танк без экипажа могут забраться враги. Да­леко ли они? Не видно. Да разве отсюда увидишь? Спустился на си­дение механика-водителя. Нога машинально нажала на газ, руки выжа­ли сцепление. Включил первую скорость. Плавно продвинулся вперед. Но ненамного. Нельзя уходить с выгодной позиции. Маневр — кстати. Он привлек внимание своих. Снаружи – возгласы. И в танк с пыхтени­ем протиснулись через люки механик-водитель и радист.

—   Теперь другое дело, — обрадовался Троян. — Здесь трех танкистов хватит. Сначала прикройте мой пеший маневр в танк Вятрака, в котором нет экипажа, а потом следите за моими сигналами. Вместе ударим. Ясно?

    Горячая волна чуть не сбила его с ног. Он закачался. Все же с трудом устоял. Затем медленно стал нагибаться вперед — в ниж­ней части живота ощущалась резкая боль. Успел, однако, заметить, как три польских пехотинца оттаскивали от машины Вятрака, раненых танкистов. Двое других в конфедератках взбирались на башню. Новая пыльная волна отбросила Трояна в окоп. Упал на окровавленного польского солдата. Больно ударился головой о ствол вражеского покореженного миномета. В глазах потемнело.

 

                           15

 

    Сквозь жердевую изгородь виднелись какие-то тени. Люди?

    Прежде, чем определить, кто они — свои или враги, — он стремился подальше уползти по канаве от страшного лязга гусениц, резкой трескотни, оглушительного грохота.

    Наконец, в изнеможении остановился. Вдохнул смрадный воздух. Осмотрелся из своего ненадежного укрытия. Уперся здоро­вым правым коленом о землю. С трудом приподнялся. Взялся рукой за жердь. Заглянул во двор. Протер глаза — не сон ли? Возле штабной машины, на траве, двое польских солдат лениво чистили оружие.Трое рядом аппетитно уплетали консервы. Вдоль стены дома разме­ренно вышагивал часовой с автоматом на груди.

    Пальцы правой руки одеревенели, ослабли. Совсем близко ог­лушительно треснул снаряд. В бок ударило воздушной волной, вмес­те с пылью и гарью. Жердь пружинисто дернулась вверх. Он свалил­ся с болезненным вскриком на раненую левую руку и ногу.

—   Кто там? — послышался негромкий, осторожный возглас.

—   Поручик Вятрак.

—   Сливинский, посмотри.

    Он лежал на дне канавы ничком. Одним глазом силился наблю­дать. Вот на него стала надвигаться длинная тень. К носу прибли­жался ствол автомата. Не бухнул бы сдуру.

—   Свой, как видишь, — простонал Вятрак. — Какая это деревня?

—   Кенигсварта. Что вы хотите?

—   Перевяжите меня.

—   Обывателю капрале, здесь раненый офицер. Что делать?

—   Сейчас.

    К поручику приближались гулкие шаги. В то же время над головой с воем пронеслась невидимая стая мин. Когда улеглось эхо близких разрывов, его подхватили под мышки чьи-то сильные руки.

Двое перемахнули с ним через забор. Уложили возле заднего колеса автобуса. Кругом забегали. Потный пожилой связист с катушкой ярко-красного провода за плечами и с бледно-серым лицом тревожно нашептывал что-то олимпийски-спокойному, румяному капралу, который си­дел на траве, по-турецки и копошился в трофейной радиостанции.

    Поручик Вятрак после перевязки заинтересовался обстановкой. С усилием поднял голову.

—   А теперь что? — Спросил он и критически скосил глазами в сторону грузовиков, замаскированных сетями, ветками фруктовых деревьев. — Почему не уезжаем? — И, подумав, сам себе ответил:

—   Ясно, некуда… Слышите? — кивнул на северо-запад, где в сплошной гул сливался рев моторов, скрежет железа, грохот снарядов, треск пулеметов. В неярких лучах низкого солнца краснели строгие ряды черепичных крыш, а клубы бурой пыли над ними напоминали загряз­ненную, окровавленную вату. — Спешат в обход, по бездорожью. Шоссе занято нашими… Стрельба не утихает — жолнежи сражаются до по­следнего. Фашисты, однако, не задерживаются. Им некогда возиться с обреченными. Прут себе мимо — обратился он к солдату с автома­том: — Что вы тут охраняете?

—   Тише. Там — Старик, — показал автоматчик на дом.

—   Что?! Тоже раненый? — застонал поручик, и лицо его по­темнело.

—   Нет. Он только кажется железным. Усталость, бессонные ночи все же свалили. Отдыхает.

—   Вы что очумели? Разбудить!

—   Невозможно.

—   Сонного унести в безопасное место.

—   Тут есть мудрее нас. Генерал велел никого к себе не пускать.

—   А вот и никто там не спит, — вмешался связист. — Вон в окнах мелькает силуэт. Слышите? Задребезжал телефон. Неизвестно только, с кем он пытается связаться. Телефонные кабеля порвали фа­шистские танки. Радиограмма из самого ада оборвалась на полуслове — сообщалось о том, что генерал Вашкевич убит, а на него так надея­лись…

    За изгородью оглушительно грохнул выстрел из вражеского танка. Потом застучала пулеметная очередь. Рой пуль запутался в вершинах груши. На землю посыпались обломки зеленых ростков.

—   Сливинский, не распространяй слухи, — оборвал связиста строгий капрал. Демонстративно затянулся трофейной сигарой и не­умело пыхнул дымом:

—   Хлопцы, приготовиться к рукопашной. Проклятый шваб вот- вот завернет к нам. Без моей команды никому не открывать огня.

Пожилой связист ухмыльнулся: мол, тут есть, кому командо­вать, без тебя.

    В это время на крыльце показался генерал Сверчевский.

    Солдаты, будто по команде заняли свои места. Застыли в ожидании. Их лица, позы выражали нетерпеливую готовность немед­ленно выполнить команду о выезде штаба. Часовой вытянул в бок шею, чтоб разглядеть изгородь в тыльной части двора и в уме прикинул: ее можно свалить запросто, вывести в рощу машины /восточнее Кенигсварты/ — единственное место, где неслышно противника. Даль­ше, за Ионсдорфом — лес.

    Однако первые шаги и жесты командующего разочаровали всех — они свидетельствовали совсем о другом. В ту минуту он да­же не был похож на генерала, скорее — на флегматично настроенного местного садовника.

    Сверчевский, без ремня и без головного убора, зашагал по двору. Из-за угла сарая кинул беглый взгляд в сторону зеленого по­ля, осмотрел вершины фруктовых деревьев, на которых изредка висе­ли прошлогодние скрученные сухие листья, затянутые паутиной. Ковыр­нул носком сапога землю возле яблони. Потрогал рукой ядреную вет­ку. Внимательно разглядывал на небе серое облако.

    Его вид, жесты, манеры, как бы говорили: мол, урожай обе­щает быть неплохим, но дозарезу нужен дождик. И личинки гусениц надо было бы снять с яблонь.

    Часовой, немногочисленная охрана штаба, офицеры присталь­но следили за каждым шагом командующего. И невольно начинали ду­мать, что оснований для тревоги нет.

 

    Генерал брони, командующий 2-ой Польской Армии Кароль Сверчевский

 

    Раненый Вятрак лежал под плащ-палаткой возле колеса штаб­ной машины. Сжал зубы, не стонал. Вначале он тоже как-то инстинктивно стал подаваться безмятежному настроению. Затем опытный глаз уловил в поведении генерала нечто такое, что заставило забыть о ранах и насторожиться. В воображении стали появляться картины, од­на другой фантастичнее.

    На самом деле, когда Сверчевский поднимался на носках, будто рассматривал сгустки паутины на ветвях деревьев, он ста­рался заглянуть в само существо, в глубину происходящих на фрон­те событий и, даже за край того, что происходило в подчиненных ему в войсках. Нарочито расслабленные черты лица генерала, туманная глубина бесстрастных глаз, оказывается, не противоречили напря­женной, логической работе мысли. В мозгу неистовствовала буря: как бы я действовал на месте гитлеровского командования в подоб­ной ситуации? Пожалуй, не тратил бы сил на уничтожение расчленен­ных частей противника. Любой ценой рвался бы к достижению конеч­ной цели. Отсюда ясно — раз местность позволяет, почему бы не двинуть танковые колонны в обход запруженного участка дороги, выйти севернее Кенигсварты на шоссе, и жать во всю на Гойесверду, на Берлин? Следовательно, надо испортить гитлеровцам погоду, и тогда действительно соберем неплохой урожай. Как это сделать?

    С этим вопросом, спрятанным в глубоких морщинах смуглого лба, генерал вернулся в домик. Когда широкая спина удалялась вглубь темного коридорчика, левое плечо резко дернулось вверх.Это еще больше обеспокоило Вятрака. И он залез под машину. Но сразу, же убедился в ненадежности убежища. Стал воровато посматривать в дальние кусты смородины. Широко округленные глаза выражали немой вопрос: «Как уползти отсюда?» Сухие губы полушепотом вопро­шали:

—   О, Езус-Мария, спаси и сохрани!..

    Торопливый возглас капрала: «Внимание!” заставил поручика закончить свою молитву. На крыльцо опять вышел «беспечный садов­ник». На этот раз с бритвенным прибором в руках.

На виду выбрил всю растительность, а как до лысины добраться, ума не приложу, — говорил он о затруднении, связанным с бритьем головы, как о самой серьезной проблеме, которая занимала его в данный момент.

Сейчас поищем парикмахера, обывателю генерале, — отозвался адъютант. — Разрешите взять у вас чашечку с помазком. Я по­ка разведу мыльную пену… Капрал — ко мне! — произнес он таким тоном, будто проблема уже решена.

—   Отставить капрал! Вы, дружок, добреете меня, — прервал генерал.

    Капитан подтянулся, выпятил грудь колесом, наклонил голо­ву вперед и открыл, было, рот, чтобы вежливо предложить более ис­кусного парикмахера, но встретил такой выразительный взгляд ко­мандарма, что зардевшись, поспешил  корректно упредить грозное генеральское замечание:

—   Так точно! Никогда не брил. Но попробовать можно…

—   Пробовать не разрешаю. Сами бреетесь опасной бритвой?

—   Бреюсь.

—   Стало быть, и меня побреете.

    Адъютант щелкнул каблуками и принялся бойко взбивать мыло. Воспользовавшись тем, что генерал отлучился зачем-то в домик, капитан еле слышно, нараспев подбадривал себя:

—   Если страна быть прикажет героем… то бишь парикмахером… Сверчевский вернулся с табуреткой. Сел. Обвернул шею по­лотенцем, как шарфом и внятно прошептал:

—   Приступайте. Даю вам три минуты сроку. Торопит пульс… боя, конечно.

    Замечалось и другое: генерал начал слегка картавить. Казалось, будто он преодолевал языком во рту нечто постороннее.

    Адъютант знал все его манеры и определил: Сверчевский подавлял в себе небывало высокое нервное напряжение.

    Солдаты охраны нагибались под жужжанием шальных пуль. Негромко обменивались репликами:

—   У Янека кругом знакомые — не перестает кланяться.

—   А наш Старик начхал на швабов. Он знает их еще по Испа­нии. Танки грохочут, а генерал и в ус не дует, знай, туалет себе наводит.

—   Если бы в этом грохоте была настоящая угроза, командарм не занимался бы бритьем.

—   Что ж, по-твоему, земля дрожит под ногами от какой-то игрушечной бутафории?

—   Считай, как хочешь. Ясно одно: Старик знает, что делает.

    Другого мнения придерживался поручик Вятрак. От него неускользнуло не только легкое подергивание левого плеча и потемнение глубоких морщин на лбу, возле рта Сверчевского, но и мелкое дрожание бритвы в руках капитана: «Скорее, не тратьте время на демонстрацию мелочей, — мысленно торопил Вятрак. — Осмотритесь, что кругом делается, да принимайте какие-то меры».

    Генерал неторопливо подошел к умывальнику. Умылся. Вытер­ся полотенцем. Довольно поглаживая ладонью чисто выбритую голову, спокойно, во всеуслышание, произнес:

—   Ну, а теперь можно и поужинать.

—   Окончательно стало ясно, что нет ничего страшного, — среагировал пожилой связист на ухо своему бледному коллеге.

—   О, матка-боска, и кого ты нам послала на пост командар­ма? — не то с облегчением, не то с надеждой простонал Вятрак.

    В окне виднелись силуэты Сверчевского и его соратника поИспании. Вятраку почудилось, будто генерал чокался стаканом с домбровцем и даже обнялся с ним. «Прощаются”, — предположил Вятрак. И сразу офицер со шрамом на щеке выскочил из домика, взял с собою двух автоматчиков и, перепрыгнув с ними забор, скрылся в огородах.

    В окнах командующего больше не было теней.

    Прошло несколько напряженных минут, по-разному перенесен­ных людьми, прежде чем на крыльце вновь появился командарм. На этот раз — в полной боевой форме. Взглянул на часы и повелительно произнес:

—   Пора.

    От негромкого, короткого слова Сверчевского, казалось, разлетелась на сотни осколков напряженная тишина, царившая в шта­бе Армии.

    Но оживление и шум длились всего несколько секунд. Хруст песка под подошвами генеральских сапог заглушил все. Он шагал к воротам. В крупных чертах его лица проступали железная твердость, решимость осуществить что-то очень важное. Голубые глаза сверкну­ли  блеском тщательно обработанной, закаленной стали. Стрельча­тые брови взметнулись вверх. По обыкновению, кинул оценивающий взгляд на небо. Затем повел ухом в направлении удалявшихся на северо-запад металлических звуков, крякнул и быстро распорядился:

—   За связь с артиллерией отвечаете вы… — и генерал двумя-тремя лаконичными фразами сформулировал оторопелому офицеру задачи бога войны. В заключение: — Все это надо успеть засветло — провернуть живой рукой. Пушкам у прудов продержаться до наступления темноты. Ночью противник даже у себя дома — слепой котенок. За это время мы нащупаем ахиллесову пяту… Водитель!…

К нему подкатил «виллис». Адъютант бросил на заднее сидение плащ-палатку и собрался занять место, рядом с автоматчиком. Генерал помешал:

—   Отставить!

—   Мой долг…

—   Ваш долг — выполнять мои требования. Ваша задача остает­ся прежней — занять круговую оборону и безо всякой ненужной паль­бы обеспечивать спокойную работу штаба Армии. Засветло изучите окрестности, но не высовываться на дорогу. Ясно? Выполняйте!

    Осмотрев машину, генерал послал шофера за чем-то в дом.

    Адъютант стоял, огорошенный. Затем козырнул и сделал шаг в сторону. И хотя мочки ушей еще горели жаром, он скомандовал:

—   Капрал, — ко мне! — Сам двинулся к автобусу.

    Раненый Вятрак сделал нетерпеливый жест. Его бескровноелицо выразило желание обратиться к командарму: мол, не делайте то, что заранее обречено на провал, не отправляйтесь на верную смерть. Вы нужны не только своей семье, но Отчизне.

    Адъютант выразительным взглядом предостерег от неуместно­го вмешательства.

    Поручик коснулся ног капитана и шепотом предупредил:

—   Убьют…

—   Ведь мы такими родились на свете, что никогда, нигде и никто нас не убьет, — ответил адъютант, окончательно преодолев свою необычную робость.

—   Кто это — мы?

—   Коммунисты.

—   А — Троян?.. С чем это вяжется? Я — оттуда. Все рухнуло. Неправда! Враг там не прошел. Остерегайтесь, религиозный поручик, впасть в грех. Не забываете, что ангел помогает, а бес подстрекает. И запомните, что бог заранее побеспокоился о Войске — послал в его ряды ангелов-хранителей, то есть коммунистов-невидимок. С ними мы не пропадем. Сегодня же убедитесь, что коммунисты неуязвимы, их нельзя убить.

    На лице Вятрака появилось выражение человека, который начинает верить в чудеса. Капитан торжествующе ухмыльнулся и по­вернулся к воротам.

    Прибежал шофер с тяжелим ящиком на плечах. Капитан помог ему разместить в машине гранаты и диски к автоматам.

    «Виллис” тронулся. Адъютант молодцевато отдал честь отъез­жавшему генералу. Сдвинул свою конфедератку набекрень и стал ог­лядывать штабные машины, выстукивая пальцами по планшету:

—   Когда страна быть прикажет героем…

    На выезде из ворот Сверчевский бросил через плечо:

—   Если меня будет искать начальство, я — на главной шос­сейной дороге, перенацеливаю войска в связи с изменением обста­новки. Вам ясна наша ситуация? — Его грозный орлиный взгляд уже впился во что-то интересное на задымленном северо-западе.

—   Так точно! Все понятно, товарищ командующий, — выпалил капитан, хотя после слов генерала обстановка для него стала еще более непонятной. Мысленно добавил себе: — Потом вникну в армей­скую стратегию, сейчас надо решать ближайшую тактическую задачу.

    Адъютант обозревал двор. Прикидывал, какие следовало бы принять дополнительные меры по усилению обороны штаба. Одновремен­но представлял себе дороги, запруженные разбитой и сожженной бое­вой техникой, трупами… На дальнем фланге, в районе высоты 206.0, Клейн-Велька, группы польских солдат из рассеянных бронированнойлавиной противника частей и соединений, окапывались в пашнях, наопушках рощ — ведь приказа об отходе не было. Северо-западнее Кенигсварты, вблизи озер, путь врагу на Берлин преградили артил­лерийские орудия различных калибров… ИС-2 маневрируя, заходили к вражеским танкам с тыла, с флангов и поражали их из пушек в са­мые уязвимые места. А где тридцатьчетверки? Ни слуху, ни духу…

    И вот командарм уехал собирать рассеянные полки, дивизии, брига­ды. Видимо, встала задача: вывести их из-под ударов противника в одном месте и бросить в решительную контратаку в другом.

    Так капитан анализировал обстановку.

 

                                                                                  

                          16

 

    Троян очнулся от содрогания почвы.

    Казалось, в недрах земли что-то монотонно гудело, бурли­ло. Временами раздавались глухие удары. Где-то рядом текло что-то сыпучее — на лицо, на грудь. Непроизвольно сжимались челюсти — на зубах скрипел песок. Во рту еле поворачивался шершавый язык. Попытался открыть веки — и в глазах сыпучая резь. Стал разжимать кулаки — пальцы непослушны, будто в заскорузлой перчатке. Что это? Погребен? Супесчаная земля Германии засыпала раны, рот, глаза, уши? И так далеко от Родины. Перед концом войны…

    Вдруг подумал: сопротивляться. Двинул телом — невыноси­мые боли внизу живота, на затылке. Там, где должен находиться карман со смертным медальоном, давил какой-то комок. Вон оно что! Это же узелок с пограничной волынской землей, обагренной кровью политрука Зорина. Выходит, не так уж печально замыкается жизнен­ный круг. При нем щепотка родной земли, взятая в первый день боя с агрессором на берегу Луги /приток Западного Буга/ из-под ещене остывшего тела любимого политрука. И это немаловажно. Завет­ный узелок хранился вместе с роковым медальоном в течение всей войны. Теперь, под конец военного похода, он напоминает, во имя чего выдержаны величайшие испытания. Ты не только участник борь­бы против сил, которые стремились поработить твой народ, но и оказал помощь товарищам по оружию.

    Так, постепенно, в его груди порыв отчаяния заглушала новая волна — самовнушение о том, что надо все стерпеть, выдержать, выстоять, и победить.

    Через какое-то время он почувствовал неудобство своей позы. Немного сдвинулся с места. Заморгал глазами. О, новое открытие! Сквозь смутную пелену показалась небесная голубизна. Почти тоже самое было и в приграничном бою 22 июня 1941 года. Тогда горячее солнце оживило его лицо, а впоследствии вернуло распростертое тело к жизни. И здесь — тот же проблеск! Да еще какой! Ой, бояз­но самообольщаться. Лучше — больше терпения… А говорят, что события не повторяются.

    Тело бросало в дрожь, в озноб. Да, пожалуй, в жизни ничего в точности не повторяется. Он лежал навзничь на дне окопа. Рядом трупы, покореженное железо. Солнца не видно. И друзей по­близости нет.

    Раздражал тошнотворный запах. Пора подниматься. Огромные усилия, нечеловеческая боль и — новая поза. За спиной ощущалась вертикальная стенка, ноги вытянуты горизонтально. Взгляд уперся в труп рослого польского солдата. Из-под него виднелась сплющен­ная каска с рожками и согнутый ствол «шмайссера». «Жолнеж выпол­нил свой долг. А я?.. В перспективе за пять минут до победы — плен?..»

    На правом боку свисала кобура с пистолетом. Пальцы нащупали холодную сталь. Смерть? Нет. Поборюсь. Еще вопрос: кто — ко­го? Весна — пора возрождения к жизни. Невдалеке слышалось жизне­радостное чирикание птички. Поморгал слезящимися от песка глаза­ми и будто в тумане почудились светло-голубые цветочки. Неужели?… Откуда им тут взяться? Со стороны потянуло свежим ветерком. Могильный, тошнотворный запах унесло. Пахнуло медвяным ароматом. Признаки жизни? Да. Она — везде. Подобно солнечным лучам, которые ощущаются даже в тени. А ты хочешь изменить ей, уйти от нее, от вездесущей жизни. Костя назвал бы это трусостью. Валя огорчилась бы и выбросила бы из своей памяти образ труса. И правильно. Нет! Борьба!..

    Каким-то чудом выбрался на бруствер. Закружилась голова.

В затуманенных глазах рисовались контуры подбитого танка, далее, расплывчато — поле боя. Все заслонили разноцветные круги. Лицо уткнулось в комья земли.

    Осмотр больных мест воодушевил. Всего две засохшие кро­вью раны в нижней части живота, ближе к левомубоку. Если перевязать их, то можно двигаться — кишки не вывалятся. Вот только в го­лове гул. Это от неловкого падения. Нет, не контузия. Терпи. Прой­дет.

    Перевязочного материала не пожалел. Нижняя рубашка большая, хватило обмотать лоскутьями из нее всю поясницу. Брючный ре­мень пригодился для перехвата всей повязки.

    С большим усилием выполз из окопа. Без фуражки. С писто­летом в руке. Вблизи — ни живой души. Напротив ИС-2 с покореженным командирским люком чернел обгоревший «тигр”. Растянутая гусеница блестела отполированными траками. Кто уничтожил «зверя»? А-а-а,все-таки, он раненый побывал во втором танке. Выходит, первым снарядом был перебит трак «тигра», и, тот по-рачьи пытался уползти назад, оставляя на земле гусеницу и, поворачиваясь к ИС-2 бо­ком. Второй снаряд угодил в корму. И задымило. И в голове танкис­та тогда помутилось. Он не помнил, как опять оказался вне танка. Потерял ориентировку. Вон и сейчас на северо-западе стелются дымы, сверкают огни, грохочет канонада.

    Прополз на правом боку несколько метров. Выдохся. Беспо­мощно уронил тяжелую голову на прохладную траву. Нет, до своих не добраться. Сзади, на шоссе, почудился гул моторов. Чужой. Зло­вещий звук заставил собрать последние силы, все запасы жизненной энергии. Это дало возможность удалиться от дороги, в поле.

    На пути, перед самим носом, вырастали распростертые трупы польских солдат. Опять расслабление. Стон, похожий на рыдание: «Не тратьте, куме, силы…» И тут же в подсознании — внахлест: «Позор! Неужели четыре года войны не закалили тебя? Не хнычь человече. Живой должен думать о живом». Приказал себе сжаться в ко­мок. Настроился, во что бы то ни стало одолеть путь, уготовленный судьбой.

    Боль в теле отупела. Голова то падала на землю, то подни­малась. Мучила жажда. И каждый раз, когда он впивался глазами в красные кирпичи обетованной стены крайнего в селении домика, она все сильнее манила, притягивала к себе. Там, казалось, были питье, еда… Будто слышался зов судьбы.

    Наконец, легкий толчок левой рукой и половина широких, двустворчатых дверей сарая с резким скрипом начала открываться. Правая рука рассекла воздух пистолетом с пальцем на спуске.

    В полутемном помещении — застойный запах навоза, пусто.

    В углу, слева — охапка сена, справа — свежевырытая земля, белели узлы каких-то вещей. С оружием наготове приблизился к ним и все понял: вокруг полузасыпанной ямы валялись подушки, одеяла, зимние домашние вещи. Там и сям поблескивали стеклянные банки с компотами, вареньем, соками.

    Переутомление, голод, жажда не позволили заметить еще что-то.

    Раздумывать некогда. Пока никого не слышно, достал из-за голенища нож и открыл банку. Живительные фруктовые продукты при­бавили сил.

    Как мало человеку надо? показалось, что достигнуто главное. Не удосужился даже бегло осмотреть помещение. Чувствуя себя, как дома, отполз в противоположную сторону от сырой земли. Полулежа на охапке сена, кое-как поправил бинты. Отяжелевшая голо­ва ощутила под собою жесткие стебли прошлогодней травы. Одолело сонное полузабытье. Этому способствовал сумрак, который распространялся со стороны разрытой ямы. Темень быстро заполнила весь сарай, плотно занавесив длинную щель, образованную неплотно прикрытой дверью.

    Во сне не было отдыха. Тело поминутно вздрагивало. Он порывался куда-то бежать, но каждый раз отчаянные усилия подняться заканчивались всего лишь беспомощно слабым шевелением и стоном, ноги и руки казались ватными. Попытки одной рукой опереться об пол, а другой выхватить оружие против призрачных врагов не удавалось.

    Начались сильные подземные толчки, от которых звенело где-то стекло. На фоне глухой дальней канонады, земля дрожала почему-то беспрерывно, будто совсем недалеко двигалась колонна танков.

    В чугунном теле начали бороться две силы. Одна болезненно сковывала все члены и вдавливала их в мягкое сено. Другая — мнимая и призрачная — рвалась к выходу из сарая.

    Неожиданно над ухом взвизгнула гигантская пила. Второй, третий раз…

    Он поднял тяжелые веки. Серый утренний рассвет в щели неплот­но закрытой двери попеременно стал меняться вспышками, ярче солн­ца. Проблески?.. Чего?

    Показалось, будто всплески наружного света выхватывали из темноты противоположного угла сарая несколько пар округлевших глаз. Там что-то шевельнулось.

    Вторая сила, минуту назад казавшаяся призрачной, нереальной, начала поднимать тело. Пальцы окрепшей руки сжимали пистолет. Чувство смутной радости охватывало все существо.

—   Она, голубушка, — «Катюша». Ее песня, — застонал он и по­тянулся к выходу.

    Сердце сильно застучало в груди. Кровь пульсировала болез­ненными толчками. Голова горела. В лицо дохнуло свежим ветром.

    Резкое движение, грохот, — и он вскрикнул от боли.

 

                                   17

 

    Они настороженно ловили малейшие подозрительные звуки.

    Еще бы! Уже наступило утро. Рассеялся холодный туман. Сырой воздух стал прогреваться. И, против обыкновения, — ни едино­го выстрела.

—   Ты как будто сожалеешь.

—   О чем?

—   Что фашист оставил нас в покое.

    Скрипнул люк механика-водителя тридцатьчетверки, замаскированной ветвями на середине поляны. Наружу высунулось запачкан­ное маслом, небритое лицо техника-капитана Моторного. Блеснули черные угольки глаз:

—   Держи карман шире. Понадейся, Саша, что волк пожалеет тебя — одного, беспомощного, обессиленного — в своих владениях.

—   Я не так сказал… Вон физиономия Геры, смотри, как выжидательно уставилась вдаль просеки — будто вымаливает оттуда повторения вчерашнего, — кивнул капитан Самохин в сторону Т-34, который стоял под кроной раскидистой сосны.

    Капитан Мотыльков внимательно всматривался во что-то из-за открытой крышки командирского люка.

Глаза заболели. В ушах шум. Я весь окаменел от ожидания, — причитал он. — Скорее бы что-то прояснилось.

—   Не в претензии ли ты к фрицам за то, что они сегодня нарушили свой железный распорядок дня? — съязвил Самохин.

    Мотыльков молчал. Высказался его радист-пулеметчик:

—   Враг убедился, что нас не взять, и отступил.

—   Фриц дома, — сердито сказал Самохин. — Ему есть куда отступать. А вот ваших дружков до сих пор нет. Не вернулись ли с «победой» за Ниссу?

    Моторный с неприсущей ему горячностью поправил:

—   Саша, при беде не бранятся. Зачем наговаривать лишнее? Янек и Юзек — отличные парни. Может, костьми легли… Ведь прой­ти 20-ти километровое расстояние от Клиттена по вражеским тылам — не шутка. Поменьше мы сами маневрировали бы в этих дебрях, и не остались бы одни, на бобах.

—   Мы не прогуливались, а разведывали… Эх, я все чаще обвиняю себя: черт дернул согласиться тогда, в Белоруссии…

    Добровольно пойти в необстрелянную, необученную армию означало то же самое, что возвратиться к июню сорок первого и выступить про­тив врага прямо из военкомата во главе толпы новобранцев. Теперь Красная Армия войну заканчивает, а ты в этой растреклятой форме заживо подыхай.

—   После неудачи искать меньшего, виновного — распослед­нее дело, — сказал Моторный и, помолчав, поддел товарища: — Кто тебя неволил вступить в Войско? Бачили очі, що купували, тепер іжте, хоч повилазьте.

    Мотыльков поднялся из люка, сев на башню, пренебрежитель­но махнул рукой в сторону своего сектора наблюдения:

—   Видать, гитлеровцам уже не до нас. А я не жалею, что надел польский мундир. Интересно. За прорыв обороны на Ниссе мы уже вошли в историю…

—   Пока, что влипли в прескверную историю. Выберемся лииз нее — бабушка надвое гадала. Танки Гридина наверняка уже вры­ваются в Берлин, а перед нами — гамлетовская дилемма: быть или не быть, — язвительно перебил Самохин.

—   Не мешай, Саша. Я о другом… Фашист страшно не  взлюбил Войско Польское. С первого дня дубасит его в хвост и в гриву. Возьмем нас… Главные силы тридцатьчетверок не случайно не могут вырваться из-под Клиттена, из плотного кольца окружения. Тут дело не только в том, чтобы утопить польских танкистов в крови и ликвидировать Войско в зародыше, но и не допустить поляков к участию в суде народов над фашизмом, лишить их там права голоса.

—   Не гадай, Гера, на кофейной гуще. От этого не прояс­няется наш тупик.

—   Я рассуждаю логично. Послушай, Саша, до конца. Врага можно обмануть. Надо любой ценой достать где-то горючее, смыть с башен белые орлы, восстановить красные звезда и рвануть на Дрезден. Вот уж страху нагнали бы на обрюзгших, престарелых ополченцев! И, представляешь? Наши тридцатьчетверки — на Эльбе. Первые. А там вновь нарисуем на броне орлы и объявимся…

—   Умнее ты ничего не мог придумать?

—   Умные мысли появляются в движении, а не в покое…

—   Лучше сиди тихо в этих чащах Гросс-Дубрау, как зверь, затравленный «тиграми», пока Костя на обратном пути с войны не вызволит.

—   Хватит упражняться в болтовне. Вас подчиненные слуша­ют, которых мы обязаны правильно воспитывать, — процедил сквозь зубы Моторный.

    Наступило гнетущее молчание. Лесную тишину нарушали по­свистывания птиц.

—   Уверен, что в этой безмятежно-райской идиллии кроется какой-то каверзный подвох, — опять взялся за свое Самохин.

—   Давайте частью сил двинем в разведку, пешую, — решительно предложил Мотыльков. — Кто согласен пойти со мной?

—   Я! — отозвался его радист-пулеметчик.

—   Я тоже — добавил механик-водитель из экипажа Самохина.

    Капитан Мотыльков слез с башни. Только присел на лобо­вой броне, чтоб спрыгнуть на землю, как Моторный сильно дернул его за ногу, молча указав рукой в направлении зарослей, где нака­нуне бил фашистский крупнокалиберный пулемет.

    Лес, казалось, насторожился. Неестественно согласованно замолчали птицы. В ветвях ближайшего высокого дерева пугливо встрепенулись дикие голуби.

    Мотыльков быстро очутился в башне, на своем месте. Снял с предохранителя пулемет. Приготовился встретить врагов с зара­нее пристрелянного направления.

    За стволами сосен мелькнули две фигуры. Одна в фуражке с блестящим козырьком сразу залегла. Вторая перебежала поляну и упа­ла в мелком кустарнике. Слышался треск валежника.

—   Кого там черт носит? Не думаю, чтоб свои, — спросил и ответил Мотыльков.

    Через минуту неизвестные поднялись. Передний — среднего роста, в хорошо сшитом добротном офицерском мундире, в парадной конфедератке — приближался торопливо, вприпрыжку. Остановился на уставной дистанции. Лихо вскинул два пальца правой руки к фураж­ке:

—   Обывателю капитане, мельдуе послушее… Поручик Пущик…

—   Не надо мне докладывать да еще послушне. Я не ваш начальник. Кто вы? — отрубил Самохин, смиряя оценивающим взглядом обоих с головы да пят.

—   Не груби, Саша, — сердито одернул Моторный.

—   Я плохо розумие по-русски. Вот он…  дернул поручик тупым, как пятка, подбородком в сторону своего спутника.

    Тот — длинный, худой, в мятой польской форме одежды — отрекомендовался:

—   Подпоручик Сосевич.

—   Среди наших танкистов таких фамилий что-то не встре­чалось. Проверь, Ваня, документы.

—   Мы из тяжелого танкового полка. Пожалуйста — легитимация… — протянул поручик удостоверение личности. То же повторил и подпоручик. — Все подразделения разбиты. Лишь мы двое остались.

    Тон  панический. Однако в последней фразе сквозило что-то приподнятое.

—   Покажите на карте район действий ИС, — попросил капитан Самохин, стараясь владеть собою. Издал грозное: «Гм» и раз­вернул планшет.

—   Здесь, — вел трясущими пальцами Сосевич вдоль широкой линии, называя пункты: — Бауцен, Клейн-Велька, Кельн, Радибор, Луга, Хольша, Нейдорф, Кенингсварта… Вот в этом месте, на возвы­шенности, в двухстах метрах от крайнего дома мы видели вашего то­варища майора Трояна. Он остался у противника. Все машины, кото­рые там были, разбиты, никто не вернулся ж Кенингсварта… Штаб Ар­мии тоже окружен…

—   Хватит болтать! Этого быть не может? — возмутился Самохин. Его глаза сверкнули огоньками злобы и тревоги.

—   Ни Троян, ни другие офицеры у врага не останутся. Из­вестно ли вам, что означает «Троян»? Нет. Так знайте — Трехжиль­ный, — на ходу сфантазировал Моторный, удивив старых сослуживцев.

—   Да за такую провокацию в военное время — расстрел, — неожиданно вломился в амбицию Мотыльков.

—   Мы неточно знаем. Но нам точно известно о майоже, — испуганно водил глазами поручик Пущик.

—   Конечно, нам трудно было понять, что творилось. Масса гитлеровцев рвалась всякими обходными путями на Гойесверду, — не­внятно вставил Сосевич. — Возможно, майор ранен, но в числе выве­зенных с поля боя его нет.

    Наступила пауза, в течение которой капитаны обменялись взаимопонимающими взглядами.

—   Ладно. Ваши данные мы проверим. Нам надо срочно… — метался капитан Самохин. Ожесточенно тер кулаком лоб: — Мы здесь застряли без горючего. Нас денно и нощно сторожат фашисты. Хо­рошо, что вы проскользнули. Теперь мы — сила. В экипажах как раз не хватало по одному человеку.

    Сосевич вопросительно взглянул на Пущика и, будто полу­чив разрешение, просительно стал заикаться:

—   Мы это… Случайно сюда попали. Идем до своих. Можно?..

—   Успеется, — прервал взмахом руки Мотыльков. — Нам помо­жете.

—   Да, да мы действовали бы с вами… Но слово гонору… — непонятно тараторил поручик.

    Подпоручик молчал, переминаясь с ноги на ногу. Затем, осененный новой мыслью, оживился:

—   И сразу предлагаем вам выход. Здесь, недалеко, авиабом­бой опрокинута автоцистерна с горючим, танковым…

    Моторного, как пружиной, выбросило из танка. Он схватил Сосевича за грудки:

—   Это правда? Какого лешего до сих пор молчал?

—   М—м—м… З-э-э…

    С башни кубарем скатился Мотыльков:

—   Где этот клад?

—   Километра два отсюда. Идти по лесной тропе, усеянной стреляными гильзами. Оно, это… Сочится из пробоины. —   Быстрее…

—   Моторный и плютоновый Дзятко немедленно отправляйтесь с ними, — сразу решил Самохин, и сказал поручику: — Одно железное условие: если появится в баках Т-34 горючее, вам зачтется, иначе не пеняйте на судьбу. Дело идет о выполнении важной боевой зада­чи.

—   Так ест! Слово гонору! — браво щелкнул каблуками Пущик,откозырял и кинулся догонять своего нетерпеливого напарника.

—   Смотри, Ваня, чтоб эти зайцы не улизнули в кусты.

    Не теряя ни минуты, техник-капитан и плютоновый с автомата­ми и брезентовыми ведрами побежали за польскими офицерами.

    Через час на лесной тропинке показались Моторный и Дзятко. Их лица сияли. В ведрах колыхалась зеркальная жидкость. Моторный издали замахал автоматом, показывая назад:

—   Есть горючее. Пробоину заделал. Немедленно собирайтесь.

Друзья опорожнили ведра. Техник-капитан сел за рычаги.

—   Внимание! — крикнул он. На потном лице лоснились заост­ренные скулы.

    Щелчок. Короткое взвизгивание. И танковый двигатель заро­котал. Тридцатьчетверка развернулась. Пересекла поляну и начала искусно протискиваться по узкой тропе. Следом двинулась машина Самохина.

    Гул моторов взбудоражил противника. Лес огласился издали пальбой. Над деревьями задымились шипящие ракеты. Тропа однако, пустынна.

    Вскоре машины вышли на разбитую авиабомбами дорогу. Возле автоцистерны остановились.

—   Не сдержал свой гонор поручик. Оба смылись, — заметил Моторный.

—   Слишком передоверяем, простофили, — с упреком отозвался Самохин. — Длинный подпоручик — тюхтя, а франт — «лондончик».

—   К сожалению, только когда он показал нам спину, мы начинаем рас­познавать его подлинное лицо.

    Моторный вытащил тряпку из рваного отверстия в днище крупной емкости и в ведро хлынула глянцевитая струя танкового топлива.

—   Вот это вещь! Золото! — восхищался техник-капитан. — Теперь мы люди. Хлеб! Жизнь! Победа!.. Сам бы пил, да жаль, что танку нужнее. Все-таки, приблудные помогли нам.

    Из лесного шума стал выделяться гул моторов. И не одного.

—   Не наши. Смахивает на «тигриное» урчание, — определил Моторный.

—   Живей, ребята! Заправляйся под пробку. Впереди — дела… Здесь неинтересно расходовать остаток боеприпасов. У меня есть план… — горячился Самохин.

    Моторный в спешке задыхался:

—   Догадываюсь Саша. Я — «за».

—   Твои глаза уже видали содержание плана. У меня есть кое-что материальное, — интригующе заулыбался Мотыльков. — Я в лесу экономил снаряды лучше, чем ты, не палил из пушки по фашистским воробьям. Придержал, чтобы грохнуть со славою. И вот надвигает­ся момент.

—   Что ты имеешь в виду? — не терпелось Самохину.

—   Немедленно двинуть на выручку Петра. Он не такой прос­так, чтоб с бухты-барахты сплоховать перед врагом. Чует мое серд­це, что ему сейчас как раз недостает наших двух-трех орудийных выстрелов.

    Самохин кинулся другу на шею:

—   Ты — гений, Гера! Раньше я о тебе хуже думал. А сегодня… Прочел мои мысли. Правильно, за жизнь человека стоит рискнуть самой жизнью. Если мы сейчас вырвемся на Бауценское шоссе, то вне­сем сумятицу в глубоком тылу врага и этим окажем помощь нашим тридцатьчетверкам, блокированным под Клиттеном. Итак, нечего возвращаться назад. Дуем по своему, ранее указанному командиром  маршруту.

    Над дорогой засвистели пули. Недалеко рявкнула пушка.

—   Обожди, фрицик, доцежываю последнее ведерко. Жаль, не­много не хватило до ровного счета, — бормотал про себя Моторный.

    Со стальным звоном захлопнулись люки. Взревели моторы. Тридцатьчетверки, объезжая воронки, разбитую военную технику, двинулись на запад. Вражеская стрельба осталась позади. Эхо враз­нобой повторяло рокот моторов, звонкий, мелодичный перестук гусе­ниц.

    За поворотом лесной дороги показалась готическая кирха, затем — деревня. Самохин двигался впереди, впритирку к придорожному кустарнику. Остановился. Дал короткую очередь по кучам зеле­ни, напоминавшим замаскированные машины. Никакого ответа. Танки опять тронулись. Звонко залопотали гусеницы по булыжнику пустын­ной улицы.

    Вдруг тридцатьчетверки почти одновременно притормозили.

—   Саша, не стреляй! — взволнованно предупредил Мотыль­ков, — Голые. И среди них — женщины.

—   Это еще что за дикость? Сроду не видывал такого воин­ства.

    Плотная шеренга голяков преградила деревенскую улицу.

—   Саша, разреши мне махнуть. Мигом разберусь и обратно, вызвался Мотыльков.

—   Нет, Гера, хотя это больше по твоей части, но не ста­нем тратить горючее на маневры. Бери правее, уступом. Малый ход, за мной!

    Диковинный строй «смертников” перед стволами танковогооружия не шелохнулся.

    Только при близком рассмотрении оказалось, что «храбрая» команда — не что иное, как… манекены.

    Танкисты рассмеялись.

—   Даже в этот трагический час какой-то фриц вообразил, что он остроумно находчив, — комментировал Мотыльков. — Решил остановить наши танки необыкновенными резервами своего «мудрого» фюрера, мобилизовав в доблестное ополчение всю недвижимость окрестных пошивочных мастерских, витрин магазинов. Эти резервы уж не драпанут назад.

—   Не задерживаться. Закрыть люки? — скомандовал капитан Самохин.

 

                                                                     

                            18

 

    Туда спешили не только они.

    Когда в конце дня из лесного проселка вышли на шоссе две тридцатьчетверки, их приняли за тех, кого ждали с нетерпением.

    Внезапно перед гусеницами вырос из щели темный от пыли и копоти подполковник-артиллерист в польской форме одежды. Загово­рил по-русски:

—   Привет славным танкистам! Вы прибыли раньше, чем обещал командующий. Мы заранее оборудовали вам пологий съезд с дороги на исходные позиции. Механик, — правый поворот, в двухстах метрах отсюда — новенький колейный мостик через канаву и — прямо в кус­ты. Затем левый поворот… — засыпал он, как из автомата, иллюстрируя слова жестами.

—   Извините, мы сами… — сказал Самохин из-за крышки командирского люка. — Мы не те… — и капитан осекся: не хотелось с ходу огорчать гостеприимного артиллериста. И все-таки кивал голо­вой налево.

—   Нет, нет! — замахал руками подполковник. — Гитлеровцы простреливают шоссе «болванками” и тяжелыми снарядами. Вас вмиг сожгут. Генерал строго приказал нам встретить здесь танкистов и сразу сориентировать в обстановке.

—   Наша задача… — порывался Самохин внести ясность, — вы­ручить из беды товарищей.

—   Не спеши, Саша, — осторожно подсказал Моторный. — Не разочаровывай доброго человека. Кстати, разживемся здесь патронами для ДТ. Расспросим о положении под Клейн-Велькой.

    Самохин колебался.

    Артиллерист по-прежнему продолжал.

—   Канонир Драчинский, — ко мне? Проводите боевые маши­ны на места. Помогите механикам-водителям описать все крутые по­вороты. Быстрее! Здесь, на виду у противника, танкам опасно оста­ваться. Вас, капитан, — обратился подполковник к Самохину, — я сейчас же введу в курс дела.

    Командирам танков ничего не оставалось делать, как спуститься с башен на землю и выслушать, что на ней творилось.

    Тридцатьчетверки направились в укрытия. Офицеры сошли с полотна дороги в сторону. Остановились возле нагромождения пе­реломанных бомбежкой придорожных деревьев, где работали солдаты-артиллеристы — расчищали от завалов подступы к огневым позициям.

—   Отсюда недавно уехал командарм. Велел навести порядок, потребовал любой ценой удержать рубеж до вечера… — быстро заго­ворил подполковник, развертывая топографическую карту. — В сумер­ках он обещал двинуть к нам танки и еще кое-чего. Вы, значит, первые. Молодцы! У нас тут вышла маленькая неустойка — пехотинцы оставили Лугу, отошли за ручей. Сейчас окапываются вдоль шоссе, перед стволами моих орудий. Пока враг не успел закрепиться вбли­зи ОП артиллерии, надо отбросить его назад и вернуть Лугу.

    Танкисты недоуменно переглянулись. Наклонились к карте.

—   Вы помогли нам вспомнить печальные события, — сказал Самохин.

—   … и обострили желание активнее действовать, — добавил Мотыльков, имея в виду замысел быстрее проскочить к высоте, что у Клейн-Вельки, пока враг не вывел на шоссе и совсем не отрезал подступы к ней.

—   За первое извините, а за второе спасибо. Рад, что вы настроены немедленно помочь нам исправить положение, — заторопил­ся подполковник. — Сейчас я вас познакомлю с армейским инспекто­ром капитаном Лущаком… Не спешите возражать. Этот капитан со­брал по дорогам солдат из разбитых частей, создал большой сводный батальон, отбросил врага от шоссе на четыре километра, прибыл в качестве усиления потрепанного полка дивизии, и сейчас готовится атаковать Лугу.

—   Замечаю, что фамилия Лущак вызывает у вас какие-то ассо­циации, — тактично заметил подполковник.

—   Нет — Луга… Дело в том, что на речке такого же назва­ния, под Владимиром-Волынским, в первый день войны мы хлебнули немало горя. Там наш курсант Троян очень интересно отличился и чудом уцелел. Здесь… — и Самохин замолчал. Не поворачивался язык высказать предположение, что ныне майор Троян оказался в беде, или, что с ним, возможно, повторилась старая история.

    Артиллерист, по-моему, понял танкиста, и продолжал:

—   Теперь другие времена. И события развертываются уже не на волынской Луге, а возле немецкой. Вот, взгляните на карту. Вбли­зи шоссе, в низине, небольшая деревня Луга тянется вдоль восточного берега безымянного ручья, по-видимому, того же названия — надписи нет. Видите, сдвоенную синюю жилку. Местность луговая, но по нашим данным, для танков проходима.

    Подошел техник-капитан Моторный.

—   Ну, что выяснили? — спросил он.

—   Занимательную вещь, Ваня, — пыхнул Мотыльков махорочным дымом, — Начали мы с тобой на Луге. И где ни ездили, ни воевали, а опять очутились возле Луги… которая находится западнее нашей, волынской, в доб­рых семистах километрах, правда, на той же широте. Вон, куда мах­нули! — ткнул Самохин пальцем в район водораздела на карте между Шпрее и Эльбой.

—   В самом деле. Как тут не перефразировать украинскую пословицу: «Начал фриц с того, что напал на чужую Лугу, а конча­ет тем, что отдает свою”, — оживился Моторный, внимательно раз­глядывая карту. Проследив синие извилины речек, которые уходили на северо-запад, он вдоль одной из них прочел: — Шварцер, — и во­скликнул:

—   О, друзья, здесь есть и Черная речка! От синявинской тезки, под Ленинградом, она удалена более чем на 1500 километров. Надо устроить любителям мутить воду в чужих реках черный день.

—   Не отвлекайся, Ваня. Наш путь лежит не туда, — и обра­тился к подполковнику  в извинительном тоне: — Наши танкисты с превеликой душой воевали бы вместе с вами, но… Наш путь — на Клейн-Вельку. Да и пользы вам от нас не было бы — в танках нет снарядов, в экипажах не хватает по одному человеку.

    В это время с северо-запада, со стороны железной дороги, послышался гул моторов.

—   Угроза с тыла? — встрепенулся подполковник, — До dziata!- и поспешил на НП. — Артиллеристы — на огневые позиции.

—   Что и кому он приказал? — оторопел Мотыльков.

—   Скомандовал артиллерийским расчетам: «К орудию?» Нехоро­шо, Гера. Форму сменил, а элементарных польских команд не знаешь, — резко поддел Самохин товарища.

—   А, по-моему, подполковник нам приказал: «За дело!» Преж­де чем критиковать, надо самому знать.

—   Не спорьте, — вмешался Моторный. — Вы оба правы. Подпол­ковник отдал распоряжение подчиненным и нам взяться за дело, то есть приготовиться к отражению вражеского нападения. Dziatoи  dzietoсозвучны по произношению, а в данном случае одинаковы по смыслу. Он в звании старше нас и надо подчиниться.

—   Правильно, — согласился Самохин. — Все сейчас должны за­няться одним делом: помочь польским артиллеристам отразить напа­дение врага. К машинам!

    Экипажи заняли свои моста, попутно прихватив у стрелков по цинковой коробке патронов. Танкисты начали снаряжать пулеметные диски.

    Тем временем из-за железнодорожной насыпи высунулись три дульных тормоза грозных орудий. Затем выросли обтекаемые танко­вые башни.

    На одной из них поднялась фигура в танкошлеме. Послышался возглас:

—   Капитан Лущак, мы к вам по приказу командующего Армии…

    С танков спрыгнуло несколько десантников. В центре — женщина-офицер. В конфедератке, с автоматом на груди.

    Среди них поручик Брода /в танкошлеме/ и поручик Фур­манская.

    К ним навстречу взбирался по откосу насыпи капитан Лущак с биноклем на груди и автоматом в руках. На поясе — гранатная сумка и кобура.

    Из кюветов, окопов — солдаты:

—   Ребята, гляди — наши танки. Пойдем в наступление! Слово Старика — закон…

    Ночью прибыл командир польской пехотной дивизии, на участ­ке которой предстояло отбросить гитлеровцев от шоссейной дороги.

До утра он руководил перегруппировкой войск. Перед рассветом со­стоялось совещание офицеров родов войск. Возражая подполковнику — артиллеристу, командир дивизии сказал:

—   Наносить фронтальный удар на Лугу неразумно. Наши тан­ки могут засесть в луговой трясине. Ударим вдоль шоссе, в направ­лении возвышенности, с захватом которой противник сам убежит из Луги.

—   Это совпадает с направлением к нашей цели, — произнес Самохин.

    Тридцатьчетверки двинулись на юго-восток, между шоссей­ной и железной дорогами. Три ИС-2 — левее. Пушки тяжелых танков прикрывали фланг. Средние машины из курсового и башенного пулеметов прочесывали местность на своем направлении двухслойным огнем.

    За танками поднимались длинные хвосты пыли, которые на фо­не зеленой озими служили противнику ориентирами. И со стороны темно-синих рощ, тянувшихся справа, зачастили белые дымки. В сплошном грохоте боя танкисты вначале не различали огневых ударов по себе. Впоследствии они увидели через смотровые приборы вблизи фонтаны черной земли, временами всплески пыли ослепляли механиков-водителей.

    Польские стрелки двигались по кюветам и среди придорож­ных кустов.

    Когда длинная роща скрылась за домами деревни Кельн, экипажи танков облегченно вздохнули — в поле рвались только от­дельные, случайные снаряды.

    Безымянный ручей, впадающий в Лугу. Моторный /на исход­ной пересел в танк Самохина/ затормозил. И, словно для того, что­бы услышать скрип «ишика». Сразу же за ручьем обширная площадь озими поднялась клубами пыли и дыма.

—   Этот рубеж пристрелян, — сказал техник-капитан, опус­тив крышку люка.

—   Ваня, не делай «гениальных» открытий. Форсируй без за­держки, устремляйся прямо в гущу пыли. Второй залп туда не попа­дет. Смелее, — нетерпеливо потребовал капитан Самохин. — Ручей обходим.

    Тридцатьчетверки успели взобраться на противоположный берег. И сразу разразились новые взрывы, воздушная волна от кото­рых, казалось, подтолкнула сзади танки. Мины поразили отставшую польскую пехоту.

—   Опасная игра, — оценил обстановку Самохин и приказал остановиться среди воронок первого залпа.

И тут мгновенное затишье позволило танкистам услы­хать недалекие, до боли знакомые взвизгивания реактивных снаря­дов.

    Моторный откинул крышку люка и вытянул шею на юго-восток:

—   Не послышалось ли мне?.. «Катюши». Откуда им здесь взяться?

—   Оттуда же, — показал Самохин на точки в небе, которые все увеличивались над Клейн-Велькой. — Наши самолеты.

—   Ого! Здорово бреют, — захлебывался от восторга Мотыль­ков. —   Кажется, чуть-чуть ни цепляют за вершины деревьев.

    Знакомые силуэты советских штурмовиков черной тучей не­слись над вражеским расположением. Снопы огня устремлялись от них к земле.

—   Ура! Советские войска взялись за дело. Фашистские «иша­ки» в роще накрыты. Смотрите, с опушки, в направлении кустов фри­цы тащат на себе какие-то ящики. Кто-то из старшего начальства удачно подал команду: «До dzieta!» — взбодрился Самохин.

    Танки пошли на некрутой подъем. ДТ умолкли. Самохин и Моторный решили соблюсти осторожность — приближалось место, где дол­жен был находиться Троян. В поле зрения чернели обгоревшие ИС-2 и «тигр». Как бы из массива озими вырастала окраина Клейн-Вельки. Никакого встречного огня. По мере уменьшения расстояния к вершине зеленого холма, справа поднималась, будто из-под земли, продолговатая роща. Самохин залюбовался ею.

—   Благодать. Фриц, оказывается, не вездесущ.

—   Да, на этой возвышенности, как и возле деревни, против­ника не видать, — добавил Мотыльков.

—   Внимание! — прервал Самохин. — Слепые мы. Из рощи выпол­зает туча… Правый поворот, Ваня. Не показывай борт, иначе вре­жет.

    Заряжающий кинулся к оружию с запасным диском в руках.

Бойкие голоса двух танковых пулеметов вступили в состязание с воем вражеских противотанковых «болванок».

    Неравная схватка кончилась трагически. Т-34 Самохина вспых­нул.

Танк Мотылькова круто развернулся и помчался к горевшему товарищу. Заслонил его своей лобовой броней. Прикрыл эвакуацию экипажа.

Мотыльков остановился накоротке. Грянули два орудийных вы­стрела. И на опушке рощи загорелся вражеский танк.

    Совсем рядом оглушительно ударила еще более мощная пушка. Второй раз. Третий. Еще один фашист вспыхнул. Враги рассеялись. Дым. Пыль. Со стороны противника больше выстрелов не было.

Заряжающий доложил:

—   Обывателю капитане, к нам прибыл на помощь тяжелый танк.

—   Чувствую, ударила 122 — мм пушка, — успокоился Мотыльков. Крутанул перископом. Увидел сзади, уступом справа, ИС с большим, белым орлом на башне. А правее продолжал пылать Т-34, из люка, которого вывалились в клубах дыма танкисты. Ему показалось трое.

—   «Должно, все спаслись”, — вздохнул он и стал рассматривать в перископ поле боя.

    Тем временем ИС-2 грохотал огнем. Его пушка, три ДТ и ДШК неистово кромсали задымленного врага. Казалось, противник в райо­не рощи подавлен. ИС-2 стал развертываться, выходя на свое направление.

    И опять новое: из полуоткрытого командирского люка уходив­шего тяжелого танка флажки тревожно сигнализировали:

—   Опасность с фронта!

    Действительно, от окраинных домов Клейн-Вельки отделилисьнесколько фашистских танков.

—   Здесь два фронта, а у меня остался только один снаряд, припасенный для большого дела. Как быть? — неизвестно кого спрашивал Мотыльков.

    Из затруднения вывели «Катюши” — невидимки. Где-то совсем близко они подали свои голоса. И враг утонул в черных тучах дыма. Над окраиной деревни мелькали в воздухе какие-то темные предметы. До слуха донеслись частые, торопливые удары, похожие на настой­чивые, требовательные стуки множества людей в двери, стены, окна дома, в котором скрылись преследуемые воры. Это рвались снаряды «Катюш».

    Механик-водитель услыхал голос командира танка:

—   И эта опасность ликвидирована. Видать, части Красной Армии уничтожают перебрасываемые гитлеровцами резервы, пользуясь точными разведданными. Может, наш Старик наводит их на цели?

    Как только Т-34 вышел на середину возвышенности, из-за остова черного «тигра» с распущенной гусеницей, вынырнул тупоры­лый транспортер, в кузове которого — полным-полно гитлеровцев в касках. Резко заскрипели тормоза. И враг без паузы стал лихорадочно разворачиваться назад. В прицеле Мотылькова удачно вписывался правый борт. И он нажал на спуск. Орудийный выстрел. Затем удари­ли два ДТ. Кузов транспортера брызнул щепками, а мотор — огнем.

    За костром машины, на втором плане, начала вырастать длинная туча пыли.

    Мотыльков застонал:

—   Эх, жаль последнего снаряда. Что теперь запоешь, если там, в главных силах врага, пылят танки?

    Вылез из машины. Осмотрел возвышенность. Лучшего местадля засады, как впритирку с кустарником по соседству с подбитым ИС-2 нельзя было найти. Приказал экипажу замаскировать танк, а сам кинулся к окопам.

    Впечатление — отвратительное. Труппы польских и вражеских солдат. Некоторые раздавлены гусеницами. Покореженное оружие. Тошнотворный смрад.

    Вдруг отшатнулся назад. В сердце — укол. Возле разрушен­ного окопа — удлиненный холмик. На нем — фуражка танкиста Крас­ной Армии. Как на могиле. Подбежал. Бережно поднял ее. Черный бархатный околыш слегка порыжел. Алая пятиконечная звездочка со щербинкой на эмалевом покрытии. Суконный верх не идеально круглой формы: с тыльной стороны — маленький бугорок. Выпирало соедини­тельное утолщение внутренней кольцевой пружины.

—   Сомнений нет. Это фуражка Петра. Я ее не раз держал в руках, — с болью в голосе определил Мотыльков.

    Скрупулезно-тщательный осмотр возвышенности не обрадовал. Никаких следов майора Трояна. Продолговатый холмик оказался не могилой, а бруствером.

    Вблизи рявкнуло несколько мин. Мотыльков встревожился о судьбе экипажа Самохина. Отдал найденную фуражку своему заряжающему. Перебежками рванул к дымившемуся Т-34.

    «Пока не скажу друзьям, что от Петра осталась одна фураж­ка. Потеря тридцатьчетверки, плюс безрезультатность всей вылазки приведет танкистов в отчаяние…” — думал Мотыльков.

    Перед носом ухнул тяжелый снаряд. Капитан упал в свежую воронку. Кисловатый запах тола щекотал ноздри. Отфыркиваясь от едкого дыма, он выполз на край воронки, приподнялся на четвереньках и застыл в изумлении: перед ним стояло в такой же позе странное подобие человека. Казалось, будто оно или дразнило Мотылькова,или собиралось кинуться на него. Необычный вид хоть кого поразил бы: голые ноги, руки упирались в землю и дрожали. На закопченном гарью лице антрацитом блестели глаза. Ощерились белые зубы.

 

                            19

 

—   Глазам своим не верю. Ты?

—   Брось дурить, Гера.

—   Откуда такой взялся?

—   Хочешь сказать: не вышло из Ивана пана? Это в порядке вещей.

—   Тю, черт! Что за цирк? Поднимись, Ваня, уже не стреляют.

—   Не могу. У меня спина… Помоги.

    Мотыльков поднял друга на ноги. Осмотрел голое тело — в грязно-маслянистых пятнах, темно-синих ссадинах, красных ожогах. Осторожно коснулся волдырей на коже. Ободряюще крякнул:

—   Ничего страшного. Небольшой синяк на пояснице. Царапины, подпалины — все это не в счет. Почему в одежде Адама?

—   Не до смеху, Гера. С другими хуже... Пока я спасался от жара, срывал с себя обмундирование — замасленные лохмотья го­рели как береста, — остальные погибли.

—   Ты в уме?! А Саша, дружок?..

—   В башне сгорел.

—   А-а-а!.. — закричал Мотыльков, как от нестерпимой бо­ли. И тут же на лице — проблеск надежды: — Стоп! Не может быть.

—   Я видел, как из люков выкатывались три клубка.

—   От третьего вражеского снаряда наш танк загорелся.

—   Я выбросил через люк сверток с запасным фильтром и набором инст­рументов /это ценные вещи, с ними и в боях не расстаюсь/. Потом выпрыгнул наружу заряжающий. Его тут же разнесло миной. Когдаогонь появился на днище /страшно чадила и шкварчала какая-то жидкость/, начали рваться патроны и загорелся на мне комбинезон, я с трудом выбрался через свой люк на волю. Вот тебе и три клуб­ка. А Саша погиб еще в самом начале. Он поднялся в командирскую башенку, а по ней — трах снарядом.

—   О!.. Сашка!.. Как же ты, дружище, сплоховал? Лучше бы я оказался на твоем месте. Плохи шутки со щербатой. Наступает ко­нец без славы. Нечем ее добыть, коварную. Ускользнула, — с рыдаю­щим криком он рвал на себе волосы. Размазав грязными руками сле­зы по лицу, растянулся ничком на пашне. Судорожно впивался расто­пыренными пальцами в почву, подгребал под себя комья земли вмес­те с вырванной зеленью, и медленно уползал куда-то в сторону.

—   Навек осиротели — вперил Моторный страдающий взгляд в горевшую машину. — Кто мы без нее? Не танкисты, вообще — не люди…

    Оба, терзаясь, выбились из сил. Затихли.

    Через несколько секунд Моторный резко дернулся. Голова приподнялась и упала. Прижался к земле сначала одним ухом, затем другим.

Мотыльков проделал то же самое. Сел. Угловато, по-медвежьи, обернулся всем туловищем вправо, влево. Расширенными ноздрями стал жадно вдыхать воздух.

—   Они! Наши милые, — заблестели его глаза.

—   Да. Слышится, что натяжения гусениц отрегулировано правильно, газ подается плавно, без рывков. Водители выжимают при­личную скорость, но не на крайнем пределе, щадяще… Не сон ли это? Откуда они здесь объявились? — Худое, скуластое лицо Мотор­ного в грязных потоках на щеках казалось неестественно удлиненным. Вытираясь черной ладонью, он со стоном выпрямился во весь рост. После паузы сам ответил:

—   С северо-востока. Кажется, обтекают нашу высотку. Жмут на Кельн.

—   Гера, у них тоже нет снарядов? Почему не стреляют?

—   Правильно делают. За деревней — польские артиллеристы. Чья-то рука со знанием дела ведет войска.

    Мотыльков взял товарища под локоть и повел к своей машине.

Он, вытягивая шею, вглядывался туда, где ранее поднималась из-за деревьев полоса пыли. Они приковыляли на вершину холма в тот мо­мент, когда его окружали с юго-востока десятки машин, дымя роскош­ными серовато-бурыми султанами. Друзья остановились, как вкопан­ные.

Между темными силуэтами ИС-2 и «тигра» появилась зеленая тридцатьчетверка. Снижая скорость, она плавно подкатила к растя­нутой на земле гусенице-змее. Спешились запыленные автоматчики-десантники. На боковой стенке башни — ярко-красная звезда и бе­лая надпись: «Урал». Вверх поднялись крышки люков. Из башни вылезли двое. 

    От польской средней машины кинулись навстречу заряжающий и механик-водитель. Отдали честь, затем — рукопожатия, объятия.Их обступили лица в касках и конфедератках.

    И сразу же от группы отделились четыре человека.

    Моторный всматривался во все глаза. Чувствовал себя в поло­жении астронавта, потерпевшего аварию на чужой планете, и пере­живал момент, когда на выручку торжественно шествовали братья-земляне.  

    Вдруг он узнал в невысоком подполковнике знакомые черты.

И в горле как бы что-то застряло. От полноты сердца захватило ды­хание. Губы шевельнулись, но слов не слышно — как во сне. Кинул­ся навстречу. Споткнулся. Мотыльков вовремя поддержал за руки.

И раздался хрип изумления:

—   Костя! Это правда? Не мираж?

    Это был подполковник Гридин. К нему рвался странный чело­век, одежда которого состояла только из пояса на бедрах, обрам­ленных бахромой рваных, обгорелых лохмотьев. А на непокрытой го­лове: черная прядь, мокрая от пота, и крови, прилипла ко лбу; выше правого уха вились каракулевые барашки — не природные, а об­разовавшиеся от близости пламени: на макушке ветер шевелил вихорь седых волос. Зеркально-угольный блеск глаз вывел Гридина из оцепенения;

—   Неужели Ваня?

    Подполковник бережно привлек левой рукой старого сослу­живца к груди, правой гладил плечо Мотылькова: — А ты, Гера, и в польском мундире щеголь. — И вдруг тревожно спросил:

—   Где Петро, Саша?

    Мотыльков поперхнулся, закашлялся и опустил голову. Пере­давая Моторного, как что-то очень хрупкое, в руки подбежавшего плютонового Дзятко, он, не поднимая головы, негромко заговорил:

—   О Саше — потом… Только что мы выяснили судьбу Петра, — и он рассказал все, что знал о старом сослуживце. Кликнул механи­ка-водителя, который принес головной убор майора Трояна.

—   Да, вижу, что это фуражка Петра. — Искать!

—   Мы делали все возможное, — начал Мотыльков.

—   А теперь надо невозможное… Землю перерыть!..

    Зная хватку Гридина — в атаке бить противника с налета — Мотыльков представлял себе, что тот все бросит на карту ради дру­га детства, и в его уголках губ, глаз едва заметно дернулись складки кожи. Нервно-болезненная гримаса на лице невольно выдала мучительную работу мозга: «По-видимому, Петра нет в живых. Даже решительные меры старого однополчанина ни к чему отрадному не приведут. К тому же откроется трагедия Самохина. Все это до край­ности взвинтит Гридина. А ему надо руководить боем. Лучше бы он сейчас же уехал хотя бы с маленькой надеждой. Печальную весть всегда успеем сообщить”.

    И он стал осторожно делиться своими логическими раздумья­ми:

—   Костя, друг, спасибо, что ты пришел к нам на помощь. Новые товарищи по оружие никогда это не забудут… У меня к тебе просьба: не теряй время на поиски, не отставай от своего батальо­на. Чем черт не шутит… Здесь нет сплошной линии фронта. Как го­ворил Петро: впереди — победа, и нельзя допустить, чтобы путь к ней преградила какая-то случайная беда. Обещаю: не уйдем отсюда до тех пор, пока не разыщем Петра. И какой бы ни был результат, вдогонку сообщим тебе…

    Гридин не дал договорить:

—   Мы идем вместе к единой цели. Воюем против так назы­ваемых «сверхчеловеков” за Человека. Я прибыл сюда по приказу своего командования, и действую по обстановке… — Одному из сво­их подчиненных приказал: — Чернов, безостановочно жмите к задан­ному рубежу; садитесь за рацию и сообщите вверх следующее…  Продиктовав радиограмму, обернулся к Мотылькову: — Не порхай по верхушкам, Гера. Опустись на землю. Здесь, как говорил Петро, на пути к победе важно не позволить взять верх беде. У нас на вооружении — воля…

    С левого фланга вернулись три ИС-2 с белыми орлами на баш­нях. Прошли высоту и остановились фронтом, напротив юго-западной окраины деревни. Польские десантники и несколько танкистов на­правились к советскому Т-34 «Урал».

    Поручик Брода побежал к  Мотылькову и, перекрикивая шум недалекого боя, доложил:

—   Район Радибора, роща Круглая и вся территория в полукру­ге железной дороги надежно прочесаны. Уничтожены противотанковая батарея (вторая захвачена), три пулемета с прислугой… Как по­казал пленный, в Клейн-Вельке прячется рота «тигров”, в составе которой четыре танка неисправны /они спешно ремонтируются/. Ее задача — рывками пробираться к Берлину. В яслях сарая-конюшни, на окраине деревни, спрятаны боеприпасы для отставшей роты.

—   Ерунда, — возразил Мотыльков. — Ваш пленный отстал от жизни. Эта рота уже пыталась улизнуть на северо-запад, но разгромлена.

    В это время подполковник Гридин с тремя бойцами быстро ша­гал к окраинному сараю.

—   И все-таки надо прощупать огоньком подозрительные объекты на окраине деревни. А то, как бы не накопились там бродячие фрицы и не ударили по нас с тыла.

—   Погоди, Вадек, со своими опасениями. Ты не догадываешь­ся, кто сейчас зашел в сарай с тремя бойцами?

    И тут произошло неотвратимое.

    Не успел Брода ответить, как Мотыльков закричал:

—   Фашисты! Вадек, — к машинам! Ваня, уползай куда-нибудь. Сволочи, замаскировались на окраине деревни, и подкараулили, когда люди отошли от танков. А-а!.. Возможно, хотят выручить боепри­пасы, спрятанные в яслях сарая.

    И сам с пистолетом в руке, рванулся к злополучному сараю, в который зашел Гридин. Лицо исказил широко раскрытый рот. Голо­са не слышно — загрохотали огнем и гусеницами пять фашистских танков. Два мчались прямо на сарай. Три приближались к ИС-2, с ходу заливая их пушечно-пулеметным огнем.

    Брода успел вскочить в командирский люк. Его механик-води­тель только взобрался на лобовую броню, как выпрямил спину и, кор­чась, сполз под гусеницу. Замертво. И все-таки, два тяжелых тан­ка с неполными экипажами двинулись врагу навстречу. Короткие ос­тановки. Нетерпимо длинные паузы. Гремели выстрелы — пушечные и пулеметные.

    К радости всех, головной танк противника загорелся, два другие повернули к Тридцатьчетверкам Мотылькова и Самохина.

    Поручик Аня Фурманская возглавила группу польских солдат. Залегла с ними в складках местности. В сплошном гуле боя непри­вычно звучала команда, отдаваемая девичьим голосом:

—   Залпом пли!

    Стрелки били по смотровым щелям вражеских машин, ослепляя экипажи.

    Башня танка поручика Броды поворачивалась своим оружием то к одному «тигру”, то к другому. Пушка била редко, с большими перерывами. Брода действовал в танке один за весь экипаж. И все же ему удалось воспользоваться преимуществом ведения огня из не­подвижной машины — ближайший к нему фашист завертелся вокруг пе­ребитой гусеницы. И разгорелась артиллерийская дуэль между Бродой и экипажем подбитого «тигра».

    Левофланговый ИС-2 двинулся на выручку Броды. На ходу вы­прыгнул рослый танкист. Ползком, перебежками он достиг неподвиж­ного танка. Улучшив момент, здоровяк с легкостью кошки нырнул в люк механика-водителя. Это — плютоновый Валигура. И сразу ИС-2 поручика Броды почувствовал темпераментного механика-водителя. Танк вздрогнул, рванулся с места и устремился на врага. Зашел к нему с кормы. Остановка, и со второго снаряда гитлеровец запылал.

    Тяжелый танк, из которого выпрыгнул Валигура, повернул ксараю. В поле зрения механика-водителя старшины Яворского показался капитан Мотыльков. В проеме открывшегося люка выглянуло взволнованное лицо Яворского.

—   Товарищ капитан, — быстрее в наш танк. Здесь неполныйэкипаж.

    Мотыльков резко остановился, отшатнулся назад. В отчаянии схватился за голову, медленно приседая. Его поразило то, что не­сколько снарядов противника обрушили фронтон с частью крыши сарая на закрытую дверь, привалив ее. Через мгновенье «тигр» с разгона так поддел лобовым выступом брони угол сарая — стены которого бы­ли комбинированными:  тыльная кирпичная, остальные деревянные с кладкой между бревнами в один кирпич, — что крыша, лишившись опоры, рухнула. Следом подскочил второй небольшой танк противника и с близкого расстояния метнул в кучу деревянных обломков огненную струю. Прострочил из пулемета и умчался за своим более мощным собратом.

    Сарай был объят пламенем. Все видели, что из него не успел выйти Гридин.

    На окраине Клейн-Вельки показались еще три гитлеровских танка, которые взяли курс на северо-запад. Две польские машиныустремились за ними.

    К третьему ИС-2 приковылял капитан Моторный. И откуда у него, только силы появились! С помощью экипажа залез в люк механика-водителя. И сразу же оттуда показалась окровавленная голова старшины Яворского. Подбежали два польских солдата. Бережно выта­щили раненого и отнесли в ближайшее укрытие — в воронку под куст терновника. Там вскоре объявилась поручик Фурманская. Старшина почувствовал свою голову на девичьих руках. Открыл глаза. Улыб­нулся:

—   Познакомимся — Бронислав Яворский.

    Фурманская отозвалась кратко:

—   Аня, — и решительно разорвала на механике комбинезон, гимнастерку. Добралась до нательной рубашки.

—   А вы умеете бинтовать?

—   В Львове перед войной сдала нормы на значок ГСО.

—   В таком случае действуйте…

    В это время мотор осиротевшего ИС-2 безропотно подчинил­ся опытной руке техника-капитана. Послышалась мягкая перегазовка, началось плавное трогание с места. Осторожный разворот. Постепен­ное увеличение скорости. После такого деликатного опробования тяже­лая машина вдруг со страшным ревом бросилась вслед за фашистским огнеметным танком, который, удирая, отставал от «тигра”. Затем легкий танк начал делать зигзаги. Задымил и почему-то уклонился к речке.

—   Увлекает нас в пойму Луги, где можно засесть. Не выйдет! Огонь! — крикнул Моторный, наращивая скорость.

—   Есть бронебойный! — ответил из башни плютоновый Дзятко.

Однако неопытный наводчик не сумел с ходу поразить врага.

    Моторный остановился. Только с четвертого выстрела над гит­леровским огнеметным танком поднялось черное облако.

    И опять вперед. Дзятко стрелял с ходу. Промелькнули мимо аккуратные домики Луги. Гитлеровцы, увидев «тигра», побежали к не­му. А молодому танкисту Дзятко только этого и надо — увеличилось количество целей. Погоня продолжалась на открытой, танкодоступной местности. Наконец, в триплексе механика-водителя показалась кор­ма «тигра» — беглеца.

—   Бронебойным? — потребовал Моторный.

—   Уже никакого нет, — упавшим голосом доложил Дзятко, обжи­гая руки о стреляные гильзы, среди которых он надеялся найти хотя-бы какой-нибудь снаряд.

—   Без этой вещи мы… — замялся Моторный. Машинально пере­вел рычаг на высшую скорость. Щелкнул фиксатор. И тут же в мозгу капитана как будто повторился щелчок. Далее, он разговаривал то ли с машиной, то ли с воображаемой Клавой (погибшей под Ленин­градом, медсестрой): Спасибо, милая, за подсказку. Теперь я знаю, что следует делать. Таранить!!! Ага, рвешься вперед. Нравится та­кой прием. — И приказал экипажу: — Держись, хлопцы!

    Разъяренный ИС-2 преследовал удиравшего фашиста. Услыхав за спиной звяканье гильз, капитан успокаивал танкистов:

—   Не суматошьтесь зря. Снаряд — не иголка. Обойдемся без огня. Таран — законный тактический прием. В нашем двигателе 12 поршней развивают мощность 600 лошадиных сил. Против них, в дви­жении, не устоит никакой фашистский Порше (конструктор гитлеровского танка «тигр») хотя он и генерал.

    В погоне наступил момент, когда ИС-2 плотно прижал «тигра» к обрывистому берегу речки. Маленький, ловкий маневр. Удар сорока шести тонным стальным кулаком в правый угол кормы. И вражеский шестидесяти восьми тонный танк не удержался на зыбком песчаном гребне. Сполз по крутому откосу, а затем, блеснув отпо­лированными гусеницами, опрокинулся в речку.

    Глубина оказалась достаточной для того, чтобы «тигр» скрылся полностью. Речная поверхность забулькала, задымилась.Вверх поднялись дымные пузыри. Течение уносило фиолетово-серебристые масляные пятка. ИС-2 плавно остановился, ритмично посапы­вая выхлопными трубами.

    Изможденный техник-капитан Моторный высунулся по пояс из люка, торжествуя:

—   Еще один таран. Третий. На Шварцер-речке. Это тебе, фашист, за Лугу, Волхов, Ленинград и речку Черную, Синявино, за Кла­ву… За кровь друзей.

—   За Варшаву и раны старшины Яворского, — добавил плютоновый Дзятко.

    Только теперь Моторный с удивлением осмотрел боевое отде­ление ИС-2:

—   Ого! Здесь народу — больше экипажа. Откуда вы взялись?

—   Я срочно сформировал экипаж на поле боя,- доложил плютоновый Дзятко. — Шереговец Антек уже занял было сидение механика-водителя, пробовал двигать рычагами в тот момент, когда вы добирались до нашего люка. Потом он отодвинулся в сторону. Наблюдал в бою и учился.

—   Что осталось неясным в работе механика-водителя?

—   Все понятно, товарищ капитан. Разрешите вас заменить? — отозвался рядовой Антек.

—   Добро. Садись на мое место, — согласился Моторный, сдвинувшись вправо от сидения механика-водителя.

    Из боевого отделения раздались голоса:

—   Докладываю, что и я могу вести машину. Шереговец Вроневский.

—   И я…

—   Я теж…

—   Здесь пять танкистов? — обрадовался капитан Моторный.

—   Да, товарищ капитан. Вы на практике преподали нам отличный урок. Сразу обучили пятерых, — за всех ответил плютоновый Дзятко.

    Над горящим сараем грозно клубился густой черный дым. Широкие зубчатые языки пламени, казалось, поднимаясь из-под земли, шарахались в стороны, взмывали ввысь. Огромный костер от резких порывов ветра будто норовил наброситься на людей — с треском, ревом, ро­котом. Временами ударял в лицо волнами такого нестерпимого жара, что дыхание захватывало.

    Как ни пытался Мотыльков дотянуться при помощи длинной жерди с крюком на конце к горящим стропилам крыши, ничего не полу­чалось. Польские и советские военнослужащие, вооруженные лопата­ми, кидались впереди капитана в огонь и все безрезультатно. Попытки присыпать горящие бревна землей, песком также не достигали це­ли. Только в одном месте группе солдат удалось ценою травм, ожо­гов оттащить в сторону кусок пылавшего бревна.

    В стене образовалась дымная отдушина, из которой вскоре вынырнули два красноармейца с… детьми на руках. Следом сержант вытащил пожилую женщину, без сознания.

    Раздался треск. Изнутри пожарища вырвался сноп искр. И на пожухлую траву выкатился дымный ком. Будто ядро из невидимого ствола крепостного орудия.

К нему ринулись люди. Подхватили несколько пар рук.

—   Петро! — неистово крикнул Мотыльков. — А где Костя?

—   Там… — жадно хватил Троян открытым ртом воздух, брыз­ги и струйки воды /кто из баклажки, кто из котелка выплеснул на него остатки освежающей влаги/. — Костя вытолкнул меня, а сам…

—   И тут проявил силу воли над слабым… — Его васильковые глаза округлились, белки остановились, и он, будто в трансе устремился к пожару: — Костя! Я — к тебе… — Пытаясь вырваться из рук Мотылькова. Троян поскользнулся на мокрой земле, упал. Стал биться, как в судорогах.

—   Успокойся, Петро, — потащил Мотыльков друга к кустам, что зеленели у придорожной канавы. – Мы без тебя поможем нашему побратиму выбраться на волю. — Обратился к польским военнослужа­щим: — Осмотрите майора. Главное — подальше утащите его от пожа­ра…

    К майору Трояну бросилась поручик Аня Фурманская.

—   Я верила, что наш танкист-инспектор жив, — принялась девушка вытирать индивидуальным перевязочным пакетом его лицо, очи­щать от грязи места ожегов, ушибов, ранений. — Начальство вняло моим просьбам — разрешило перейти с правого фланга на левый.

—   Чертовщина! — ударил конфедераткой о землю усатый сапер в обгорелом мокром мундире. — Вместо оказания помощи своим, ро­зыска склада боеприпасов, пришлось спасать какую-то фрау с деть­ми… — Он коверкал русские слова на польский лад, полагая, что отвлекал майора от мыслей об участии подполковника Гридина.

    Аня жестом остановила сапера: мол, смени пластинку, незаикайся о боеприпасах в сарае.

—   Утром я столкнулся у дыры под яслями с семьей местного немецкого крестьянина, — отозвался слабым голосом Троян, — которая пряталась от войны в яме, за какими-то ящиками и ворохами сена в яслях…

—   Ладно, прервала Аня. — Фрицы выжили. — Бинтуя раны Трояна, заговорила о другом: — И мы с вами, считайте, победили смерть… Вон, как те голубенькие цветочки, что уцелели на холмике.

    Девушке хотелось отвлечь внимание товарища на что-то. Майор Троян и впрямь начал внимательно рассматривать подножье кустарни­ка. На ядреных побегах терновника, с чуть опаленными огнем верхушками, соседствовали и острые иглы шипов, и нежно-зеленые листики.А ниже, из молодой травки выглядывали светло-голубые лепесточки. Глаза Трояна затуманились. Под нежными лепестками виднелся стебе­лек, усеянный молоденькими листочками красноречиво-символической формы — то остренькими, в виде штыка, то широкими, наподобие сердечка. Неужели?.. И его воображение заполнили картины Волхова, безымянного ручья, светлого июньского дня, белой ночи… Валя с букетиком фиалок. Да, да, эти такие же, как те…

    Боль как бы затихла. И звуки близкого боя, треск зловещего пожара для него смолкли.

—   Троянек… Жечивисьце… (Действительно) — услыхал он, будто во сне голос Ани. — Товарищ майор не знает, к кому я обращаюсь?

—   Нет, — грубовато сорвалось с его губ.

    Ей не понравилось такое категорическое отрицание.

—   После, в другой раз, я объясню вам, — сказала она.

В дальнейшем случилось так, что не она разъяснила значениеслова «троянек».

    Аня повернула майора на правый бок. Полулежа, он начал скользить взглядам по небу. Синева над вершинами дальней рощи на­поминала цвет фиалки. Зажмурился от яркого солнца. Затем мало-помалу стала надвигаться на закрытые веки какая-то тень. Открыл глаза. Солнечный диск заволакивали клубы дыма. Все мрачнее и мрач­нее.

    Он не помнил, как очутился на носилках, сделанных из плащ-палатки. Перед глазами закачалась, уплывая назад, синева не­ба с темными разводами дымов. Впереди двигался силуэт человека в конфедератке. Эхо ружейно-артиллерийской пальбы перекликалось с треском пожарища. Постепенно эти звуки затихали. Только словно под сурдинку чудилась дальняя музыка боя, ритмично усиливаемая орудийными аккордами.

    Вблизи пожара не унималась суматоха.

—   Валит черный дым, — послышался панический фальцет. — Пламя уменьшается. Видать, сгорело то, что могло сгореть.

—   Нет нельзя допустить, чтобы Человек сгорел, — возразил бодрый тенорок.

В том месте, откуда выкатился майор Троян, с треском оторвалась перегоревшая доска.

—   Щель увеличилась! — взвизгнул фальцет. — И пламя ищет новую пищу.

—   Нет? — повторил свое отрицание тенорок, откашлявшись, — Подполковник не станет добычей огня, — и широкоплечий, рослый рядовой, щелкнув каблуками, вскинул к головному убору ладонь с двумя пальцами, вытянутыми к виску.

    Тут же он снял с плеча карабин и отдал товарищу. Выплеснул на себя из ведра остатки води, натянул на лоб конфедератку, и люди не успели ахнуть, как проворно юркнул между горящими бревна­ми в щель.

В мгновение ока все пожарище с треском и грохотом осело. В небе взметнулась, на фоне черного дыма, золотистая россыпь искр.

Из общего гула, огня, напоминавшего беспорядочную пальбу, слышались человеческие голоса:

—   Кто решился на такое?

—   Nieznany…

Советский танкист выполнил свой долг; польский не ос­тался в долгу.

Да, рядом с советским воином освободителем! встал NieznanyZotnierz.(Неизвестный солдат).

Побратимы.

    Десятки людей пытались найти новое отверстие в нагромож­дении горящих бревен. Забрасывали его песком, заливали водой. Многие обжигались, пытаясь проникнуть к обреченным. И все безре­зультатно.

    Когда все попытки спасти людей в горящем сарае были ис­черпаны, а жизнь десятков военнослужащих вокруг висела на волоске, в любое мгновение мог разразиться смертоносный взрыв боеприпасов в яслях, — капитан Мотыльков приказал всем немедленно удалиться на безопасное расстояние. Остался один, пожирая глазами бушующее пламя.

    Никто больше не показывался из огненной пасти.

 

                                 20

 

    В палате посветлело — за окном расцвели яблони.

    Дохнуло ветерком. Ветви приветственно закачались. Пчелы зажужжали вокруг них.

    Троян оживился, приподнялся на локте, опираясь на подуш­ку. Залюбовался тем, как порхали в комнату нежные, бело-розовые лепесточки, похожие на бабочек.

    Только что ушли врачи. Был утренний обход. Ему разрешено вставать, ходить.

    Живая природа за прозрачным, узорчатым тюлем соблазнитель­но манила, звала, привлекала. Троян встал на ноги, подошел к окну. Открыл вторую половину рамы. И голова закружилась от душистого, пьянящего воздуха, от ярких красок зелени.

    В коридоре послышались шум, разговор. Стук в дверь.

—   Войдите.

    Певучий скрип дверных петель. И в темном проеме, словно на киноэкране, ожил вид, подобный тому, что был за окном. Из-за большого букета живых цветов приветливо — дружески улыбнулась Аня Фурманская.

—   Чолем, обывателю майоже. Рады — не рады, а принимайте ранних гостей.

    Из-за спины девушки выглянули поручик Кел, капитан Мо­тыльков /его левая рука висела на бинте, подвязанном к шее/ и не­знакомый человек со стеснительной улыбкой.

    Офицеры шепотом, требуя друг от друга соблюдать госпи­тальную тишину, все-таки с шумом втискивались в палату. Обменяв­шись взаимными приветствиями, Кел представил поручика Хенцинского, назначенного инспектором управления вместо погибшего в бою капи­тана Лущака. Посыпались обычные вопросы относительно перенесеннойТрояном операции, о состоянии здоровья.

    Поручик Кел приподнятым тоном объявил:

—   Прежде всего, сердечно поздравляем майора с орденом «Крест Грюнвальда III -го класса”. Приказ вчерашний…

    Его спутники пожали руку награжденному. Без пышных фраз. Все красноречие боевых друзей выражалось в звучании, интонации голосов, взглядов, позах, движениях.

—   Новую награду положено вспрыснуть, — робко вставил по­ручик Хенцинский — молодой человек, невысокого роста, с простым лицом крестьянина.

    На столе появились бутылки с вином, свертки, коробочки,

                    

Орден «Крест Грюнвальда III -го класса”

Победа над Грюнвальдом — это триумф славянского единства в борьбе с тевтонами. В честь этого исторического события в Польше учреждена высшая военная награда «Крест Грюнвальда».

банки.

    Троян терялся, краснел. В голосе — оттенки радости, без­отчетной вины и безыскусного оправдания:

    Право, я не заслуживаю ни такой высокой награды, ни столь большого внимания, уделяемого мне. Воевал неудачно. Не дошел с вами до конца. Видно, не судьба… Расскажите лучше, как вы за­кончили войну.

    Хотя Берлин пал, но война еще продолжается. Мы выполнили свою задачу, как будто неплохо, — начала Аня Фурманская. — И капи­тан Мотыльков — отлично. Он первый примчался к Эльбе и оттуда по­вернул на север. Впрочем, расскажите сами, обывателю капитане.

—   Трудно говорить о событиях, в которых замешана твоя особа. Но попытаюсь. Итак, в тот тяжелый день под Клейн-Велькой я так и не дождался чуда. — Мотыльков понурил голову.

—    Мне и сейчас слышится эхо взрыва боеприпасов в злопо­лучных яслях, — вздрогнул, как от озноба Троян. — Подо мной тог­да загудела земля, носилки качнулись. «Все закончилось”, — произнес кто-то над моей головой. Да, подумалось мне позже, рухнула гитлеровская Германия, но под ее обломками остался Костя. А перед тем фашист в агонии поджег Сашу Самохина.

—   Оба бесследно исчезли.

—   Нет, Гера, не бесследно, — веско возразил Троян. — Я много думал здесь, на госпитальной койке. Боевые дела наших дру­зей могут показаться кое-кому не эффектно-героическими. В кино, в театре, бывает, показывают более захватывающие эпизоды. А тут — все просто, буднично. Подобно, скажем, труду хлебопашцев, среди которых, случалось, иные изнемогали на ниве, истекали потом и обессиленные падали. Или вспомним старину — чумаков, казаков…Они отправлялись в длительные и небезопасные походы, одни — в Крым за солью, рыбой; другие — в Причерноморье гнать взашей турка — разорителя наших земель. Не все возвращались. Многие навеки оста­вались «край битого шляха». Иные попадали в рабство. И народ не забывал своих сынов, слагал о них песни.

 

          Не вернувся козаченько — помер на чужині,

          Поховали чужі люди в чужій домовині.

 

    В палате стало тихо. Все смотрели на кипень яблоневого цвета за окном. Там неутомимо жужжали пчелы, разыскивая мед, и по­путно оплодотворяли цветения. Друзей занимало торжество жизни в природе. И перед ними мысленно вставали образы тех, кто спас жизнь на земле ценою собственных жизней.

    Кто-то предложил сесть.

    Мотыльков продолжал, стоя:

—   Под Лугой мы расстались. Раненых отправили в госпиталь,а меня увлек бурный наступательный поток на Дрезден. Набрал флягу воды из Эльбы и лично доложил командующему Армии о выполнении боевого задания. Генерал направил меня с пакетом в советский танко­вый корпус — к соседу справа. Случилось так, что в пути я набрел недалеко от лесного завала на брошенного «тигра» с испорченным прицелом, согнутым стволом пулемета и пушкой без замка. Ясно — экипаж поспешно бежал. Но не это главное. Под гусеницами я уви­дел — никогда не догадаетесь! — Раздавленных Пущика и Сосевича.

—   Дезертиры. Что искали, то и нашли, — заметил Троян.

—   Далее, — немного повеселел Мотыльков, — в танковом кор­пусе под Берлином, я встретил капитана Чернова, сослуживца Гриди­на.

—   О, как повезло! — обрадовался Троян. — Он узнал тебя?

—   Не только признал, но и рассказал обо мне такие подроб­ности, что хоть сквозь землю провались. О Наде есть новое. Об этом позже. Главное — Чернов посодействовал тому, что сбылось мое чаяние. Сейчас все выложу, как на ладони. Но, думаю, что можно было бы параллельно, как выражался Костя, уделить внимание и тому, что бог послал на стол. Поручик Хенцинский, распоряжайтесь.

    Никто не возражал. После первого тоста капитан Мотыльков воодушевился:

—   Я, как офицер связи, действовал с танковым корпусом в течение нескольких дней. Боевая обстановка сложилась так, что я попал в танк «Урал» и временно исполнял обязанности Гридина, то есть командовал танковым батальоном. Ух, и дорвался! Наверное, ни­чем не отличался от Кости. Подчиненные заметили, что даже ругался Костиными словами.

—   Да, так вот… К исходу 1 Мая советские танки замкнули и плотно сжали в Берлине кольцо вокруг окруженного врага в районе станции Шарлоттенбург и парка Тиргартен. Мои тридцатьчетверки наступали в направлении Эйзенцанштрассе-Вейцштрассе. Утром 2-го Маяя увидел из башни железнодорожную насыпь и станцию Шарлоттенбург. Из-за укрытий пристанционных строений вели огонь по танкам гитле­ровские штурмовые орудия и «головастики”. Мне вспомнилось утро 22 июня 1941 года и рассказ Кости о том, как он на своей террито­рии, долго искал в прицеле диковинного противника, не смог найти и из-за этого чуть не погиб. Здесь же, в самом логове фашистского зверя, мне — верно, говорю — почему-то все было предельно ясно. В лабиринте улиц чужого города, в дыму и пыли, я удивительно легкоопределял, где прятался враг, знал, что следовало делать, чтобуничтожить его. Кажется странными теперь уже страшным, откуда у ме­ня появилась в завершающем бою такая убежденность, осведомленность? Ведь я на каждом шагу мог ошибиться. Танки батальона, верные так­тике Гридина — бить противника по — соколиному, с налета — перемах­нули через завал и ворвались на территорию станции. Опрокинули вражеские ПТО, раздавили обреченных фаустников и загрохотали по бетонированной платформе к огневой точке, скрытой в водонапорной башне. А кончилось вот чем. В восемь часов навстречу моим танкам бежали с севера, с криками «Ура!», советские пехотинцы. Это были воины Первого Белорусского фронта. На этом фашистам — капут. Я да­же не помню, по какой цели «Урал» сделал последний выстрел, и ког­да задела мою руку фашистская пуля. Побывал у Рейхстага. На одной из стен выбрал чистое местечко и от имени всех нас, бывших студен­тов, нацарапал здоровой рукой: «Мы — студенты из Одессы. Встрети­ли фашистских «сверхчеловеков” на волынской Луге, проводили до бауценской Луги и разбили на Шпрее, в Берлине». Под текстом распи­сался. Затем подумал и добавил: «А родом я из Пензы, и прикатил сюда на танке Гридина «Урал». Во как».

—   Любишь, Гера, везде распространять свое факсимиле, — вставил Троян, рассматривая татуированную роспись на кисти перевязан­ной руки друга.

—   Конечно…

    Первым, осушив стакан в ответ на произнесенный Келом очередной тост, Мотыльков сказал оправдательно:

—   А фашисты разве мало оставили на нашей земле следов сво­его пребывания? Им надо не такие заметки оставлять, как наши безобидные надписи на стенах бывшего звериного логова.

—   Как вам удалось собраться всем вместе? — поинтересовал­ся Троян.

—   Начальство поручило нам объехать все армейские тыловые части и учреждения, проверить, чем они занимаются.- Поручик Кел щелкнул замком своей пухлой сумки с документами. — Мы нашли трофейную легковую машину. Поручик Хенцинский обслужил ее, заправил горючим, сел за руль и вот прокатил нас маршрутом Дрезден — Берлин — Рауша. Капитана встретили в Потсдаме…

—   … Возле пригоженькой регулировщицы — глаз не отвести? — кстати, которая интересовалась танкистами, — лукаво ухмыльнулся Мотыльков. — Не умалчивайте о моих похождениях. Петро знает боль­ше. Как я очутился в Потсдаме? С согласия командира медсанбата, ушел на перекресток искать попутную машину до этого госпиталя.

—   Так, что по дороге к вам, майоже, мы кое-что повидали, — заключила Аня Фурманская.

—   Счастливцы. Рад за вас, — восхищался Троян. — А мне не судилось… Да, что горевать? Могло быть хуже.

    Друзья долго беседовали. Польские товарищи всячески проявляли заботу о том, чтобы майору Трояну не было скучно в стенах госпиталя, вдали от Родины, близких. Поручик Хенцинский готов был отдать майору свое коллекцию марок, советовал заняться филателией.

    Троян благодарил за внимание и вежливо отказался взять подарок, ссылаясь на то, что из него не выйдет хорошего филателиста, а глав­ное, что он собирается скоро вернуться в строй.

—   С вашего разрешения, обывателю майоже, мы временно вас оставим — надо определить капитана Мотылькова в палату для завер­шения лечения, а также обойти все госпитальные помещения. Посетим капитана Моторного, старшину Яворского… — каким-то изменившимся голосом назвала Фурманская последнюю фамилию.

    Поручик Кел улыбнулся — участливо и непринужденно:

—   Старшина своими записками лишил Аню покоя. Кто он такой?

    Фурманская вспыхнула:

—   Тебя будто за язык тянут. Пойдем сейчас вместе, разберем­ся, — и она, как бы реабилитируя себя, сгребла со стола все цве­ты, втиснула их в пустую банку и установила на подоконнике.

—   Я его знаю не лучше, чем других механиков-водителей — инструкторов, — уклончиво отозвался Троян, подумав: «Во время перевяз­ки под Клейн-Велькой Аня обещала поговорить со мной «в другой раз», а теперь торопится. Даже не налила воды в банку с букетом. Я сам виноват. Зачем тогда так грубо ответил ей: «Нет». Да, что-то есть в моей особе отталкивающего… Видимо, не случайно друзья получают письма от своих зазнобушек, а Валя совсем не отвечает на мои длинные послания. Надо жить как люди, а мне угрожает одиночество…»

    Сослуживцы вышли из палаты, не прощаясь с майором.

    Последним выходил Мотыльков. На пороге он столкнулся с мед­сестрой. Зазвенело битое стекло.

—   Ах, матка боска!.. — воскликнула девушка и наклонилась, чтобы достать с полу рассыпанные розы, осколки стакана, графина, вазы.

—   Извините, чуть с ног не сшиб. И моя больная рука заде­та, — со сдержанным раздражением отозвался Мотыльков. И тон, и выражение лица означали: «Сама, растяпа, налетела».

    Медсестра промокнула ватой кровь на своем порезанном осколком стекла пальце и подняла на капитана недовольное лицо, которое — странно! — тут же смягчилось:

—   Ничего страшного. На счастье… Пану больно?

—   О, нет! Нисколечко. Я кругом виноват. Казните меня, как хотите, — покаянно, любезно рассыпался Мотыльков, не открывая глаз от очаровательной девушки.

—   Мы с вами где-то встречались.

—   Возможно. Я в этом госпитале со дня формирования.

—   Но пока была в командировке, в моей палате появились новые больные. Вот и в этой комнатке новичок…

    Она повернулась к Трояну и вздрогнула. Ее брови дерну­лись вверх.

—   Здравствуйте, пани Милослава? — радостно воскликнул Троян, силясь приподняться на локте повыше. — Мы с вами давние знакомые.

—   Да, вспоминается Белоруссия, узловая станция, воинский эшелон, игра слов вепш — пепш… — дал волю своему красноречию Мотыльков.

—   Помню, помню… — волновалась Милослава. — Я так рада…

    Аня, удивленно посмотрев на Трояна и Мотылькова, сказала:

—   Встреча… Жечивисьце. Но воспоминания — после. Пойдем­те, — Она взяла под руку Мотылькова, увлекая его за собою в коридор. Тот, будучи не в силах оторвать глаз от Милославы, пя­тился выйти в коридор, но голова стремилась повернуться назад.

—   Так можно свернуть себе шею, мой уважаемый кавалер, — с юмором заметила Аня. — Сначала определимся на лечение вашей руки.

    Их голоса стихли в глубине коридора.

    Милослава словно застыла на одном месте.

    Троян осторожно нарушил молчание:

—   Да, в составе одной армии ворвались мы в Германию, ез­дили по одним дорогам, а встретиться не посчастливилось. И поду­мал: «Стоило ли после этого серьезно надеяться на встречу с Ва­лей, которая двигалась в тылах другой, причем наступающей армии от самой Вислы? Мальчишеская наивность».

    Еще не зная, о чем вести речь с девушкой, он в шутливом тоне произнес:

—   Пани Милослава, помогите мне что-то разбить на счастье.

—   Пан майор и без того счастливый, — почему-то вздохнула она.

    Подошла к окну, присоединила свои цветы к Аниному буке­ту в банке и устремила взгляд куда-то вдаль.

    Идеально правильный профиль. На лице — продолговатый шрам. Отчего бы это? В ее облике — сильной, грациозной фигуре, быстрых взглядах, порывистых жестах — угадывалась страстная, ре­шительная натура. Троян вспомнил, с каким подъемом, горением она на первых порах обучала его и других советских специалистов поль­скому языку. И в то же время сама готовилась к зачетам на мед­сестру. И как ей удавалось везде успевать? А ее рассказ-воспоми­нание о кошмарной ночи?.. В девушке как-то уживались и реальностьи мистика.

—   Ваша вера в приметы, очень забавна, поэтична, — сказал Троян.

—   Да, приметы… Лучше не разгадывать бы их…

    Милослава резко обернулась к столу. Начала убирать пустые стаканы, бутылки, консервные банки.

—   Пан майор потшебуе не только лечения, но и отдыха. Вредны эти аудиенции с офицерами, с женщинами в мундирах… Больше лю­буйтесь живыми цветами, — и она кивнула в сторону банки с букетом, в которую, как и Аня, не догадалась налить воды.

—   Мне одному скучно. Люблю общество. Не хотелось бы вас затруднять… — начал Троян свое просьбу о переводе в палату к Моторному, но как-то произвольно на ходу перестроился и сказал совсем о другом: — Не могли бы вы найти мне что-то из русских книг?

—   Я вижу на столе «Огни на болотах» Ванды Василевской. Раз­ве не сподобалось?

—   Нравится. Но я в последнее время стал тосковать по Роди­не. Тянет к русскому, советскому… — заговорил он с чувством и осекся: понял, что такое откровение может обидеть Милославу. Одновременно открыл в себе предубеждение, что эта девушка распола­гала к самым откровенным разговорам с ней. И тут же упрекнул се­бя: разве Милослава, весь персонал госпиталя мало делали для то­го, чтобы советские военнослужащие чувствовали себя на лечении, как дома?

    Медсестра подошла к койке. Села на табуретку, взяла левую руку больного, внимательно рассмотрела борозды на ее ладони и, как бы без причины, стала поправлять бинты.

 

                         21

 

    Ночь выдалась необычной, не госпитальной.

    Сначала Троян увлекся чтением. Потом зашла Милослава.

—   Большое вам спасибо за книги, — благодарил он медсест­ру, держа в руках «Дни и ночи» Константина Симонова и кивнув на тумбочку, где лежало «Избранное” Максима Горького. — Это ценнейшая для меня духовная пища.

—   Теперь надо задуматься о будущем, — значительно замети­ла Милослава. — Люди обычно не знают своей судьбы, но, бывает, что некоторые предчувствуют… — и она опять вспомнила партизана Но­вака.

    Потом Троян стал говорить о себе. И невольно разоткровен­ничался. Подробно рассказал обо всех перипетиях на высоте близ Кляйн-Вельки, о событиях в злополучном сарае — олицетворении прус­ской казармы.

—   Да, роковой была для пана майора та ночь, — вздохнула Милослава. — Дорого обошлась ваша встреча с Костей. — Она устре­мила взгляд в окно и будто кому-то, находившемуся за окном, вну­шала: — Что ж, ценою жизни ради жизни… Так человек нередко пла­тит за дружбу, не к ночи будет сказано.

    Троян, стремясь смягчить серьезный тон разговора, шутливо заметил:

—   У вас, Милослава, сейчас вид мудрой прорицательницы.

—   Хотите сказать, что я переняла манеры партизана Нова­ка? — улыбнулась девушка. — Вы напомнили о нем кстати. Он предупреждал меня… А я вот забываюсь…

—   Может быть, сбывается то, что предсказывал ваш маг и вол­шебник?

—   Новак не все говорил ясно. Тоже умел вавилоны разводить. Но я, кажется, поняла его. Когда-нибудь расскажу. Эвентуально. А сейчас уже поздно. Дайте вашу руку, Троянек. Нет, еще не на про­щание…

    Ее жесты, взгляды противоречили сказанному.

    Он вспомнил, что и Аня, оказывая ему первую медпомощь у горевшего сарая, точно так же непонятно, многозначительно произ­несла его фамилию. Но та с «жечивисьце«, а эта с «эвентуально«. Ему, бывшему студенту-филологу, тогда не пришло в голову задумать­ся, какое из этих слов весомее по своему содержанию.

    Милослава взяла его руку за пясть с тыльной стороны и, рас­сматривая борозды на ладони, будто читала:

—   Троянек — перелеска благородная. Иначе — фиалка, рано расцветает синевато-фиолетовыми, голубыми или белыми цветками. Листочки и зимой не теряют своего зеленого цвета. — На мгновение она застыла, словно задев чувствительные струны сердца парня, прислушиваясь к их звучанию. — Вы — счастливый, мой нежный, не­прихотливый и стойкий Троянек. Добраноц (Спокойной ночи).

    Порывисто встала. Выразительно вскинула глазами и сразу потупилась, будто сберегая волшебный огонь в глазах для будуще­го. Потом, как-то с усилием, будто укоризненно кивнула головой.

    Троян молчал. Старался не нарушать ее раздумий.

    Избегая встречи с блеском в ее глазах, он пытался рассе­яться. Вот его взгляд скользнул по узорам прикроватного коврика, потом — по кривой ножке стула; машинально задержался на изящной туфельке. Потом возникло подсознательное любопытство: какие ди­ковинные чулки у девушки, что на ногах сквозь них просвечивались едва приметные тончайшие ворсинки и продолговатый шрам на левой /след ранения в яме во время бегства от фашистов?/ А профиль? Пожалуй, греческий. На виске, возле темно-синего шва, скорее всего, угадывалась жилка такого же цвета. Поймав себя на том, что та­кое рассматривание попахивает безнравственностью, он зарделся.

Стало жарко. Волнение передалось и ей. Ее жесты, повторно сказан­ное на ухо, шепотом, с придыханием, «добраноц», отнюдь не успокоило молодого парня.

    Наконец, она ушла.

    Он будто чего-то ждал, прислушиваясь к шагам в коридоре, поглядывая на дверь. Сон не шел. Только закрывал глаза, как на­чинали преследовать и своеобразная манера Милославы улыбаться, и привычка переходить с громкого разговора на шепот, и мягкие линии ее фигуры, и приметные шрамы на теле…

    Разум возмущался: опомнись, добрый молодец, не поддавайся мимолетным впечатлениям. И тут же чудились заглушающие звуки ее смеха, речи. Как бы ощущалось прикосновение к щекам ее теплых пальцев. Глаза застилал привлекательный образ. В воображении она витала на фоне поэтического тумана, интриговала таинственной за­гадочностью.

    Его состояние было сродни полусну.

    Голову забивали самые невероятные, даже вздорные домыслы.

    В ней не оставалось места только для одного: какой сюрприз могло подготовить утро?

    Все старания уснуть в ту ночь утомили Трояна. Прибегал к чтению, к счету до ста и обратно…

    Когда окно начало синеть и чувствовалось появление зари на востоке, его беспокойный полусон стал еще тяжелее.

    Как-то безо всякого перехода в ушах зазвучали крики, стрельба. Стараясь освободиться от раздражающего шума, он стал ворочать­ся с боку на бок. В мозгу мучил подсознательный вопрос: выстре­лы чудились во сне или слышались наяву? Дремотное сознание под­сказывало, что в глубоком тылу, где располагался госпиталь, не должно быть такой стрельбы. Может, это кошмарный сон? При всем нежелании, в дальнейшем, все же пришлось убедиться, что стреляли не «эвентуально», а «жечивисьце». Под теплое одеяло подкрался холо­док страха: за углом явно бухнула пушка, кругом застрекотали пуле­меты, автоматы, щелкали одиночные винтовочные, пистолетные выстре­лы. Вдали татахкали зенитки. «Война продолжается…” — вспомнились слова Кела. Неужели гитлеровцы высадили десант? Не Милослава ли организовала нападение врагов на госпиталь? Дочь какого-то торговца усыпляла меня россказнями…” — мелькали в голове предположения. В подтверждение этим догадкам почудился гул самоле­та.

    Троян вскочил с постели. Начал лихорадочно одеваться. Одновременно искал глазами что-то увесистое или острое, что сгодилось бы на первый случай в качестве оружия.

    Cреди беспорядочных криков за окном различались слова на русском и польском языках:

—   Держи правее — куда садишь?

—   Дай-ка дерну!

—   Хватит палить в божий свет. У тебя ствол уже красный.

—   В небо безопаснее всего. Ему вреда не причинишь.

—   Верно. Дуй до горы!.. Хоть узнаешь, как бьет миномет — за всю войну ты ведь ни одного выстрела не сделал…

—   Он и из винтовки не стрелял.

—   Ты прав, Стась, хоть сейчас душу отведу.

    «Что за тарабарщина?» — спрашивал себя Троян.

    А за окном:

—   Звиценство!

—   Победа! Ура!!!

—   Нех жые!..

    В палату вбежала Милослава:

—   Пан майор проснулся? Поздравлям сердечне с Победой!.. Фашист капитулировал. Капут войне!

 

                                  22

 

Сегодня мы отмечаем нашу Победу…

    В заключение короткой речи поручик Брода предложил тост. Многие удивились — не ждали, что «официальная часть» окажется та­кой лаконичной.

—   Стоило вчера закончиться войне, как сегодня мы уже рас­теряли остатки боеготовности, — пошутил кто-то. — Посмотрите и убедитесь: бокалы порожние, закуска не приготовлена, не уделено внимание дамам… Первый раз военные застигнуты врасплох.

    Чей-то насмешливый фальцет попытался оправдываться:

—   Очень резко изменился характер «боевой задачи». Не хва­тило светлого времени…

    На вечере присутствовали раненые военнослужащие, сроки ле­чения которых подошли или приближались к концу, сотрудники госпи­таля. Никого из старших начальников, соседей не было. И все же обстановка в начале коллективного ужина казалась натянуто-сухова­той. Хорошо сервированный стол всем очень понравился. И в то же время он производил впечатление недоступности. Люди остерегались прикасаться к вилкам, ножам, бокалам, будто не решаясь переступить порог в новую, непривычную жизнь.

    Седой польский капитан с выправкой кадрового военного под­нялся со стула и заговорил с волнением:

—   Прежде всего, воздадим почести Красной Армии… Разре­шите провозгласить тост…

    Задвигались со скрипом стулья. В сопровождении сдержанных, одобрительных возгласов зазвенел хрусталь бокалов.

     Троян, Моторный и Мотыльков невольно оказались в центре внимания. Тосты, провозглашаемые в честь Красной Армии, неизменно адресовались советским офицерам. Троян чувствовал себя неловко. Хотелось направить поток щедро расточаемых похвал в другой адрес, но он не знал, как это сделать.

    По мере того, как румянели лица людей, глаза начинали ис­криться весельем, первоначальная скованность заметно спадала.Языки стали свободнее развязываться. Соседи за столами, ранее ед­ва знакомые друг с другой, затевали беседы, обоюдно угощались, произносили частные тосты, проявляли знаки взаимной вежливости, внимания. Постепенно образовывались небольшие группки, по три — четыре человека. Разговоры зарождались с полушепота и оживлялись до такой степени, что зал вскоре наполнился сплошным гулом.

    К Трояну сел поручик Брода.

—   Не думали мы в сорок первом о таком вечере… Позвольте чокнуться с вами и выпить за то, чтоб наша дружба продолжалась и в мирное время. Война… Уж кто другой, а вам пришлось хлебнуть с нами до дна под Клейн-Велькой горькую чащу… — говорил он, стесняясь, что язык заплетался от ранее выпитого.

—   Можно. Это чаша не такая тяжелая, как та… и за светлую память Гридина.

—   Он выполнял приказ своего командования. Помимо того, Костю торопили воспоминания о Горыни. Как говорится, долг плате­жом красен. Главной причиной успеха под Дрезденом была самоотверженность польского солдата.

—   Был общий успех. Но лично я недоволен собою. Мне кажет­ся, что я выжал из своего стального коня меньший коэффициент по­лезного действия, чем тогда, в сорок первом, из утомленной сель­ской лошадки. Неважно получилось. Когда вас увезла санитарная ма­шина, а капитан Мотыльков с советскими танкистами мчался на Дрез­ден, из засады выскочили против нас еще два гитлеровских танка. Мою машину подбили. Я снял пулемет и за свою торопливость был на­казан — на выходе из люка получил ранение в плечо. Меня разрывала злоба: над головой висела бесславная смерть. И почему же, ду­раку, надо было бросать машину, а не сражаться в ней до победного конца? Мой механик-водитель помог мне отползти в канаву. Мы отходили с ДТ. Строчили по противнику из-за укрытий. Патроны кон­чились. И тут в небе появились советские штурмовики, на земле — второй эшелон советских тридцатьчетверок. Настроение подняла му­зыка «Катюш». И мы чуть не запели.

    Рядом, в большом кругу слушателей звучал взволнованный голос поручика Вятрака:

—   Двадцать шесть «тигров» мы уничтожили. Один есть и мой. Як бога кохам… Я со своего, уже поврежденного танка успел под­жечь фашистского зверя. Он и сейчас стоит на возвышенности, под Клейн-Велькой. В тех местах кругом, говорят, поднялось выше поле — на озимь, зазеленели опаленные кусты, деревья — не узнать, что там недавно гремели бои. Но, братцы, то, что я видел в штабе ге­нерала Сверчевского, превосходят все мои представления о мужественном человеке, о воле…

Разговор перебил левый фланг длинного стола — оттуда гря­нула песня:

Stolat, stolat                      (Сто лет, сто лет

Niechzyje, zyjenam…       Здравствовать нам…)

 

    Под звуки незнакомой мелодии к Трояну подошел морщинистый польский капитан с забинтованной левой рукой и с рюмкой в правой.

—   Товажишу майоже! Витам в вашем лице героическую Красную Армию. Выпьем за нашу вечную дружбу! — с трудом он строил русские фразы, делая ударения в словах на предпоследнем слоге.

    Троян не сразу нашелся, что ответить. Поднялся со своим вином, чокнулся, и бодрый звон хрусталя как бы помог ответить:

—   Каждый из нас стремился выполнить свой долг. Спасибо за поддержку. Выпьем за то, чтоб так было и впредь.

—   Извините за мой нечистый говор. Оказывается, мы, поляки, быстрее научились владеть русским оружием, чем словом. Stolat!

    Оба пригубили.

    Капитан осторожно поставил рюмку на стол, наклонился к майору, обнял его и крепко поцеловал.

    Троян покраснел. Не представлял себе, как реагировать на проявление столь пылких чувств незнакомого товарища по оружию.

    Но, как известно, там, где свет — там и тени.

    Начал Мотыльков. Захмелевший, он, не стесняясь, свободно вступил в разговор с морщинистым капитаном, доказывая, что цело­ваться мужчинам — это русский обычай. Тот утверждал обратное.

—   Может скажете, что и в пляске пан первый? А ну-ка, гармонист, сыграй «Барыню»! — разошелся Мотыльков, приплясывая.

    Троян удерживал:

—   Куда тебе, Гера? Опозоришься. Помни — ты не в пензен­ской деревне, а заграницей.

    Вятрак заметил морщинистому капитану:

—   Сядь, не рыпайся. Выпил лишнего.

—   Я? Еще докажу…

    Кто-то закричал:

—   «Козака», «Козака»!.. — очевидно, имея в виду «Казачка”. Просимы станьчить «Козака»!..

    Заиграл аккордеон.

    Мотыльков не унимался:

—   К черту его тягучее западное скрипение! Врежьте нашен­скую на простой гармошке. Что, и этого здесь не умеют?

    Троян тщетно старался обуздать страсти ретивого друга.

    Выручил аккордеонист, объявив, что умеет играть только фокстрот и танго. Мотыльков безнадежно махнул рукой:

—   Тоже мне заграница, — и подсел к поручику Чекальскому. — Выпьем еще по одной.

—   Боюсь, что я плохой знаток и ценитель вин. Здесь вечер раненых, которые после излечения выписываются из госпиталя, а я за время боев не получил ни единой царапины. На торжество попал случайно — приехал за своими выздоревшими товарищами.

    Мотылькову понравился трезвый поручик. Завязался разго­вор о действиях танков в разведке.

    Троян и Моторный облегченно вздохнули: беспокойный това­рищ угомонился, и аккордеонист не поставит их в тупик незнакомой музыкой. Обоим не хотелось прослыть не танцующими.

    Когда зачастили быстрые звуки фокстрота, Троян случайно встретился с ищущим взглядом Милославы. Подошел к ней и начал круг. Ее подругу пригласил Моторный. И откуда ни возьмись объявился в центре зала Мотыльков, подхватив под руки распорядительницу ве­чера — рослую, полнотелую медсестру-хозяйку.

—   Браво? В боях и на танцах — первые. Советским офицерам — ура! — закричали в зале.

    Особенно усердствовали поручик Вятрак и молодой, но уже седой капитан, превознося до небес трех танкистов. Затем эти поль­ские офицеры присоединились к танцующим. Весь зал скандировал:

 

             — Пять танкистов, пять танкистов –

               Экипаж машины боевой…

 

    Троян не поддавался общему хмельному угару. Во время тостов он делал вид, будто пил со всеми наравне, а на деле где было возможно, подливал в свой бокал лимонад. Поэтому оставался трез­вым. В танце же с Милославой, казалось, хмелел. Но в воображении он уже рисовал себе поездку, которая могла сыграть решающую роль в жизни. Это действовало наиболее отрезвляюще.

    Танго Троян не танцевал, однако вновь очутился рядом с Милославой. Девушка стала о чем-то жарко шептать на ухо. Смысл слов не доходил до него.

    Мотылькова, который проходил рядом, насторожил отрывок

фразы:

—   … Проше пана майора… Эвентуально. Пусть это оста­нется между нами…

    Троян не расслышал и намеривался переспросить, уводя девушку в сторону. Все-таки, любопытно: что «между нами»? Неизвестно, чем все это кончилось бы, если бы не случились одно за другим происшествия.

    В разгар всеобщего веселья на стул поднялся с бокалом в руке мокрый от пота капитан, в отлично сшитом бостоновом мундире. Что-то выкрикивал, сверкая маленькими влажными глазками. Его ни­кто не слушал.

—   Молодежь, дайте высказаться старой гвардии. Это неуваже­ние! — хрипло надрывался рыжеусый подпоручик.

—   Проше шановнего паньства, — обратился к залу капитан. — Здесь много говорили об одном нашем союзнике… Досконале (Отлично, превосходно). Но я хочу исправить ошибку вечера…

    Люди насторожились. Аккордеон смолк.

—   Что это за новая птица? — поинтересовался тихий женский

альт.

    Слово «Досконале» вынудило Мотылькова подпрыгнуть, как от укола. Оно прозвучало с явно двусмысленной интонацией. Советский офицер присмотрелся и узнал в небольшом человечке командира тан­ковой роты капитана Врубеля, который на Ниссе, возле переправы, вывихнул себе ногу и фактически бросил свою тридцатьчетверку.

И Мотыльков рванулся было к старому горе-знакомому, но Моторный удержал его за руку.

    Врубель пьяным жестом потребовал внимания. На пятнистом лице, с синим носом, глаз почему-то не было видно. Мокрые губы расклеились. Образовалась черная дыра:

—   Предостерегаю… Мы сегодня слишком перегрузили Красную Армию поздравительными тостами. Ей будет тяжело возвращаться на родину через нашу территорию с такой преувеличенной славой. Чего доброго, где-нибудь за Лодзью застрянет… Досконале. А ведь русские — это только один из наших союзников. Мы забыли, что на западе…

    В зале вспыхнуло возмущение:

—   Прочь болтуна!.. Прочь запад!..

—   Американцы пришли к шапочному разбору.

    Кто-то перебивал:

—   Они еще не остановились. Могут и сюда прийти.

—   Жди. После второго пришествия, — послышался какой-то бас.

—   Когда рак свистнет, — подкрепил фальцет.

    Врубель злился:

—   А чьей тушенкой вы сейчас закусывали? На чьем «студе­беккере» приехал за вами поручик Чекальский?

—   Капитан слишком опьянел. Уберите его, — спокойно посо­ветовал Чекальский.

—   Не! Не отступлю. Никогда моя мысль так досконале не работает, как после келишка доброй водки…

—   … русской…- подчеркнуто добавил бас.

—   Я провозглашаю тост… Кто мешает? Не позвалям! За до­блестные войска англичан и американцев, которые…

—   Врубель, бей им поклоны, хоть лоб расшиби, а нам не ме­шай.

    Незадачливый оратор, опасно раскачиваясь на стуле, залихватски вылил в рот водку и со всего размаху хватил пустым бока­лом об пол. И сам свалился на битое стекло. Его сменил на возвы­шении рыжеусый подпоручик, который таким же манером разбил еще два бокала.

    Общий шум заглушила песня:  

                                    Mymlodzi, mymlodzi,    Мы молодые, мы молодые,

                                    Namwodkaniezaszkodzi.    Нам водка не повредит

                                    Wystrzy, wystarry,              Вы старые, вы старые

                                    Wam wodka nie do twarry…

Вам водка не к лицу…

 

    Неожиданно Врубель со своим рыжеусым компаньоном оказа­лись на столе. Стоя выпили, и разбили опорожненный хрусталь пе­ред самым носом Трояна.

    Чья-то сильная рука стянула со стола собутыльников.

—   Это же несусветная дикость, — возмущался флегматичный Моторный. — Впервые такое вижу. Бьют посуду, плетут ересь.

    Вятрак горячо уговаривал Врубеля. Тот зло отмахивался.

—   Советы — союзники и не больше, и только … Поляки и за границей воевали за Отчизну. Мы везде били врагов. Вот я…

—   Чепуха на постном масле. Чья бы корова мычала…

—   Niechciebeszlagtrafi! (Чтоб ты сдох!)- с сердцем выругался Вятрак.

—   Я вас пся крев!.. — затрясся Врубель.

    Зал загудел:

—   Распетушился. Поздно объявился на сцене. Под Бауценом тебя что-то не было видно. Рано ногу вывихнул. Вытри кровь — впервые в жизни получил ранение и то по пьяному делу. В трудную минуту улизнул в кусты. Благодарил бы лучше терпеливых советских офицеров да густоту тамошних лесов, а то сейчас распивал бы не русскую водочку, а смолу в аду, вместе со своими «ясновельможными» праотцами.

—   Бьюсь об заклад, что в нашей дивизии имени Тадеуша Кос­тюшки, в Берлине, он никуда не убежал бы. Там, куда ни кинь — вез­де были войска. Побежал бы в свой тыл — повара вернули бы, очу­тился бы в расположении советских войск — любой красноармеец спросил бы:

—   «Кто такой? А ну-ка, в штаб… Не шпион ли?» Был сре­ди нас один такой гусь. Мотался, крутился между кухнями и слу­чайно угодил на ОП советских «Катюш”. Те внезапно, как шарахнут залпом и наш трусишка с копылов долой. Ни живой, ни мертвый прибе­жал в свое подразделение и с ходу, не разобравшись в обстановке, помчался вместе со всеми солдатами на последний штурм. Сейчас в героях числится.

—   Э, на Дрезденском направлении было совсем другое… Ле­са, на дорогах фашисты. Не поймешь, где фронт, а где тыл. Каждый боец обязан был проявлять самостоятельность. Говорят, Врубель до конца боев так и не сумел найти свой медсанбат. Из-за трусости и из-за того, что Андерс не научил ориентироваться на местности…

—   Кто это сказал? — засучил рукава рыжеусый.

—   Я, поручик Вятрак.

    К спорщикам двинулся нетвердой походкой Мотыльков.

    Атмосфера накалялась.

    В этот критический момент началось второе происшествие.

За окнами послышался шум, крики, матерщина, выстрелы.

    Брода с молоденьким хорунжим выскочили на улицу. Мотыль­ков — следом.

    Через двадцать минут все вернулись. Брода сообщил:

—   Бандиты пытались под покровом темноты отнять велосипе­ды у людей, которые возвращаются из фашистского плена. Завязалась драка. В свалке слышались польские, чешские, русские и еще какие-то непонятные слова. Капитан Мотыльков потребовал: «Прекратить! Стрелять буду!» От темного муравейника отделилась группка велосипедистов, и — начали убегать. Мы — за ними. Под руку попался мото­цикл. Догнали. Отобрали веломашины и отдали владельцам. Товарищ капитан Мотыльков немного пострадал. В темноте какой-то тип пыр­нул его ножом по ноге.

—   Пустяк. Прорвал брюки и чуть задел кожу, — небрежно ки­нул Мотыльков.

    К нему подбежала Милослава. Ей он покорился и для осмотра раны отправился в отдельную комнату.

—   Подобных эксцессов мы не предвидели — сказал седой ка­питан. — Кто мог подумать, что после Победы начнет выползать на по­верхность всякая шваль?

—   Поверьте моему опыту — продолжал глубокомысленно Вятрак, — угроза всеобщего бедствия сплачивает людей. Во время урагана необ­ходимость заставляет всех собираться под одной крышей. Как толь­ко миновала опасность, каждый вновь берется за свое.

—   Кончилась горячая война, начинается борьба на других фронтах: идеологическом, воспитательном, национальном, религиоз­ном… — философски вмешался бас.

    Советских офицеров окружили поляки.

—   Препрашамы бардзо. Врубель — это далеко не мы… — на­чал седой капитан.

—   Восхищаемся панской выдержкой. Это нам урок, — поддер­жал молодой хорунжий. — Не принимайте во внимание то, что болтал Врубель.

—   Кто пие дужо вудки, у тего розум крутки. (Кто пьет много водки, у того ум короткий.)

—   Это правильно, — вставил Мотыльков, заметно протрез­вев. — По-моему, верна и другая пословица: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке”.

    Поручик Вятрак значительно подмигнул в сторону трех со­ветских офицеров, положил руку на плечо Чекальского и оба двину­лись к товарищам по оружию, напевая:

 

              Пять танкистов, пять сердец горячих,

              Экипаж машины боевой…

 

    Зал подхватил песню.

    Еще звучали заключительные слова, как чьи-то руки нача­ли подбрасывать вверх, качать Трояна, Моторного и Мотылькова. Затем плютоновый и несколько жолнежей взяли на руки своего коман­дира поручика Чекальского. И его атлетически сильная фигура, при­няв горизонтальное положение, взметнулась к потолку. Только зве­нели и поблескивали ордена на груди, да развевалась светлая прядь волос на голове, чуть не касаясь лампочек.

    Звучали польские и русские песни. Особенно всем пришлась по душе экспромтом сочиненная песня, исполняемая совместно груп­пой поляков и русских.

    Троян, Моторный и Мотыльков в обнимку со своими товари­щами по оружию, стараясь не нарушать новую мелодию, вытягивали сло­ва:

 

JwanzYonem – dwabratanki,   Иван с Яном – два братанки.

Jak do broni, tak do szklanki… Как с оружием, так со склянкой

 

    Друзья расходились с банкета далеко за полночь.

    На выходе Милослава, улучшив момент, обратилась к Трояну:

—   Надеюсь, этот нелепый случай с Врубелем не бросит тень на наши приятельские отношения. Я знаю, куда паньство утром выезжа…

    Рядом оказался Мотыльков. При последних словах он винова­то наклонил голову. Троян вопросительно посмотрел на него: «Черт дернул тебя за язык!” Тот отвернулся.

—   Я бы желала всем удачи, — сказала девушка, — Но проше па­на, по науке Новака, я могла бы эвентуально сказать… Не хочу быть плохой ворожеей. Во всяком случае, надеюсь, что пан майор вернется к нам.

—   Обязательно вернемся, все… — срывались с губ Трояна случайные слова. — В залог оставляем вам капитана Мотылькова.

—   О, хорошо. Он такой простой, непосредственный. Шутник, а когда потребовалось унять хулиганов, вмиг стал трезвый и серьез­ный.

    Мотыльков не знал, куда себя деть. Съежился. Что-то бурк­нул себе под нос. Затем вызывающе дернул головой:

—   Спасибо за комплименты, пани Милослава. И твое кряхте­ние, Петро, мне понятно. Я здесь не остаюсь. Старый экипаж — три танкиста — укатит завтра утром в полном составе. Это во имя укреп­ления нового экипажа — пяти танкистов. Так будет вернее всего.

    Никто не возражал — Милослава не поняла смысла сказанного, а Троян не хотел лезть в дебри пререканий.

    Ночь гудела голосами, песнями, девичьим смехом. На окраи­не городка прозвучал выстрел. Монотонно стучал движок, который обеспечивал госпиталь электрическим светом.

 

                           23

 

    Туманным утром они двинулись в путь.

—   Ни ночь, ни день — свет фар не помогает, — жаловался шофер.

    Порожний кузов грузовика грохотал на неровностях бывшей фрон­товой дороги. Перед глазами внезапно возникли расплывчатые очертания громадных придорожных деревьев. Многие стволы, сучья, расщеп­ленные снарядами, грозили упасть под колеса. Пронеслись мимо они с шумом, обдавая лица прохладой, сыростью.

—   Точно какая-то стихия несет нас по следам войны. Все внутренности переворачиваются. Когда кончится эта адская тряска? — на­чал бурчать Мотыльков.

    Троян всматривался поверх крыши кабины вперед. Чуть обернул­ся и процедил через плечо:

—   Без нытья, Гера. Мы не навязывали тебе это путешествие. Ес­ли намерен портить настроение, лучше возвращайся.

—   Нет, не вернусь. Из-за принципа. Дурацкие обстоятельства вы­нудили меня козырнуть. Сам виноват. Молчу, как рыба.

—   Бери пример со старшего машины, — показал Троян глазами на кабину, в которой спал на сидении помятый маленький капитан.

—   Шутишь, Петро. Капитан Врубель — пример не для подражания.

—   Я имею в виду, что Врубель сегодня утром клятвенно осуждал свое вчерашнее выступление на вечере и изъявил страстное желание доставить нас в любой город разгромленной Германии.

—   Это потому, что он не знает, что еще до банкета снят с должности коменданта города, в котором собирается сделать боль­шой привал с дремотой и еще чем-то…

—   Но ему все-таки доверили свозить со всей округи к станции погрузки ценные вещи, трофеи, — вмешался Моторный. — Главное — машина. Послушайте, как она идет. Вещь!

—   Важно, в какие руки попадет хорошая вещь – рассудительно заметил Троян.

    Моторный присел на корточки, вытянул руки вперед, и, балан­сируя, изображал управление рычагами танка.

—   Да… После войны все меняется. Не представлял себе, за какое дело возьмусь вот этими огрубелыми, замасленными руками. Все в тумане. Как и цель этой поездки. Предчувствую, что еду прос­то так, ради компании.

—   Не каркай, Ваня, — сказал Троян, подумав: «Еще неизвестно, кто едет зря, и кто кому составляет компанию».

    Когда шоссе втянулось в узкий туннель сплошных придорожных насаждений, грузовик зашелестел шинами по ровному, неразрешенному бетону. Кузов, как подменили — не подпрыгивал, не дребезжал.

    Моторный продолжал разговор:

—   Езда-малина. Мой дух всегда укрепляется, когда исправно работает техника. Вмиг на месте.

    За поворотом дороги дальняя зеленая перспектива помрачнела сероватой мглой, однообразными готическими крышами. Запахло чужим городом — дымом брикетного угля, чем-то приторно-кислым.

    Вскоре ряды деревьев на обочинах сменились шеренгами одина­ковых кирпичных строений — начался пригород.

    На городских улицах — почти одни военные. Выделялись поль­ские мундиры. Изредка гражданские катили возки, велосипеды, на­груженные домашним имуществом.

    Машина резко затормозила у здания военной комендатуры.

    Из кабины вышел капитан Врубель. Стряхнул пыль с фуражки, мятого мундира, поправил золотые очки на лиловом носу. Объявил:

—   Сто километров позади. Досконале… Проше паньства от­дохнуть. Моя задача позаботиться о завтраке.

    Неверной качающейся походкой направился через улицу. К не­му навстречу спешил… поручик Вятрак.

—   Когда он успел примчаться сюда? — удивился Мотыльков.

—   Тише, Гера, — предупредил Троян. — Вятрак, назначенный комендантом вместе Врубеля, прибыл знакомиться с городом. Но он официально примет дела только после того, как Врубель закончит перевозить трофеи. Запомните: мы ничего не знаем и ни во что не вмешиваемся.

    Капитан и поручик вели себя, как закадычные друзья. Вятрак подчеркнуто, со звоном шпор, отдал честь Врубелю как комен­данту города. Тот взял поручика под руку, манерно наклонил к не­му голову, вывел на тротуар и стал на ходу что-то объяснять. За­тем обернулся назад и, указав рукой в белой перчатке на особняк, утопавший во фруктовых деревьях за каменно-металлической оградой, громко, с чувством собственного достоинства, произнес:

—   Ставьте машину во двор. Располагайтесь в моих покоях, как дома. Через полчаса мои люди доставят завтрак. И… — он много­значительно потер ладонями, будто согреваясь.

—   Пшепрашам бардзо, — вдруг Вятрак стал откланиваться. — У меня — масса заданий командования. Вот сейчас ждут специалисты на полигоне, где нужно определить, что из трофеев достойно внима­ния, а что — металлолом.

    Кто-то открыл ворота в высокой ограде. Врубель кинулся ру­ководить шофером, направляя грузовик задним ходом во двор особня­ка. Приближаясь к офицерам, он разглаживал рыжие усики:

—   Паньство убедится, как местный комендант на деле отно­сится к товарищам по оружию. Пока немного погуляйте…

    Друзья, разминаясь, зашагали по бетонированным плитамблагоустроенного двора. За тыльной стороной особняка их внимание привлекла куча добротной, красивой мебели вперемежку с ценной по­судой, новыми перинами, подушками, одеялами.

—   Что это за свалка? — обратился Троян к сутулому челове­ку, который лениво закрывал ворота.

—   Пан комендант велел освободить верхний этаж дома для более ценных вещей – трофеев. Дал срок полчаса. Что мне, одному дворнику, осталось делать? Я все выбросил из покоев в окно.

—   Это же варварство.

—   Что пан говорит? Где Барбара? Сейчас придет, — по-своему истолковал дворник слова майора Трояна.

    Моторный подошел к перевернутой вверх ножками этажерке. Изнее выпирали какие-то бумаги. Он начал рыться в них. Через несколько минут сказал:

—   Хлопцы, кажется, я набрел на что-то знакомое. Даже боюсь подумать, что это может быть правдой.

    Друзья увидели раскрытый фотоальбом. Моторный ткнул паль­цем в глянец фотокарточки, вмонтированной уголками в косые прорези на листе серой плотной бумаги:

—   Если это не привидение, то, что оно такое?

—   Ба!.. Яша Робак, — определил Троян. — «Редкостный вун­деркинд», наш землячок.

—   Точно. Его морда, — подтвердил Мотыльков. — Мой одно­курсник.

    Фото запечатлело семейную идиллию. На лоне природы, вокруг богато сервированного стола сидели, самодовольно позируя, офицер СС, старая и молодая женщины с двумя детьми на руках. На переднем пла­не, слева — здоровый, упитанный мужчина, в комбинезоне, подавал настол плетеное лукошко с клубникой. Крупные ягоды, угодливо улы­бающаяся физиономия — рельефно, до мельчавших подробностей отпе­чатались на бумаге. Это — Робак. Справа — нескладная женщина. Тол­стая, в белом переднике. Подносила ведерко с седыми головками бу­тылок шампанского.

—   Хочется, чтобы мы ошиблись, — вглядывался Моторный в надпись на обороте карточки, ощупывал плотность ее.

—   Нет, все его — и характерная угловатая фигура, и бычий наклон головы, и манера протягивать руку. Неверие в победу нашего правого дела, трусость толкнули тогда, в сорок первом, на Днепре, Яшу домой, а оказался в Германии. Каким путем удалось из тысяч пленных втереться в прислужники эсэсовца? — Не иначе, как путем измены. К такому столу ведет только предательство.

—   Возможны и другие варианты, — примирительно заметил Мо­тыльков. — У него была склонность копаться в машинах. Мог в плену чинить, ремонтировать что-то. Словом, сумел завоевать доверие.

—   Точнее, умел пользоваться насчет клубнички. Он еще в институте был способен на подлости. Ты, Гера, знаешь это лучше меня, — необычно резко заметил Троян.

    Врубель, широко распахнув створчатую дверь с веранды в зал, пригласил офицеров завтракать.

    Моторный захватил с собою альбом. Друзья вошли в простор­ный зал. Стол, освещенный стрельчатыми окнами вверху с мелкими цветными стеклами, ломился от закусок, вин.

    Троян, к немалому огорчению Врубеля, сразу отказался пить. Моторный от расстройства, вызванного неприятной находкой, с горя опрокинул большую рюмку белой. Мотыльков, как заправский дегуста­тор, снимал пробу с каждой бутылки. Подавала кушанья женщина неопределенного возраста, с длин­ной, прямоугольной спиной и короткими ногами. На лице и голых ру­ках висели складки кожи. Заученно улыбалась всем, отдавая пред­почтение Мотылькову.

—   Барбара, почему одна пришла? — бесцеремонно хлопнул Вру­бель ее по плоскому заду.

—   Не знаю. Одна, — произнесла она так, что первая половина ответа была сухо адресована ему, а вторая — кокетливо Мотылькову. При этом ее густо подмалеванные глаза назойливо и долго рассматри­вали красивого офицера.

—   Ух, вавилонская блудница, — бросил ревниво Врубель. — И на­шим, и вашим…

—   Да, видала девка виды, — поделился Троян на ухо с Мотор­ным.

—   Прошла огонь, воду и медные трубы. Глядеть противно, — скривился тот и отвернулся.

—   А ты, как всегда и везде, пользуешься успехом, — толкнул Троян Мотылькова в бок. — Сначала заинтриговал девушку, а теперь не отвечаешь на ее недвусмысленные взгляды.

—   Твое подтрунивание, Петро, вызвало в памяти поэтические строчки, правда, немного вульгарные. Если бы она понимала по-рус­ски, я ей ответил бы так:

 

                  Излюбили тебя, измызгали —

                  Невтерпеж…

                  Что ты смотришь синими брызгами?

                  Или в морду хош?.. (С.Есенин)

 

—   Метко, но не дипломатично. Эта арзац — Джульетта, если бы поняла, возмутилась бы.

—   Я немножко понимайт по-русски, — ошарашила друзей Барбара.

    На этот раз ее заинтересовал Троян, который вдруг стал косить на ее глазами, то и дело поглядывал, как бы для сверки, в альбом. Затем он начал медленно приподниматься. На лице — выражение человека, делающего невероятное открытие.

—   Барбара, кто вас научил по-русски? — мягко спросил он.

—   Был у нас русский пленный — Якоб.

    Друзья, как по команде, обратились к фотоальбому.

—   Этот? — указал Троян пальцем на мужчину с корзинкой клуб­ники.

—   Да.

—   А это вы?

—   Я, — вздохнула Барбара. — Когда я жила с Якоб, видите, ка­кой была толстой, как швайн.

—   Понятно.Расскажите, что вы знаете о Якобе.

    В торопливых, неспокойных вопросах офицеров Барбара почувст­вовала непонятную тревогу. Вращая испуганными водянистыми глаза­ми, она сбивчиво, бессвязно говорила:

—   О, Якоб — гросс кобецяж (бабник). Работал на военный завод. Точил уникум деталь. Герр Трупке позволяйт ему свобода. Якоб умел гуляйт, ухаживай. Клубника поливал. Крыша ремонт. Фрау купал…

—   Куда он делся?

—   После, как с фрау?.. Найн, герр Трупке не догадался. Он посадил Якоб в машин. Забирайт с собой на фронт.

—   Насовсем Якоб бросил вас, фрау?

—   Я плакал. Фрау плакал даже больше, чем потом над похоронкой мужа.Якоб сказаль, что нас не бросаль. Он оставиль шивой сын…

    Аппетит испорчен. Друзья вышли на вольный воздух.

—   Как низко пал Яша Робак! — негодовал Троян. – Помнится, до призыва в армию он жил со студенткой из моего курса. Тянул волын­ку с оформлением брака. И на кого променял? Вот вам цепочка измен: девушке, долгу, Родине.

—   Не за красивые глаза эсесовец допустил Робака в круг своей семьи, — сказал Моторный, листая альбом.

—   Вы готовы заподозрить, — осторожно вставил Мотыльков, — будто наш бывший студент, чтобы спасти свое шкуру, предал товари­щей? А по-моему, девка — одно, а долг — другое.

—   Нет, Гера, честный человек не грешит ни в малом, ни в боль­шом. Тебе нужны факты? Не настаивай. Другой раз… Нам пора. — Троян многозначительно кивнул и спрятал фотоальбом в свою полевую сумку. — Попроси, Ваня, Врубеля оперативнее справлять свои дела.

—   Не с руки мне. Сходи, Петро, сам. Я осмотрю хозяйство.

—   Ничего здесь не радует глаз. Цивилизация?..- бурчал Троян по пути к ступенькам крыльца.

    Моторный, осматривая особняк, постройки во дворе, покачивал головой:

—   Оно, конечно… И все-таки , некоторые вещи, конструкции, приспособления выглядят недурственно. А ну-ка, что это за вентиль в кирпичной стенке?..

    Его перебил Троян, выскочив из столовой, красный, будто избани:

—   Фу, ты!.. Кошачья свадьба — сплюнул в сторону. — Ни стыда, ни совести.

—   Что случилось — оживился Мотыльков.

—   Хуже быть не может. Он — с ней… Водитель среди бутылок… Видать, на этой попутной мы далеко не уедем.

    Последнее, сказанное в шутку, вскоре сбылось.

    Отъехав за город километров пять, пьяный шофер влетел на обочине дороги в огромную воронку, заполненную водой.

—   Досконале, — проснулся обрюзгший капитан Врубель.

—   Ты прав, Петро… — криво ухмыльнулся Мотыльков. Но я терплю. Иначе одним махом раздавил бы этого плюгавого Воробья… А не Милослава ли тут наколдовала?

Никто не ответил.

    Офицеры двинулись пешком. В кювете подобрали неисправный велосипед, затем — второй. На привале из двух смонтировали один. Втроем ехали на переменку несколько десятков километров.

Навстречу промчался автобус, заполненный девушками. Ветер донес реплику:

—   Чудеса из чудес: три танкиста и один велосипед…

Этого чуда не было бы, если бы Петро не постеснялся отк­рыть Врубелю цель нашего путешествия. Тот, безусловно, согласился бы, — остаться на ночь в особняке, а мы тем временем съездили бы, — кри­тиковал Мотыльков. — Теперь мучайся.

—   А ты задним умом крепок, — отпарировал Моторный. — Лучше вперед смотри.

Догнала большая машина, груженая коровами. Остановилась. Веселый старшина с белорусским акцентом вызвался отвезти офицеров, куда они прикажут.

—   Для меня, сверхсрочника, один намек командира — закон… — пустился в объяснения говорливый старшина.

    Друзья обрадовались. Гостеприимные коровы, под стать свое­му хозяину, потеснились. Моторный водрузил на крышу кабины велосипед. Поддерживать в движении ничем не закрепленные колеса оказа­лось нелегким делом, но старый водитель не мог расстаться с техни­кой.

    На одном из крутых поворотов кузов с треском рассыпался, Незадачливые путешественники в окружении отчаянно заревевших парно­копытных вывалились на землю. Велосипед соскользил на густой кус­тарник.

    Офицеры очищали от грязи ушибы, ссадины, обмундирование.

—   А хорошо, что Ваня неразлучен с техникой. Было бы хуже, — шутил Троян, показывая на два колеса, повисшие на ветвях придорож­ного ивняка.

—   Со смеху люди бывают, сказал Моторный, снимая с кустов целехонький велосипед. — На, Петро, крути педалями, может, скорее разойдется синяк на твоей ноге — след коровьего копыта.

—   И все же, хлопцы, весело путешествуется, — старался Троян развлекать товарищей. — Как говорится, гулять не хотелось, да но­ги попросились.

    Снова двинулись вперед. Скорости велосипедиста и пешеходов почти уравнивались. Причина — несовершенство механического транспорта: то спадала цепь, то заедало колесо, то вхолостую прокручи­валась педаль.

    Попутных машин, как назло, не было.

    Пришлось наобум остановить встречный грузовик. Флегматичнонастроенный водитель бесстрастно объявил;

—   Я по всему Дойчланду разъезжаю, как у себя на Урале, Фалькенберг?.. Это моя стационарная стоянка. Разрешите огорчить на минутку: вы идете в противоположную сторону.

—   Этого быть не может! — возразил Троян. — Я слежу за схемой маршрута и убежден, что курс держим правильно. Через километ­ров тридцать — поворот налево.

—   Правильно, — охотно согласился шофер. — Затем опять налево и дальне — по разбитому грейдеру. Оно, конечно, по схеме ближе. Но я делаю круг километров на сорок, зато под колесами — отличная бетонка. Через полтора часа буду в Фалькенберге.

—   Это точно?

—   Какой смысл говорить неточно? Я — в армии, военный водитель.

—   Поедем!

    Шофер был прав. По-своему. Но вкралась ошибка. Он прибыл в названный городок, и не приблизил, а удалил офицеров от цели. Ска­залось, что в Германии — не один Фалькенберг.

    Там, где остановился грузовик, никогда не бывало того, что дру­зья искали — советского военного госпиталя.

—   Спросили бы вы меня заранее. Я вам с ходу ответил бы, что в нашем городе сроду не пахло медициной, — участливо объяснил до­садный промах водитель.

—   Да… Вроде, было неудобно разглашать по дорогам, посторонним конечный пункт. Постеснялись, — кряхтел Моторный, снимая с машины свой подсобный, двухколесный транспорт.

    Мотыльков устало окинул взглядом неприветливую чужую мест­ность. Уставился в неяркий круг большого тускло-красного солнца:

—   Люблю изменения впечатлений, но близкий конец дня вдали от уютной Ратуши и от неуловимого Фалькенберга не радует.

    Друзья направились в сторону магистрального шоссе.

 

                        24

 

    Дорога вывела в сумрачный лес.

    Длинные тени густо пересекали желто-серый проселок с выбоинами, рытвинами. Тусклые, будто холодные солнечные лучи изредка пробивались сквозь вершины деревьев.

    Они решили остановиться на большой привал с ночлегом.

—   Пока светло, выберем сухое местечко с хорошим круговым обзором, — предложил Троян.

—   Конечно, незнакомая глушь, вдали от населенных пунктов — малоподходящее место для ночлега. Темные, угрюмые лесные велика­ны настораживали. Хотя кругом тихо, мертво, но всюду угадывалась невидимая, таинственная жизнь.

    Моторный собрал много валежника. Разложил костер. Запахло приятным смолистым дымом.

    Свет и тепло от огня располагали к раздумьям, откровениям. Веселое пламя, как бы освещало сокровенные сердечные волнения.

—   Мне видятся костры на снегу, в окопах, во «мхах»… Же­лезные печурки в блиндажах, в кузовах крытых машин… Чудятся да­лекие и бесконечно близкие волховские леса, — нарушил молчание Троян.

    Все залюбовались огненным столбом, который потянулся со средины кучи сушняка вверх, как бы стремясь подняться выше стройных, высоких сосен, вблизи отливавших медью чешуйчатой коры.

    Постепенно загорелись и самые крайние ветки. Одна из них — тонкая зеленая хвоя — воспламенилась с шумом и треском, быстро перегорела посредине и распалась надвое. Разъединенные концы дымились, покрываясь седым пеплом. Моторный приблизил их друг к другу,но прежнее горение не возобновилось. Он взял недогарок в руки, сдул пепельный слой с дымившегося конца, обнажив красный жар, и стал прикуривать папироску. Глубоко затянулся. С присвистом вы­пустил тонкую струю дыма и сказал:

—   Чем дольше продолжается наше путешествие, тем отчетливее вырисовывается пустота этой затеи, — я еще на Волхове сомневался… А тут… Всего лишь беглое ознакомление с буржуазными нравами за­границы начинает проливать свет на странное поведение моей слу­чайной знакомой Музы. Ее манеры… Даже затрудняюсь определить… Еще в прибалтийской шале следовало бы понять все эти вихляния, ко­кетливые ужимки…

—   … для настоящего мужчины привлекательны, — подхватил Мотыльков, пользуясь паузой.

—   Чуждые, не наши. Внешне будто красиво, а на душе криво.

—   А по-моему, манеры твоей Музы какие-то особенные. Будь она свободной…

—   Тебе, Гера, безразлично, где пахнет жареным. Ты в Шуй­ском госпитале, как только поднялся на ноги, сразу увлекся Софой, а в ее отсутствии подкатывался и к Музе и к другим…

—   Клавина кровь в тебе, Ваня, протестует, будоражит, напо­минает…

—   Клаву не трожь? Она погибла на переднем крае, где ты, Гера, к слову сказать, тогда избегал шутить со щербатой, считал себя в разведке боем «подопытным кроликом”, — бросил в сердцах Моторный в огонь крупный, узловатый обломок березы, из-под кото­рой брызнули во все стороны рои искр. И, как бы с болью, подвел черту разговору: — Происшествие в прибалтийской шале окончательно выяснило: разные мы с Музой.

    Троян, хотя у самого скребли кошки на душе, старался всяче­ски поддержать хорошее настроение друзей:

—   Я и Валя — тоже разные: южанин и северянка. И не поэтому ли нам недостает друг друга?

—   Разница между тобой, Петро, и Милославой еще более резкая.

—   И не на этом ли основании ты стал к ней не равнодушен? — съязвил Мотыль­ков.

    Троян не сразу ответил, бросив на угли нежный березовый стволик, начал под ним без надобности ворошить длинной палкой красные головешки. Вспыхнуло бурное пламя. Его лицо краснело, и он отворачивался от жара.

—   Что тебе ответить? — колебался Троян — И в этом деле ты не на высоте и не все знаешь. Прежде всего, судьба Милославы очень интересная. Необыкновенная. Ее суждения — своеобразны, подчас на­ивны. И от них веет самобытной народной поэзией.

—   Будь, Петро, откровенен до конца — она чудо девичьей кра­соты. В этом — вся поэзия.

—   Не возражаю, — медленно сдавался Троян, думая: «Действи­тельно. Вон, оказывается, чем еще ослепила она меня. Я очутился в поэтическом чаду не только от ее рассказа о кошмарной ночи фа­шистской оккупации».

—   Неожиданно на выручку пришел Моторный:

—   Весь этот внешний блеск, лоск — мишура. Замельтешило пе­ред глазами и забылось. На ум пришли слова моей бабушки, которая рано похоронила деда: «Не цвести яблоньке два раза в лето, не зна­вать вдовушке прежней любви”.

—   Ну уж ты не сравнивай наше поколение с дряхлыми предка­ми.

—   Сослался бы на более современный авторитет, — перебил Мотыльков.

—   Можно дополнить, — начал Троян, взглянув на замолчавшего Моторного. — Помнится, на Волхове комиссар Захаров Ефим Ильич вот так лежал на боку у костра, слушал мои откровения о Вале. Затем глубокомысленно заговорил: «Подлинная прелесть, неповторимый аро­мат свойственны первому цветению. Наш дом был вблизи живописного леса и луга. Моя мама очень любила цветы — «дикие” и домашние. Разводила, лелеяла все лето. Но по-настоящему боготворила те, ко­торые утром пахнут свежестью и росой. Днем пыльные лепестки, и осо­бенно осенние непахнущие астры ее вовсе не привлекали…

—   А ну, тебя, Петро, с твоей поэзией, поднялся на корточки Мотыльков. — Она какая-то путанная: то тебя очаровывает вблизи все прекрасное, то — что-то одно, мнимое, далекое, непостижимое. Любишь призрачные иносказания. Я иначе смотрю на жизнь. Скажу пря­мо… С первого взгляда мне понравилась Милослава. И, конечно, не прыгал от радости, когда она восхищалась стойким, нетребователь­ным, терпеливым цветочком перелеской благородной. Что мне было де­лать? Во имя дружбы, я проявил волю — взял да и согласился поехать с вами в госпиталь, а Милославу наказал — оставил ее одну.

—   Сознайся, ты во время перевязки ноги сболтнул Милославе о том, что Петро получил долгожданное письмо от Вали с указанием координат ее госпиталя, и что мы решили съездить к девушкам?

—   Каюсь, сорвалось с языка. И когда заметил, что Милослава ревностно восприняла известие, впоследствии повел ей наперекор: объявил при всех, что и я еду с вами.

    Моторный удивленно крутнул головой:

—   Не похоже на тебя, ветрогона.

—   Стараюсь быть похожим на Гридина. Хотя, если хотите, у меня есть в госпитале личный интерес. Там — старая, мимолетная за­зноба Софа. Она — проще и понятнее всех этих заграничных фей, завтрашний день которых, кстати, будет таким, как у Барбары. И я по­решил: если только на проходной узнаю, что Софы нет, сразу обрат­но. Остальные девушки мне безразличны.

    Троян зажмурил глаза и, не отрываясь от своего, какого-то фантастического образа, сказал:

—   Пошло, вульгарно, Гера. В обстановке смертельной опаснос­ти ты значительно лучше. Распространи свое человеческое благородст­во, выстраданное в боях, на мирную жизнь, и станешь настоящим, цель­ным человеком.

    Он поднялся. Обошел раза — два вокруг костра. Завернулся в плащ-палатку, как от озноба, и сел на прежнее место.

    Друзья проговорили до утра. Спать не хотелось. Лесная све­жесть, запах зелени, чужая сторона, волнующее ожидание встречи — все это не располагало к безмятежному покою.

    На рассвете путешествие возобновилось. На нескольких попутных транспортах они добрались до перекрестка дорог, где на ука­зателе увидели: «Фалькенберг — 21 км».

    Сошли с машины. На радостях забыли в кузове велосипед.

    Троян рвался вперед пешком. Остальные не согласились.

    Ждать новой оказии пришлось очень долго.

    Первым транспортом оказался гусеничный тягач. И они попро­сили водителя нажимать на полный газ.

    Наконец, из-за темных сосен показались острые крыши окраин­ных домов, затем темно-красные кирпичные стены. В них зияли снарядные пробоины. Во многих местах кирпич исклеван осколками, пулями. Ониспрыгнули на землю. Стряхнули с себя пыль. Направились к калитке.

Моторный нарочно отставал, прячась за спинами товарищей. Ему не хотелось первому спрашивать о Музе — отрицательный ответ был бы плохим началом визита.

    Мотыльков смело шагнул через порог проходной:

—   У вас лечатся танкисты?

—   Осталось еще несколько человек, нетранспортабельных.

—   Отлично. Подскажите нам, пожалуйста, как увидеть Софью Пейсину. Она проведет нас к сослуживцам.

—   Ее уже давно нет в госпитале. Уехала к новому месту службы вместе с каким-то майором.

    Мотыльков сник.

    Выручил Троян:

—   Нас может провести в палату и Лаврикова Лиза. К ней мож­но?

—   Пожалуйста. Дом налево, по коридору, вторая дверь спра­ва.

    Мотыльков начал было прощаться с товарищами, но Троян силой увлек его на территорию госпиталя.

—   Перед самым финишем в кусты? Нет! Без тебя мы с ходу вгоним девушек в траур.

    И он не ошибся. В пути друзья с опозданием сообразили, что встреча с Лизой — менее всего желательна. Что ей сказать о Са­ше Самохине, не посоветовавшись с другими девушками? Мотыльков предложил не омрачать радость свиданий преждевременным сообщением о смерти Самохина.

Сами подумайте, какой смысл с ходу объявить девушкам о смерти дорогого человека и этим вызвать у них рев?

    В коридоре попалась на глаза незнакомая медсестра. Спросили Лаврикову.

—   Лиза! Вернись, к тебе — шумские три танкиста! — крик­нула девушка, подняв голову вверх, в сторону лестницы.

—   Вы узнали нас? — удивился Троян.

—   Будто первый раз ее посещаете? Забыли, как на танке аж под палаты приезжали. А на обратном пути гусеницей зацепили ворота.

—   По бетонированным ступенькам застучали каблучки. Знако­мый голос на ходу запел:

               Три танкиста, три веселых друга,

               Экипаж машины боевой…

 

—   Ладно. Если хотите помочь горю, не мешайте мне. Все ула­жу, — успокаивал Мотыльков.

     Моторный по-своему думал, как умолчать о Самохине:

—   Не переживай, Петро. Лучше помолчать, чем сразу печаль­ная весть.

    Между перилами замелькали тоненькие ножонки Лизы в мод­ных туфельках, шевельнулись полы коротенького белого халатика. За­тем в веселой улыбке засияло ее поющее лицо. Вдруг выражение радос­ти как-то странно застыло, песня оборвалась. Губы перекосил испуг:

—   А где Саша?!

    Отшутился, готовый к такому вопросу, Мотыльков:

—   Не притворяйся, Лиза. Мы-то хорошо знаем, что Саша вэтом доме — свой человек, чаще нас бывает. Нам велели, между прочим, отремонтировать задетые его танком ворота. Непонятно, почему ты с ним договорилась все скрывать от нас?

    Маневр оказался удачным. Лиза покраснела. Стала оправ­дываться:

—   От вас разве скроешь что-нибудь? И не так уж часто бывает у меня Саша. Всего два раза… И один раз приезжал его сослу­живец, привозил кое-что. Вот Костя — настоящий рыцарь! Накануне генерального наступления на Берлин приехал на своей машине, объя­вил Наде тревогу и увез ее в свой медсанбат. Не то, что вы — о сво­их девушках совсем забыли. Ох? Сашу я уже два месяца не видела. Изболелась душа.

—   Ого? Я не виделся с Софой более двух лет. Петро и Ваня не были у вас более года.

—   Право-слово, у кого мне спрашивать, где Саша?

—   Нам трудно удовлетворить твое любопытство, — отдувался за всех Мотыльков. — Война кончилась. Все мы находимся в разных гарнизонах.

—   Знаю, Саша говорил, что вас еще перед боями определили кого куда. Но почему он не пишет? Здоров ли, жив?

—   Странно. Во-первых, после войны никто не умирает; во-вторых, почта в связи с переформированием и передвижением войск стала плохо работать.

—   Ладно, уж. Я так, по-бабски. Мнительность. Уверена, что Саша, во всяком случае, меня не забыл.

    Не будь Лиза по характеру вертлявой и рассеянной, и взгля­ни она хоть раз в открытое лицо Трояна, где так ясно отражалась грусть, у нее глаза расширились бы от ужаса.

—   Довольно мурыжить гостей в коридоре. Сами с Сашей тайно встречались, шушукались, а нам учинила допрос на лестнице. Веди скорее к девчатам, — подчеркнуто предложил Мотыльков.

—   Не спеши, Гера, хотя тебя мельком знала, но сразу огорчу: твоя Софа уехала в командировку.

    «Естественно — в ответ на ложь, новая ложь», — подумалМотыльков, сделав театральный жест отчаяния; схватился за грудь и прислонился к стене.

    Получилась продолжительная заминка. С губ Трояна чуть не сорвалось слово «Валя». Пауза показалась ему и невыносимо-тягостной и желанной. Пока все молчали, оставалась какая-то надежда. И как он не оттягивал волнующий момент, в конце концов, пришлось спросить:

—   А Валя?..

—   Тоже уехала… С предписанием в санчасть лагеря военно­пленных, о местонахождении которого нам еще неизвестно.

—   Вот тебе и раз. Так я и знал, — расстроился Троян, думая: «Не случайно сердце ныло в дороге. Разберись, теперь… Фу, черт!

Это Милослава затронула во мне своими бредовыми россказнями самое дремучее, первобытное чувство — суеверие.

—   Да. И тебе, Ваня, некуда спешить. Муза в отъезде, — выпалила Лиза с ноткой плохо скрываемого раздражения, словно отпла­чивая друзьям за коллективный обман.

—   Ну и незадача, — вздохнул Троян.

    Мотыльков сделал вид, что очнулся:

—   Лиза, имей бога в сердце. Ты наповал, по очереди, убилавсех троих в этом холодном коридоре. Ни чуточку не жалеешь нас, а мы тебя… — У него чуть не сорвалось с языка: «… пожалели, не сказали о смерти Саши”, но своевременно спохватился: а мы от тебя ждали большего: думали пригласишь в комнату…

—   Никуда я вас не поведу. И не мечтайте: с новыми девушка­ми не познакомлю. Сейчас дам только адреса ваших верных подруг и немедленно возвращайтесь назад. Прежде всего, разыщите мне Сашу. Вручите ему мою записку и — категорическое требование: завтра же приехать за мной.

    Далее, она рассказала о своих волнениях, о переживании Вали, которая за два дня до откомандирования писала тревожное письмо Петру под диктовку всей комнаты. О Музе, хотя и упоминала, но в под­робности не вдавалась. Заметила только об исключительно душевной ее доброте, об участии в чужих нуждах.

Муза продолжает и после войны отдавать свои деньги мед­сестрам, родители которых испытывают материальные затруднения. Она не обошла даже одну, известную у нас тряпичницу… — оборвала Лиза фразу. После чего проговорилась, что ей и Саше время задумать­ся о приданом — у них осенью ожидается прибавление нового члена семьи.

    Это известие, как варом, обдало друзей.

—   Саша еще не знает. Я нарочно не пищу ему об этой новости… — тараторила Лиза.

    «Бедняга, и не узнает никогда», — тяжело вздохнул Троян. Из­менился в лице, и чуть не заплакал. Толкнул Моторного в бок: мол, надо кончать с комедией.

    Лиза по-своему истолковала переживания Трояна и успокаивала:

—   Не мучь себя, Петро. Увидишься. Клянусь тебе, что у вас все будет в полном порядке.

—   Эх, — вырвалось у Трояна возглас отчаяния, — он предста­вил себе, как полыхала огнем тридцатьчетверка капитана Самохина.

    Он так отчаянно шагнул к Лизе, что не оставалось сомнений: сейчас же бросится к ней на шею, расплачется с причитаниями о смерти Саши. Мотыльков решительно схватил его за талию и силой усадил на подоконник:

—   Не давай волю, Петро, своим поэтическим чувствам. Будь мужчиной.

    «Правильно, — сообразил Троян. — Терпение. Это слово не раз выручало меня. Теперь пусть выручит Лизу, ее семью. Иначе, как бы ни стало хуже. Если сейчас она узнает о смерти Саши, то не исклю­чено, что в порыве отчаяния может нарушить свою беременность. И ребенка погубит, и себя. Война кончилась. Поэтому надо бороться за каждого человека”.

—   Браво, мальчики, Петро и Валя стали похожи друг на дружку, — сочувственно сказала Лиза. — Бывало, Валя точно так же становилась не похожей на ту прежнюю беззаботную девчонку, которая пришла в наш госпиталь под Шумом… На днях мы ее коллективно успокаива­ли, и, выходит, как в воду смотрели.

    Моторный увидел за окном колонну машин, которая вытягивалась к выездным воротам.

    Хлопцы, нам, кажется, начинает под конец везти. Пойдем, возможно, выберемся из этого лабиринта на магистраль, — предложил он.

—   Сходим вместе. Я скажу шоферу санлетучки, чтобы помог вам, — спешила Лиза, на ходу набрасывая записку Самохину. Сунула традиционный фронтовой треугольник в карман Трояна: — Учти, Петро, у нас раненых уже почти нет. В любую минуту госпиталь могут свер­нуть. Сегодня же найди Сашу. Скажи ему, что относительно моего перевода к нему я все узнала, обмозговала и предусмотрела. Пусть за­хватит бумагу — ходатайство о переводе — от командования части.

—   А здесь в пол дня все оформим. Подумать только: война закончилась.Ах, и заживем теперь.

 

                         25

 

    Железнодорожный переезд. Разбитая снарядами кирпичная будка.Покореженный металлический шлагбаум. В туманную даль запада убегали  красные от ржавчины рельсы. На горизонте, там, где над одноэтаж­ными домиками возвышалось серое здание бездействующей станции Рау­ша, колея терялась. Окна, отражали краски заката, отчего станционные постройки казались обитаемыми. Пустынное железнодорожное полотно, как бы гармонировало с безлюдной окружающей местностью.

    Слева, вдоль насыпи, виднелись указатели, линии связи быв­шей фронтовой магистрали, которая, не заходя в город, устремлялась в дальний лес.

    Справа утопала в зелени накатанная полевая дорога, напря­мик выводившая к госпиталю. В низине белели столбики, два ряда, — там, очевидно, мост.

    Еще раз, окинув мысленным взглядом, оставленные позади трис­та километров шоссейных и проселочных дорог, Троян прикидывал: «А что, если завершить путешествие пешком, по рельсам? Попутные машины надоели, махну с попутным ветерком”.

    Сдвинул на лоб козырек фуражки, чтоб не слепили глаза ко­сые солнечные лучи, и двинулся по колее. Сначала старался балансировать на одном рельсе, как на спортивном буме. От такой ходьбы скоро утомился. Начал ступать поочередно на каждую шпалу — тяжело, чересчур широкий шаг заставлял, чуть ли не бежать. Испробовав раз­личные варианты, отбросил их и зашагал, как попало, изредка слу­чайно попадая на шпалы то одной, то другой ногой; чаще всего са­поги увязали в рыхлом, рассыпчатом гравии.

    Все в окружности казалось безразличным. Только напевные коленца соловья в роще, слева от насыпи, заставили замедлить ход. Чистый серебристый голосок, такой знакомый и близкий по родным местам, показался здесь, на чужой стороне, особенно привлекатель­ным.

    Он терзался, что не сказал Лизе правду о Саше. В тот мо­мент взяло верх мнение: благоразумнее всего воздержаться. Но как только они выехали за ворота госпиталя, все существо Трояна запротестовало: над правдой не мудруют. И задумался, как исправить ошибку.

    Он считал себя уже дома. Подходя к станции, заметил на пер­роне, возле стрелок семафора военных и гражданских. Что это? Железная дорога еще не работала, а на ней появились люди. Видать, не пассажиры. Кто они? Может быть рабочие-восстановители. И воен­нопленным тут работа найдется. Надо же восстановить железнодорож­ный транспорт.

    С этими мыслями прошел перрон, заглянул в пустой станцион­ный зал. Вышел на небольшую привокзальную площадь. Посмотрел вдоль улицы, которая вела в направлении госпиталя. На тротуаре, возле углового дома, толпились около груды ящиков, чемоданов, узлов — жен­щины, дети.

    Нарочно сделал круг, чтобы пройти мимо загадочной толпы.

Как только приблизился к тротуару, почувствовал на себе любопыт­ные взгляды. В приглушенном робком говоре услыхал звонкий девичий голосок:

—   Ой, мамо! Студент. Наш танкист.

—   Тише. Як тебе не соромно? Привиделось. Не кричи, доню, — сдерживал, по-видимому, материнский голос.

—   И справди. Наверное, обозналась. Это же майор. До чего похож!

Троян не вытерпел, чтоб не разыскать глазами обладательни­цу звонкого голосочка. И… безошибочно узнал.

—   Нет, Ядзя, вы не обознались. Я и есть тот самый танкист, которого вы угощали обедом в июне сорок первого, — завернул он к приезжим.

    С дорожного тюка поднялась и шагнула навстречу стройная, высокая девушка, в легком сером пальто, с белокурыми волосами. Ее рассеянно-нетерпеливое личико пылало в лучах закатного солнца ру­мянцем, а глаза, жмурясь, хотя и искрились такой привлекательностью, которую неприлично разглядывать, но Троян скорее угадывал в них, чем увидел голубоватый цвет лепестков барвинка.

    Словно легким весенним ветерком сдуло с души парня все огорчения, которые накопились в течение последних недель.

    На мгновение взяло сомнение: не произошла ли ошибка? Заикаясь от волнения, он извинился:

—   Простите. Возможно, я не то сказал.

    Девушка прикрыла лицо ладонью от солнца и из тени своеоб­разного козырька выглянули на парня давно знакомые светло-голубые глаза.

—   Не. Что вы?.. Мне тоже на миг показалось, что ошиблась, но теперь, ни погоны, ни звездочки меня не собьют с столку.

—   Каким ветром? — спросил он, а в душе — мелодия: «Повій, вітре, на Вкраіну…»

—   Попутным. С Украины. Поздравляю вас с офицерским званием, с Победой. Здравствуйте! — и она протянула ему руку.

—   Dziendobry. Dzienkyie… (Добрый день. Благодарю вас…) Wysliezniemowiciepopolsku. Zepiej, nizja. Skand? (Вы прекрасно говорите по-польски. Лучше, чем я. Откуда?)

—   Научился. Мне понравился этот язык.

—   Только язык? — кокетливо, но с грустинкой, заинтересова­лась Ядзя. Уловив румянец на его лице, сама вспыхнула. Нахмурила брови. Скривила маленькие губки.

    Троян ответил тоном оправдания:

—   Им владеют хорошие люди.

    Будто нападая на невидимого врага, Ядзя посуровела:

—   А в моем детском воображении запечатлелись на всю жизнь картины, которые навевают ужас. Я будто слышу, как моим языком пользовались и нехорошие люди.

Они разговорились. Девушка с жаром, словно бросая кому-то вызов, описывала красоту волынского Полесья. Особенно выделяла те места, где бывал Троян накануне и впервые дни войны. Он был приятно удивлен, когда Ядзя, полька по национальности, восхища­лась певучим украинским языком, на котором говорили ее односель­чане. Боготворила русский. Понизив голос до шепота, откровенничала, что когда была радисткой у советских партизан, то часто слушала Москву. Столица Советского Союза передавала правду, в то время, когда «лондончики» — безбожно брехали по-польски, пытаясь одурачить поляков. С огорчением вспоминала свое детство, пилсудчиков, которые насаждали на украинской земле жестокие порядки.

У вас сохранились детские односторонние впечатления. Представители старшего поколения, польские революционеры, могли-бы с неменьшим возмущением вспоминать неприятный язык русских жандармов. Дело не в языках, а в классах. Нам чужд язык помещиков, капиталистов, фашистов, пилсудчиков — у всех этих господ язык эксплуататоров, палачей. И, наоборот, нам близок и дорог язык трудящихся — русских, поляков, украинцев… Не надо воз­вращаться к наслоениям прошлого. Мы переживаем весну обновления.

    Ядзя не могла справиться с бурей в груди. Что означал официальный тон в прошлом такого простого и близкого парня? Неужели стремление скрыть от нее то, что теперь он увлечен девушкой, которая разговаривает по-польски?

—   Пора успокоиться: Война уже давно закончилась,- вмешалась пожилая женщина. Обращаясь к Трояну, добавила: — Сколь­ко я потеряла сил, здоровья, чтобы уговорить дочку выехать с нами в Польшу!

—   Я и теперь не смирилась. Нелегко покидать край, где родилась, провела детство… Уверена, что и Петра тянет домой. Все мы мечтали после войны жить, учиться и работать на своей родной земле. А тут, на Западе, еще вилами по воде писано… Сколько страхов мы наслушались в дороге…

—   Вгамуйся, Ядзя! Потише.

—   Все равно уеду отсюда.

    Троян, чувствуя исвою невольную причастность к «бунту» Ядзи, всячески стремился утихомирить ее.

—   Вы тогда, в сорок первом, производили впечатление благоразумной дочери в семье очень добрых родителей, — деликатно ска­зал он. — Не думаю, что вас насильно привезли сюда.

—   Да, конечно. Я сама, как комсомолка, разъясняла дома односельчанам-полякам новую политику осадництва. Дело в том, что мой отец добровольно вступил в Войско Польское. После окончания войны он, железнодорожник, изъявил желание принять участие в вос­становлении польского железнодорожного транспорта. Приехал на Во­лынь, по тревоге собрал нас и привез сюда. Разум понимает, что происходит историческое событие: поляки возвращаются на древние земли предков. Но чувства… Мне претят эти унылые, однообразные населенные пункты, с ровными шеренгами домиков, похожих на строй прусских солдат, с каким-то чужим запахом. Неживая, полудикая природа… серое, а не голубое небо… Нашу деревню на Волыни царизм запятнал названием Голодница, а за полтора года Советской власти ее не узнать. Лучшей Родины и искать не надо. Накануне войны мы выбирали, обсуждали новое название деревни. А тут — на тебе: маленькие красные казармы…

—   Вы слышите, как неразумно рассуждает моя дочь? — проситель­но обратилась пожилая женщина к Трояну. — Разъясните ей, пожалуй­ста, что нужно слушать родителей.

—   Вот именно, разъясните моей отсталой маме… Правда, Петро, вы поможете мне уехать отсюда?

    «Довольно и того, что обманута Лиза. Все. Надо восстановить свою добропорядочность. Нечего вводить Ядзю в заблуждение”, — по­думал Троян.

    В это время от группы военных и гражданских, которые осмат­ривали железную дорогу, отделился поручик Брода. Он издали при­ветствовал Трояна:

—   Чолем, обывателю майоже! Вы быстро съездили, словно поез­дом, и все-таки чуть-чуть опоздали. Наш госпиталь уже на колесах.

    Троян извинился перед девушкой и вступил в разговор с пору­чиком.

—   Вы уже занимаетесь железнодорожными делами?

—   Да, не успел вернуться в свой полк после лечения, как по­лучил от командования срочное задание: организовать со специалистами-железнодорожниками восстановление станции, всего дорожного и транспортного хозяйства. Вот бывший рядовой Барвинский повышен в чине до командира ремонтной бригады. Познакомьтесь.

—   Я с Барвинским давно знаком, — сказал Троян, здороваясь с отцом Ядзи. — Представляю вам их дочь…

—   Когда вы успели? — удивился Брода.

    Поручик поздоровался с женщинами, украдкой несколько раз взглянул на Ядзю и выжидательно уставился на майора.

—   Нехорошо, когда земляки не узнают друг друга. Ведь Ядзя с Волыни… — Троян вкратце рассказал о встрече вначале войны с Барвинскими в Голоднице.      

—   Вот это открытие! Никогда не подозревал, что в волынских лесах росли такие прекрасные барвинка. Символично. Это же вечно­зеленое растение… Чует мое сердце, что Барвинские испокон веков жили на Ниссе Лужицкой, и не случайно их влечет, а они уже возвратились на землю своих предков. Спасибо вам, обывателю майоже, — старался Брода говорить непринужденно, одновременно бо­ялся, что его выдают глаза, что их никак не отвести от Ядзи.

Застану ли я кого-либо на месте госпиталя? — Троян неожиданно обнял за плечи своего избавителя. — Мне следовало бы полу­чать документы об окончании лечения. Да и полевая сумка, карта — в сейфе начальника госпиталя.

Все имущество в шестнадцать часов было погружено на машины. Кстати, — поручик наклонился к уху майора и негромко добавил — Милослава очень просила меня тихонько сообщить вам, чтобы вы, как только приедете в Познань, разыскали ее во что бы то ни стало. Говорила, что у нее есть к вам важное и неотложное дело.

    Слово «Милослава” и конец фразы дошли до тонкого слуха Яд­зи. Ее быстрые глаза загорелись беспокойным огнем. Они выражали и настороженность, и тревогу, и разочарование, и обиду… Троян почувствовал жалость к девушке. И, мысленно оседлав своего испы­танного конька, по имени «терпение», стремился проститься так, чтоб у всех осталось сердце в ладах с разумом.

—   Разрешите откланяться? Пожелаю вам на новом месте отлично строиться. Не разочаровывайтесь, ко всему привыкнете. Надеюсь, мой боевой друг поручик Вадек Брода приложит все усилия, чтоб облегчить вашу участь.

—   О, я с великой радостью постараюсь все сделать для своих

дорогих земляков. Семья Барвинских будет жить вон в том доме, — показал Брода на роскошный сад, из которого отсвечивали окна мансарды богатого особняка.

    Ядзя смотрела растерянными глазами то на Трояна, то на Бро­ду, то на маму.

    Троян медленно обвел собеседников прощальным взглядом — откры­тым добрым, — круто повернулся и зашагал в город. Вспоминал: «В июле сорок первого расставание было тоже трудным — под свист пуль. Сердце разрывалось: Ядзя со слезами на глазах стояла на по­роге хаты и прощалась. Она и ее семья оставались у врага. А теперь?.. И отчего эти душевные волнения? Ведь все, кажется, становится на свои места. Неужели я такой безнравственный человек?»

 

                            26

 

    Легковая машина мчалась по гладкому, как стекло, шоссе.

    Троян повернул голову назад. В вечерних сумерках постепенно исчезала Рауша. Картины последних событий, однако, не стирались в воображении. Наоборот, они оживали и волновали с новой силой. В голове побеждали успокоительные мысли. Росло, укреплялось убежде­ние в том, что мимолетным раушинским видениям суждено рассеяться.

    Да… События. Закончились ли они?

    Мимо мелькнул знакомый железнодорожный переезд. Слева про­скочили смутные очертания гряды зеленых насаждений, под которым прятался накатанный проселок. На миг показались и тут же скры­лись за рощей станционное здание и красная крыша особняка, там теплился свет Барвинских.

    Шофер включил свет. Скорость увеличилась. Машина легко бежала по широкой магистрали на восток. «Все. Кажется, я оторвался и от друзей, и от непонятной беспокойной жизни. А просьба Мило­славы? Что ждет впереди?» — вздохнул майор с облегчением и тревогой. Вглядывался вперед, во все то, что выхватывал свет фар из пепельно-дымного мрака. Придорожные кусты, деревья, строениямгновенно, с шумом проскакивали, исчезая в непроглядной мгле. Все видимое впереди такое же неясное, расплывчатое, как и цель поездки.

    Постепенно брало верх приятное впечатление, вызванное бесшум­ным ходом легковой.

    После того, как Троян простился на станции с поручиком Бро­дой и Ядзей, все помыслы сводились к одному: побыстрее уехать ку­да-нибудь.

    Раушанского госпиталя на месте не оказалось. Во дворе, в бывших лечебных палатах хлопотали новые хозяева — солдаты местного гарнизона. Суетливый маленький хорунжий — дежурный по части — ру­ководя разгрузкой с машин военного имущества, на ходу сообщил:

—   Медперсонал с ранеными убыл в город Познань.

    Перед Трояном вырисовывалась перспектива направиться на ночь глядя к шоссе и вновь приступить к «голосованию” – ловить попутный транспорт и добираться к новому, незнакомому пункту. Он уже было повернул к выходу со двора, как услыхал сзади возглас:

—   Обывателю майоже, пшепрашам бардзо. Вам два листа.

    Потный, запыхавшийся дежурный подбежал и вручил два конверта.

    В одном из них начальник госпиталя писал: ”В Ваше распоряже­ние прислана легковая машина, вы найдете ее во дворе военной ко­мендатуры. Шофер передаст документ с округа».

    Записка из второго конверта гласила: «Жду пана майора в Поз­нани по адресу: Гетманская, II, квартира I. Милослава».

    Поблагодарив хорунжего, майор Троян поторопился в комендату­ру. Его встретил в воротах веселый, смешной наружности водитель ДКВ.

    В пакете из штаба округа была телеграмма-вызов и записка. В них говорилось о том, что майору Трояну предлагалось убыть в Варшаву, к старшему начальнику… Срок — через сутки. И припискакарандашом: «Ваша комната №5 в познаньской гостинице «Рояль». Последнее совсем сбило с толку.

    Шофер высказал свое мнение: в виду дальней дороги, надо вы­ехать без промедления. Это отвечало настроению майора, и он сог­ласился.

    В пути Троян ломал голову: что все это могло означать? За­писка Милославы будоражила чувства, которые противоречили послед­ним событиям.

    Беспокойные думы нарушил шофер:

—   Пан майор, наверно, не ведзял, шо поиде до Варшавы?

    Троян с удивлением оглядел измятый, замасленный польский мун­дир, шарообразный профиль лица с выделявшимся крючковатым носом– точь-в-точь тыквенный отросток корешок на округлой вершине по­лушария правой щеки.

—   Откуда у вас такой ужасный… выговор?

—   Варшавский…

—   А мне почудился жаргон завсегдатая Дюковского сада в Одессе.

—   Как вы угадали? Точно. Умора… Я ваш земляк. Жил на Мол­даванке.

—   Где вы узнали обо мне?

—   Я до всего дознаюсь моментом. Вы из управления 2-й Армии, но во время наступления от Ниссы до Дрездена, ни разу не были в своем штабе. Весь час воевали с тяжелым танковым полком. Вас миновали все «болванки”.

—   В каком подразделении  служите?

—   В автороте.

Там же набрались всяких слухов? Какая у вас специальность?.. — засыпал Троян вопросами, проверяя его сообразительность.

—   Я был электриком. Теперь определен возить вас, умора… Шоферня все знает.

—   Мне по штату положены ноги.

—   А начальство выделило вам легкач ДКВ. Неделю назад коман­дир роты приказал мне привести машину в порядок… И вот вчера наш плютоновый Шкреба вызвал меня и говорит: мол, хозяин ДКВ выздоровел, приготовиться к большому рейсу. Через полчаса командир роты приказал отвезти вас в Варшаву, а оттуда — в округ. Только круглый дурак не сделает из этого вывод, что в Варшаве вы полу­чите назначение в Познаньский военный округ.

—   Ну и логика у вас.

—   Шоферская.

    Почувствовав, видимо, простоту, покладистость майора, водитель объявил:

—   Сейчас проезжаем мимо Бреслау, по-польски Вроцлав. Свора­чивать туда не будем. Там все дома разрушены. И в Познань не станем делать круг. Заночуем где-то в комендатуре небольшого го­родка. А утром — прямо в столицу.

    Троян предпочитал слушать и наблюдать. Болтовня водителя отвлекала от неразрешенных дум.

    В пути долго не встречалось подходящего места для ночного отдыха. Ехали допоздна. Наконец, свернули в лесную просеку и остановились под сосной. Троян спросил водителя, сможет ли тот вы­держать без ужина.

—   Обо мне не извольте беспокоиться. Волка ноги кормят, а ме­ня — колеса и кое-какая сообразительность. Без еды, конечно, мы не ляжем — цыгане приснятся, — и шофер начал раскладывать на сидении при свете лампочки-переноски различные свертки, банки, бутылки.

—   Троян, сославшись на нездоровье, отказался от еды.

—   Чувствуется, что вы не служили в Красной Армии. Расскажите о себе, — услыхал шофер голос майора, в тоне которого ему почудилось признание его шоферской житейской мудрости и чуть ли не преклонение перед нею.

    Опрокинув в рот полстакана водки и, артистически поцеловав рот селедки, отхватил зубами ее жирную спинку, ухарски потер ла­донями:

—   Вы, товарищ майор, точно приметили. Я умел держать нос по ветру. Меня миновала, слава богу, срочная служба. — Перекрестил свои лоснящиеся от жира губы и, заправски священнодействуя, с ап­петитным причмокиванием выпил еще раз. — Вы посмотрели на меня с удивлением и будто с завистью. Да, я до выпивок для аппетита привык сызмальства. Утром буду, как штык… Мне повезло — кадровая солдатчина прошла стороной от меня. Забран я в армию после захва­та красными Одессы. Посчастливилосьв запасном полку встретиться с представителем Войска Польского. И я объявился поляком, умора… И был определен как специалист-электрик. А в электрике понимал только, как освещение в квартире подключить к сети мимо счетчика, и как ставить «жучки» вместо пробок. И по-польски, конечно, не знал ни одного слова. Правда, в раннем детстве слыхал, как старшая сес­тра «пшекала» против коллективизации /мы тогда в деревне жили, затем ушли от колхозов в город/, но ничего не понимал, да и не нужно было усваивать всякую антисоветчину на чужом языке, иначе можно было попасть, как предупреждал отец, в НКВД. Сеструха моя — чистая фанатичка… С приходом в город румынских оккупантов ей показалось, что возвратилось старое время, и она стала назы­вать себя «ясновельможной пани”. Зачастила до ксендза… Скорее всего, я очутился в польской армии из-за своей фамилия. Она, хотя и далека от такой, как скажем, Потоцкий, но, видать, на безрыбье и рак рыба – подошла. Черт знает, кто придумал такое назвиско — Стародубский. Я только от поляков узнал, что это слово неблагозвучно на польском языке. Командир роты не допускает, чтоб жолнежы ухмылялись, и называет меня просто: шереговец Ян. Надо отдать, справедливость польским военным — они не издеваются надо мною, не­которые даже сочувствуют моей беде. Попадись же с такой мудреной фамилией хлопцам с моей улицы, проходу не дали бы, зубоскалили бы на каждом шагу. Наш брат любит соленый юмор — хлебом не корми.

—   Что вам нравится в Польше?

—   Кое-что… Я в жизни всегда любил необычные вещи. А тут многое не так, как бывает у чересчур правильных людей.

—   Вы какого года рождения?

—   Тысяча девятьсот двадцатого.

—   Как и я, — сорвалось у Трояна, о чем он тут же пожалел.

    Было заметно, что Стародубский, возомнив себя всезнайкой,человеком, владеющим всеми премудростями «умения жить», стал бесцеремонно выпячивать свои «достоинства». Троян опасался, что этот нескромный «шереговец» может пойти дальше, почувствует се­бя на равной, если не выше, ноге с офицером. И он не ошибся.

—   Одногодки, значит. Тяпнуть надо по этому случаю, — потянулся Стародубский к бутылке.

—   Отставить! — неожиданно повысил голос Троян.

—   Оно, конечно, — смутился шофер, но ненадолго. — На меня, как на земляка, вы можете положиться во всем. Там, где вас стеснят кое-что провернуть погоны, звездочки, партийность — хотя ее здесь нет, — я мигом обтяпаю, комар носа не подточит. На граж­данке я в иных операциях совершенно незаменим, котируюсь на уров­не не то что майора, а выше полковника.

    Троян не стерпел. И нарочно сухо оборвал:

—   Двадцатый год призывался в армию задолго до войны. Как получилось, что вы оказались вне призыва?

—   Если откровенно… то у меня были связи. Как-то в Гамбринусе встретил кореша, я говорю: мол, так и так, надо дело свар­ганить. Он — на дыбы. Я — ему: хотя ты всего лишь писарем там орудуешь, но сможешь, если захочешь, ввести начальство в заблуж­дение… И брось трепаться, а то ножку вмиг подставлю. И он сде­лал… От большинства моих сверстников уже и костей нет, а я вот… — осекся Стародубский, поняв, что земляк-собеседник, хотя исмирный, немногословный, но как бы ни взял на карандаш отдельные ос­трые моменты. Поэтому закончил скороговоркой: — Моя — жизнь — детективный роман, прямо — у! Тысяча и одна ночь. Сегодня нима, когда рассказывать. Другой раз…

—   Чем вы занимались во время оккупации?

—   Мобилизовывал румын-оккупантов на помощь советским партизанам. Что, не верите? Я в том, блатном мире мог бы дать любому аферисту сто очков вперед… Ну, а с оккупантами Антонеску очень просто. Мамалыжники оказалась на редкость продажными шкурами. Я этой их слабостью не только воспользовался в интересах общего де­ла, но и сам неплохо подзаработал. Мои товарно-денежные отношения дошли с ними до того, что я их заставил продавать из-под полы сводки Совинформбюро, советские листовки.

—   Как вам это удавалось?

—   Очень просто. — Стародубский под влиянием спиртного терял контроль над собою. — Я надоумил знакомых румынских солдат заня­ться подпольной продажей наших листовок, на чем можно разбогатеть. Для начала организовал покупателей. Затем румыны вошли во вкус и, учитывая повышенный интерес горожан к сообщениям из Москвы, стали вовсю развивать выгодный бизнес. Спрос рождал предложения. И я в поте лица доставлял для оккупантов выгодный «товар». Чуть, однако, не влип в настоящие партизаны. За большие деньги откупился. А что вы думаете, кому охота попасть на виселицу?

—   Разве за спекуляцию не судили?

—   Судили, но не так строго, как за политику. Я не дурак. За­чем совать нос туда, где смердело веревкой?

—   Странно, — старался Троян разглядеть лицо Стародубского.

—   Ах, какое было время! — захлебывался тот, не поняв майора.

—   Чего только не было на дюковской барахолке! Я тогда  мог достать, что вашей душе завгодно. В этом смысле мне начинает нравиться Польша. Здесь свободная торговля в порядке вещей. Умный, а не простой трепач, не пропадет. Есть возможности…

—   Например?

—   Масса. Ну, хотя бы вот что. Я, как шереговец, могу, невинно сбывать за приличную сумму обыкновенные сигареты. Вы, я вижу, мало курите. Наш ротный на расстоянии кашляет от дыму, а по нор­мам курево выдается на всю роту. У меня в багажнике уже накопи­лось несколько десятков пачек… Завтра в Варшаве сплавлю их за ми­лую душу, — подмигнул Стародубский майору как сообщнику.

    Трояна затрясло от разглагольствований одногодка. Но он, при­звав на помощь терпение, сдержался. Решил отложить серьезный раз­говор на утро.

    Сон был беспокойный. Майор поднялся задолго до зари. Мучила неизвестность. Разбудил Стародубского, почти силой заставил его обмыться по пояс холодной водой. Обстоятельно разъяснил требования, предъявляемые к советскому человеку за рубежом, Троян члено­раздельно втолковывал:

—   Запомните, что вы здесь выполняете ответственную задачу. На вас смотрят поляки, как на полпреда Советской страны. Настоя­тельно требую ни в Варшаве, ни в другом месте не опозорить доброе имя советского гражданина никакой спекулятивной куплей-продажей. Излишки сигарет, которые накопались в вашем багажнике, завтра жесдать старшине роты, о чем доложить мне. О наистрашнейших послед­ствиях других проступков — о них вы рассказывали мне вчера — я подробно поговорю с вами после Варшавы.

—   Боже упаси! С нами крестная сила. Костьми лягу, но вас не подведу. Впрочем, вчера, под парами водки мой язык трепанул лиш­нее. У меня иногда бывают перехлестывания. Но сердцевина моя здо­ровая.

    По дороге из Варшавы в Познань Троян убедился, что Стародуб­ский с гнилой сердцевиной, и в трезвом виде перехлестывает.

    В городе Кутно они остановились на обед.

    Стародубскому нетерпелось:

—   Зачем мы все-таки ездили в столицу?

—   Было совещание. Беседа… Получил предписание, — подбирал Троян слова, помня указание старшего начальника об индивидуальной работе с такими, как Стародубский. — Получил назначение в Позна­ньский военный округ на такую же должность, какуюзанимал во 2-й Армии.

—   Поздравляю! — воскликнул Стародубский и стал жать обеими своими широкими пятернями руку майора. — Вы убедились, что я не трепло, на ветер слов не бросаю? Теперь мы с тобою заживем… — разошелся он до того, что перешел на «ты».

—   Вот так очередная пилюля, позолоченная, — против обыкнове­ния Троян резко рубил в такт шагам по пути из столовой к машине.

—   С таким «заживем» мы можем не туда заехать. — И — громко: — По­этому отстраняю вас, Стародубский, от управления машиной. Садитесь на мое место.                

    Тот с перепугу потерял дар речи.

    Майор сел за руль. Завел мотор. Неторопливо опробовал педали, рычаг коробки скоростей и плавно тронулся с места, размышляя.

    Возникло опасение, что Стародубского легко могла затянуть в свои сети мелкобуржуазная стихия. И он, видимо, не одинок. Его, Трояна, инспекторская должность обязывала обучать и воспитывать советскихвоенных специалистов, работавших в войсках округа.

    Этот случай подсказывал, что нельзя сбрасывать со счета одиночек, которые разбросаны по мастерским, нестроевым учреждениям. Прежде всего, следовало добиться примерности на службе и в поведении всех, без исключения, советских специалистов.

    У майора Трояна складывалось мнение, что создание в корот­кие сроки массового Войска Польского имело и свои теневые сторо­ны. Одна из них: в подразделениях оказались наряду с Пущиками и единицы типа Стародубского. Старшие начальники подсказывали, что если на Стародубских не будет оказано должное влияние, то не иск­лючено, что они своим недостойным поведением навредят делу, бро­сят тень на заслуги сотен и тысяч советских военнослужащих, кото­рые помогли не только сформировать и обучить части и подразделе­ния Войска, но и своимгероизмом, пролитой кровью способствовалидостижению победы над врагом. Нельзя было допустить замедления процесса послевоенной организационной перестройки вооруженных сил молодого государства.

С такими мыслями ехал майор Троян в познаньский готель «Рояль».

 

                             27

 

    Прошли грозы. Погода была неустойчива, но воскресный день вы­дался солнечным, даже знойным.

    На окраине Познани, в районе водных бассейнов, гулялипразднично разодетые горожане. На загородный свежий воздух вышли сотрудники учреждений, рабочие предприятий. Дети с игрушками, ма­тери с колясками, старики и старушки с зонтами, собачками. Многие парни и девушки на велосипедах. Большинство людей — в движении. Только немногие сидели на скамейках, на траве.

—   И жизнь опять улыбается. Люди счастливы. Чего им еще надо? Рай и благодать на земле, — сказал поручик Чекальский, подкрепив слова широким жестом.

—   Да, будто и не было войны, — заметил майор Троян, замедлил шаги, вдохнув воздух широкой грудью.

    Оба выполняли в тот день задание штаба округа: проверяли, как военные патрули несли службу, следили за порядком в общест­венных местах.

    Они обратили внимание на скопление народа у фасада двухэтаж­ного здания с национальным флагом над парадной дверью. Мирная, ра­достная картина: из радиоприемника, установленного на балконе, ли­лась задорная, жизнерадостная мелодия:

    — … Как хорошо в стране Советской жить!..

    Одна популярная песня сменялась другой. Толпа слушателей все увеличивалась.

    Мимо офицеров бежал мальчик, верхом на палке, повторяя с сильным польским акцентом:

—   Я не извозчик, я водитель кобылы…

—   Эй, маленький наездник, кем мечтаешь быть? — спросил Чекальский.

—   Когда вырасту, буду Папаниным, — обернулся тот к поручику и отдал по-военному честь.

    Далее, Чекальский и Троян невольно услышали разговор женщин.

—   Мой сын влюблен в русскую песню. Посмотрите, так и крутится возле репродуктора,- звучал женственно-приятный голос.

—   А меня настораживает увлечение дочери Зоси. Она не переста­ет восхищаться молодыми красноармейцами, грудь которых украшают награды. Говорит: это юноши чести и долга, настоящие рыцари, — отозвалась другая.

—   На душе разливается приятное тепло, когда слышишь и видишь, с каким интересом воспринимают мои соотечественники все русское, советское, — сказал Чекальский, наклонившись к Трояну.

—   … Именно они показали нам пример, «Jakzwycienzacmamy» (как побеждать должны), не Бонапарт, как говорилось в старом тексте нашего гимна. Сильные и справедливые, мужественные и без тени зазнайства… — слышали офицеры все тот же женственный голос.

—   Правду говорите, — подтверждала собеседница. — Кто не хо­чет познакомиться поближе с победителями гитлеровского фашизма… Мне говорила пани Казя, что вчера лондонское радио сообщало, буд­то сегодня пройдет улицами Познани полтора миллиона советского войска, в том числе полки казаков. Мы с Зосей очень хотели свои­ми глазами все увидеть, и в напряженном ожидании до обеда протор­чали на балконе. Дочурка поэтому и загород не вышла, надеется все же дождаться интересного шествия. Как вы думаете, почему они опаздывают?

—   Потому что и на этот раз лондонская утка попахивает антисоветским и антипольским душком, — сердито буркнул проходивший мимо старик с палочкой. — Ой, не к добру «лондончаки» наводняют Польшу фальшивками…

    В это время из-за крайних домов раздались два выстрела. Жен­щины насторожились, с тревогой осмотрелись по сторонам. Издалипослышались крики, шум. Мальчишки гурьбой кинулись к окраинным строениям. Вскоре оттуда передавалось из уст в уста:

—   Убили!.. Убили!..

    Один из свидетелей, мальчик-любитель советской музыки, за­хлебываясь, рассказывал!

—   Впритирку с тротуаром резко затормозила черная трофейная машина, без номерных знаков. Из нее вышли двое. Остановили про­хожего и оба в упор выстрелили ему в грудь.

    А в толпе — голоса:

—   О, Езус Мария!.. Кто такой этот несчастный?

—   Говорят, рабочий завода Цегельского Марьян Ковалик.

—   Неужели?.. Что творится! Такой хороший человек погиб!

—   Его знают все — боролся против фашистских оккупантов, бывший заключенный Майданека… После войны — первый среди строителей но­вой жизни.

—   Обидно — погиб от выстрелов своих.

—   От каких у дьябла «своих»?Бандиты «из лясу» — не свои, — возразил старик с палочкой. — Они — хуже фашистов.

    К жертве бандитизмаприбежали офицеры. Расспросы, поиски вблизи убийц не дали никаких результатов. Поручик Чекальский тут же позвонил с ближайшего телефона в комендатуру.

—   Жаль, что нет резервных патрулей — сокрушался он. – Те, что обеспечивают этот район, уже задействованы на другом проис­шествии. А вы говорите, товарищ майор, что войны, как и не было. Нет, ее пытаются продолжить остатки матерых фашистов, различные деклассированные подонки.

    Слова поручика через несколько минут подтвердились.

    Среди гулявших не улеглось одно волнение, как началось дру­гое.

    Со стороны городского шоссе доносились возгласы.

—   ВПознани — масса русского войска…

—   Казаки разбрелись по квартирам. Все забирают и отправляют до России.

—   Известно: теперь наш президент Берут. Вот они и берут наше добро. И девушек хватают…

—   О, матка боска! Там моя Зося.

—   Если дотянут дотемна, будет Варфоломеевская ночь…

    Ажиотаж распространялся. Вспыхивали споры, раздавались па­нические вопли:

—   Вон, смотрите: казаки уже здесь!

—   Какие казаки? То вырвались из-под стражи воры, каторжники.

—   Обрадовал — это еще хуже. Говорят, разбушевавшиеся погромщики уничтожили советскую комендатуру. Все горит. Ведите — дым…

—   Паникер, закрой рот! Это поезд идет, дымит паровозная труба.

—   Пан не слышит стрельбу?

—   Нех пан прочистит свои уши — мотоцикл проехал.

—   А что это за «бух» как не пушка выстрелила?

—   То пан Калдун (Пузо) с забора свалился. Вот тебе и «бух»!

—   Проше паньства, они двинулись сюда широким фронтом!- заорал какой-то хрипун.

    Его поддержали: 

—   Ratunku! (Караул! Спасите!)

—   Napomoc! (На помощь!)

—   Gwaltu!    (Караул!)

    Люди начала разбегаться с центральной аллеи. Некоторые, чуть не падая в бассейн, стремглав неслись, — будто спасались от пожара.

—   Эта провокация видно организована на широкую ногу, — пред­положил Чекальский и вновь бросился к телефону. — Много шуму.

—   Да, тут не только шум, — вставил Троян. — Попахивает чем-то большим… Надо вмешаться.

    После короткого телефонного разговора они направились к цен­тральной аллее. Там услыхали русские выкрики, матерщину и увидели группу странных людей. Пьяная ватага, одетая кто во что горазд, начиная от немецких мундиров, красноармейских гимнастерок и кон­чая какими-то фраками с хвостами и лагерными полосатыми куртками, валила напролом, через клумбы, декоративные кустарники, цветы.

    Неизвестные не обращали внимания ни на что. На ходу кричали, спорили о чем-то, возмущались, награждали друг друга тумаками, па­дали, поднимались, швырялись палками, горстями гравия. Многие вы­глядели упитанными, только один сзади, как некий символ смерти, плелся такой тщедушный, что, казалось, кости, вот-вот проткнут ко­жу.

    Майор Троян жестом остановил поручика Чекальского в тени клена, а сам решительно двинулся навстречу разнузданной компании.

—   Ребята, кто вы такие? Где ваш старший? — начал он.

—   Ого! Не успели вырваться на волю, как уже начальник выискался. Посторонись, Хан, я его немножко пристрелю, — сказал здо­ровый, с красной физиономией детина, в эсэсовском френче.

—   Момэнт! Без шухэра. Я лючше прирежу, — возразил низенький, черненький человечек с раскосыми глазами, в новом шевиотовом кос­тюме с полу оторванным рукавом. Он наклонился к земле и, как дикая кошка, изготовился к прыжку. В левой руке сверкнуло лезвие ножа.

    В тот же миг вмешалась третья сила. В результате эсэсовский френч вмиг обнял колючий куст терновника, предварительно так тряхнул головой ствол клена, что с его вершины слетело птичье гнез­до. «Дикая кошка» растянулась на гравийной дорожке, уменьшив про­рези своих и без того узких глаз и выронив из рук нож.

—   Вот это удары! С левой и с правой — одновременно. Дает при­курить на Кандер! Ха-ха-ха!.. — пьяно восхищался кто-то. Ему вто­рили:

—   Го-го-го!.. Га-га-га!.. Хи-хи-хи!.. Хе-хе-хе!..

—   Будя! Пищеварение надорвете, — скомандовал герой происшест­вия.

    Перед майором Трояном встал плотный мускулистый человек, сред­него роста, в поварской рваной куртке, замусоленном колпаке. Он рассек воздух властным жестом.

—   Погоди, шпана! Я прочитаю товарищу офицеру маленькую лекцию. Майор, видать, танкист. Грохот выстрелов недавней воины, на­верно, контузил его память. Прежде чем совсем облегчить забывчивого ветерана от запоминающего устройства, пойдем вместе с ним к тем двум танкам, которые стоят на углу улицы маршала Фоша, воз­ле поворота трамвая №7. Там майор увидит две колеи — плиты тро­туара проломаны и глубоко вдавлены в землю. Они ведут к большому дому с десятками снарядных пробоин и сотнями пулевых царапин. В конце колеи навечно застыла громадина ИС-3. Этот танк победы сгорел в единоборстве с дотом-крепостью, в которую враг превратил каменный дом. Изнутри боевой машины — люк открыт — несет запахом разлагающихся, не полностью сгоревших трупов советских танкистов. До сих пор отцы города не похоронили тех, кто их освободил ценою своих жизней. Смекай: тяжелый дух войны, смерти еще не выветрил­ся, а паны уже гуляют, причем вышли подальше от мест, где смердит… Идиллия! У-у!.. Сволочи! Из пулемета их бы сейчас чесануть!.. И ты гуляешь. Рад, что уцелел. А те, что живьем зажарены в стальной коробке, разве небыли людьми? Или их уже считают второсортными? Оказывается, Гитлер еще мало и далеко не всех научил уму — разуму своими душегубками, — погрозил он кулаками.

—   Так что, майор, сходим с нами к танку? Там похороним кое-кого за компанию, — обдал Трояна сбоку сивушным перегаром тот, кого звали Ханом.

—   Пойдем. Заодно я вам посодействую определиться, найти свое начальство. Есть ли у вас ко мне просьбы? Не останусь в долгу и относительно лекции. Только очень прошу: не шумите здесь. Пойми­те, этим вы невольно помогаете польским бандитам «из лясу», — срывающимся голосом старался разъяснять майор Троян.

—   Сначала распорядись, майор, выдать нам по сто граммов спирту, а мы обещаем: вырежем до ноги бандитов — польских, а своих, — отозвался эсэсовский френч. Он сидел под деревом и обе­ими руками сжимал свою голову.

—   Вели также выдать нам сульфидину, — добавил Хан.

—   Не разводить бодягу! — гаркнул поварской колпак. — Черта лысого мы у него получим. Все эти разговорчики кончатся тем, что ваши шкуры, на которых уже нет мест для печатей, окажутся за решеткой. — Оглянулся кругом и просипел на ухо Трояну: — Тебе, ма­йор, повезло. Ты и на этот раз уцелел. Зачти мне эту услугу. И катись своей дорогой!

    Ватага дрогнула и двинулась дальше.

    Майор Троян кинулся обгонять ее. Наперерез — Чекальский:

—   Товарищ майор, вас просит подполковник из советской комендатуры. Телефон недалеко, в переулке, — показал он на угловой дом. — Комендант уже распорядился…

—   Да, пожалуй, ваша предусмотрительность не лишняя. Эта крапива и после мороза жалится, — кивнул Троян в сторону мелькавших среди дебоширов эсэсовского френча и поварского колпака.

—   Голыми руками ее не возьмешь.

    Оба свернули в переулок.

    Через несколько минут Троян поднял к уху телефонную трубку.

—   Да. Да… Нет, не военнослужащие. Власовцы. Есть и «капо» — (прозвище пособников гестапо в лагерях из числа заключенных, завербованных полицией из убийц, бандитов, насильников, уголовников).К ним в пути примкнули всякие отщепенцы. Ждем вашей помощи.

    Они вышли на улицу и стали догонять дебоширов. Их тут же настиг грузовик с нарядом красноармейцев в кузове. С подножки спрыгнул старший лейтенант.

—   В ваше распоряжение… — доложил он.

—   За мной! — скомандовал майор Троян.

    Поравнявшись с главарями ватаги, он потребовал остановиться и построиться. Те не подчинились. Но когда щелкнули затворы со­ветских автоматов, белый колпак инстинктивно съежился от визга пуль над головой.

—   Ладно, майор, твоя взяла, — сказал колпак, а своим компаньонам крикнул:

—   Шантрапа, в колонну по три — становись!

    Толпа стала на ходу вытягиваться в змеевидный поток, изви­вавшийся среди клумб и кустарников. Сопровождаемая автоматчиками, «укрощенная змея», наконец, начала вползать в ворота комендатуры.

    Поздно вечером Троян возвращался домой из загородной «вос­кресной прогулки”. Его терзали переживания, вызванные недостой­ным поведением за рубежом родной земли лиц, являвшихся его сооте­чественниками, хотя многие из них объективно служили гитлеровцам. Свою вину в происшествии он больше чувствовал, чем сознавал. Формально за действия бывших власовцев, «капо» — с него не спросят.Но морально он готов был сквозь землю провалиться, услыхав русские слова в общественном месте, порочившие советского человека. По-но­вому, острее оценил высказывания шофера Стародубского.

    В ту ночь Троян долго не мог уснуть в своем номере шумного готеля «Рояль». Все думал о формах борьбы со злом. Лихорадили слу­чаи вредительства, враждебных выступлений бандитов «из лясу». Меж­ду тем, чувствовалось, что некоторые советские специалисты приту­пили бдительность, слишком «заспециализировались». Вставала про­блема: какими путями добиться улучшения этой своеобразной мирно-боевой обстановки? Решено с понедельника начать перестраиваться на плановый лад.

    Утром Троян зашел в свой кабинет. Сразу намеревался вызвать ма­шину и уехать в дальний гарнизон. Но только потянулся к телефонной трубке, как услыхал стук в дверь. На пороге появилась низенькая, почта квадратная фигура. Это  работник окружного отделения Воен­торга капитан Тобул.

—   Разрешите доложить…

    Посетитель, шумно отдуваясь, подошел к мягкому креслу развалился в нем, достал из сумки бумаги, бросил их на стол и на­чал каким-то заговорщическим тоном докладывать о полученной из СССР партии дефицитных товаров.

    «Принесла тебя нелегкая… — пересиливал себя майор, соби­равшийся выехать в боевое подразделение. — Хотя… Военторг на­ходится под боком, а я его работников знаю хуже, чем специалистовв дальнем гарнизоне».

    Тем временем Тобул заканчивал доклад:

—   Хочу спросить вашего совета, как лучше распределить дефициты, чтобы не было недовольных, чтоб меня больше не оскорбляли леваком, комбинатором, элементом…

    Майор задумался. И вовсе не о товарах. Вспомнил требования руководства из Варшавы о проведении индивидуальной воспитательной работы с теми «спецами», которые постоянно находились в разъездах.

«Военторговские работники предоставлены самим себе, — делал для себя «открытия» Троян. — Что хотят, то и делают. Самостоятельно общаются с местными торговыми дельцами. У Тобула что-то наверняка стряслось, раз он вдруг сам зашел ко мне».

    Пробежав глазами список «дефицитов», майор, как ему казалось, взял быка за рога:

—   Почему здесь нет перечня книг? Кстати, что вы сами-то читаете?

—   Книга — не дефицит. А главное — сейчас некогда развлекать­ся чтением. Успевай только поворачиваться. Кругом такие воротилы.

—   Через три дня представьте мне списки завезенных в гарнизоны книг и ваш личный план самообразования.

—   Приходите ко мне в контору и посмотрите, чем я занимаюсь, с какими людьми имею дела, тогда не будете говорить о каких-то формальных планах. У меня на приеме — от генерала до сторожа. И никто еще не спрашивал Пушкина.

    Пропустив мимо ушей, высокомерный тон Тобула, майор развивал свой план беседы:

—   В политической ситуации Польши разбираетесь?

—   Если придется, из любой ситуации выпутаюсь.

—   Не то… В Польше действуют пять политических партий: ППР, ППС, Стронництво людове, Стронництво демократычне и Стронництво працы. Каково ваше отношение к этой многопартийности?

—   В частях и подразделениях ничего такого особенного не видать… Я, как бывший член ВКП/б/, стою за коммунистическую пар­тию. Это теоретически. А практически в Польше не чувствуется компартии. О, если бы я был коммунистом! Окрутили проклятые торга­ши, пришлось расстаться с партбилетом. Давайте заодно и решим практический вопрос: помогите мне восстановить свою партийность.

 

—   В округе нет организаций ВКП/б/. Видно, вы не вникаете в сущность политической борьбы в этой стране.

—   Сколько надо для моей деятельности, вникаю. Пытаюсь иног­да сказать большевистское слово, но мне — неизменный упрек: мол, неавторитетно твое беспартийное слово.

—   По своим торговым делам вы бываете в местных органах влас­ти и видите, что там ППР проводит большую работу по сплочению всех прогрессивных сил. Главное — единство народа…

    Капитан Тобул гнул свое:

—   Сплачивай их, как хочешь, а они слушают лондонские радио­передачи и смотрят, как бы шмыгнуть «до лясу». Не чувствуется здесь твердого коммунистического руководства. Я бы их…

—   Нет, нет! Неправда! На запад ориентируются только враги. Она стремятся раздуть в стране гражданскую войну. Польский на­род хочет мира. Он стоит за независимую политику от лондонских реакционных интриганов и не терпит антисоветизма. Вы на местах могли бы в этом убедиться. Кстати, назовите фамилии видных пред­ставителей польских демократических партий, которые входят в Крайову Раду Народову?

    Тобул вскочил:

—   Да вы что мне экзамен учинили? Я не мальчишка! Я старше вас, — и он необыкновенно легко повернулся кругом, хлопнул две­рью и был таков.

    Майор Троян со вздохом опустился на стул.

    «Вчера вместо убеждения применил силу против дебоширов. Се­годня, убеждая, перегнул палку, не справился с обюрократившимсяторгашом… — мрачнел Троян. – Видимо, кроме слова, надо обладать некой возрастной, физической солидностью, внушительностью жестов и голосом, что ли? Выходит, не так просто определить свое место в это «мирной» борьбе. Да, грозные бури миновали, а небо над голо­вою далеко не безоблачно«.

 

                                  28

 

    Трояну предстоял нелегкий разговор с Мотыльковым. Но старыйсослуживец не загадка. Его достоинства и слабости известны. С ним можно побеседовать открыто и просто, не то, что с человеком едва знакомым.

    Майор вернулся из дальнего гарнизона вечером — утомленный и хмурый. Поднимаясь по лестнице на второй этаж и по пути в свой кабинет, он успокаивал себя, подбирал слова для завязки беседы со старым сослуживцем. С чего начать? С упрека о том, что Мотыль­ков в течение месяца не удосужился откликнуться на три приглашения прибыть к нему? Нет, не годится. Такое вступление, каким бы дружеским тоном не было сделано, прозвучало бы, как начало бюрократически-начальнической нотации. Не следует забывать неудачный опыт беседы с капитаном Тобулом. По-видимому, лучше всего заго­ворить издалека — вспомнить счастливые студенческие годы.

    Навстречу майору попался дежурный офицер. Доложил, что в виду позднего времени в штабе округа уже никого не было. На заданный вопрос ответил:

—   Капитан Мотыльков не звонил и не приходил.

Троян, подавляя в себе крайнее огорчение, распорядился:

—   Если Мотыльков будет искать меня, скажите ему, что я жду его в кабинете.

    Он подошел к двери своего кабинета. Достал из кармана ключ.Попытался открыть замок. Безуспешно. Взглянул на табличку — не чужой ли кабинет? Нет, свой. Проверил замочную скважину — она оказалась чем-то забитой. Поковырял спичкой — записка. Развер­нул, прочел. Оглянулся — рядом никого.

    Открыл дверь. Вошел. Сел за стол и погрузился в глубокие раз­мышления. Вспомнил выстрелы на загородном гулянии познанян.

    В углах кабинета сгущались вечерние сумерки — день угасал.Он зажег настольную лампу. Гнал от себя прочь мысль о том, что конец этого напряженного дня может стать роковым. Между тем, ка­залось, еще не было такого, чтобы с утра до вечера его мучило плохое настроение. Предчувствовал? Нет! К черту телепатические представления о чувствах! Одновременно в ушах будто слышалось:

—   «Не спеши. Верь, что сегодня, засыпая в номере «Рояля», скажешь себе: предчувствия — фантазия. А сейчас не теряй самообладания. Возьми себя в руки и надейся на свое неисчерпаемое оружие — тер­пение».

    Да, Так с чего началось утро?

    Когда подошла ДКВ к гостинице, за рулем сидел новый води­тель. Увидев майора, он вышел из машины и четко доложил:

—   Рядовой Радзивольский — вместо Стародубского, который за­болел и слег в госпиталь.

    Майор Троян вспомнил, что накануне командир автороты докла­дывал по телефону о кандидатуре нового шофера. Обещал через час прийти и лично доложить о новых неприятностях со старым. Ввиду занятости срочными делами, Троян отложил разговор о шоферах на другое время.

—   Что со Стародубским? — встревожился майор.

—   В нем проснулась старая, опасная болезнь… — Радзивольский замялся. Потом резко взмахнул рукой: — Эх, так и быть! Обо всем доложу. Я, вчера переведенный из ремонтных мастерских в автороту, увидел его возле ДКВ. Привет, говорю, Чобану /это вто­рая фамилия Стародубского/. А он взвился, зашипел, как гадюка: «Т-ш-ш!».. Замолчи, если хочешь остаться живым. Послушай строжай­ший секрет, — и мне на ухо: — Два бандита из городского автопар­ка заспорили… Завтра один из них приготовился выиграть пари — попытается убить майора Трояна без выстрела. Поэтому советую: ут­ром объяви майору, что ДКВ не заводится и начни в ней копаться. Проволынь часа три, бандиты за это время исчезнут — они должны к обеду угнать с городской базы в лес грузовик с продуктами. Уце­леешь, запомни: мы друг друга не знаем, и про одесские дела — никому ни гу-гу. Я подхватил у здешней паненки дурную болезнь и срочно убываю в госпиталь».

—   Какая-то белиберда, — сказал Троян, садясь в машину.

—   Стародубский — опытный провокатор. Не верю ему. Знаю, как он в прошлом спасал свою шкуру…

    Не успела ДКВ набрать скорость, покидая окраину Познани, как водитель Радзивольский неожиданно застонал, как от резкой боли. И Троян, взглянув направо, побелел. Прямо на них устремил­ся из пустынного переулка тупорылый немецкий транспортер. Не­смотря на то, что он спускался с горки, слух поразил не визг тормозов, а угрожающее нарастание рокота мотора. Несомненно, что тот развивал бешеные обороты. Мрачная махина с выделявшимся впе­реди мощным буфером-тараном приближалась с ревом и завыванием, норовя врезаться в хрупкий бок легковушки.

—   Таранит! — крикнул Радзивольский.

    Трояну уже почудился скрежет железа, звон битого стекла и он инстинктивно отодвинулся от дверцы к водителю.

    Радзивольский, резко крутанул руль вправо и, нарушив правила дорожного движения, наискось пересек улицу, сломал ветхий жерде­вой заборчик, подмял кусты сирени и старался проскочить в сосед­ний переулок между столбами — треногой высоковольтной линии элект­ропередачи и угловым каменным домом. Машина, отчаянно прыгая на ухабах, теряла скорость. Этим, казалось, воспользовался черный транспортер без номерных знаков. Он тоже пересек улицу и вот-вот грозил ударом в бок или поддеть корму и опрокинуть легковую на угол каменного дома. Троян схватился за пистолет и только повер­нулся к дверце, как ДКВ с треском сломала низенький штакетник и по твердой обочине прошмыгнула впритирку мимо каменной стены. В это время сзади ее раздался тяжелый удар. Послышалось какое-то шипение. Что-то потрескивало. Это незадачливый преследователь врезался радиатором в столб треноги высоковольтной линии. На его кабину с треском упал кабель с изоляторами, ослепительно сверк­нув снопом искр короткого замыкания.

—   Оказать помощь! — крикнул Троян шоферу.

—   Нельзя. Не тот случай. Из засады получим очередь…

    Когда они вырвалась за город, на простор, майор Троян сказал:

—   Ну, как опытный водитель оценивает происшествие?

—   Покушение… Не соврал Стародубский. Наверно, первый раз в жизни.

    Во время остановки у закрытого железнодорожного переезда Троян поинтересовался:

—   В каком состоянии принята ДКВ?

—   Машина-то в полном порядке, — как бы с неодобрением произ­нес водитель. — Мне второй раз приходится принимать дела у Стародубского

—   Любопытно. Готов послушать, пока стоим.

—   И оба раза он убегает от меня. Мы с ним земляки, из Одессы. Во время оккупации города патриотическая организация поручила Стародубскому распространить среди населения советские листовки. Так он раздул с румынами такой бизнес, что в погоне за наживой чуть не раскрыл и не предал связных. Подлежал суду, но скрылся.Исполнять его функции было поручено мне. Во время облавы слу­чайно встретил в тесном закоулке. И — к нему… А Стародубский нахально смотрит мне в глаза и доказывает, что я обознался. В подтверждение сует мне под нос документ, где значилась фамилия Чобану. Понятно — фальшивка. Козырнул небрежно: «Сам делаю. Прощавай!» И перемахнул через забор. Я не успел выхватить пистолет. Так, под чужой фамилией Стародубский скрывался, творил черные де­ла, избежал наказания. И здесь, в Войске, землячок выкидывает но­мера…

—   Теперь-то он никуда не денется, — успокоил Троян. — Наш окружной госпиталь рядом.

    Откинувшись на спинку стула, Троян еще раз развернул злополучную записку: «Через паньский труп перешагнем ради спасения го­нору. Милослава прозревает. Мотылькова сами уберите, иначе мы убе­рем. Люди из лясу», — прочитал он.

    Троян давно знал, что Мотыльков на сердечном фронте — потен­циальный «чепеносец». Недавно начальник госпиталя в доверительной форме неодобрял его связей с санитаркой. Но как о нем узнали в «лесу»? Это неожиданность. А Милослава?.. Из ее рассказов не вы­текало, что она могла быть связана с бандитами. Как же стало из­вестно каким-то третьим лицам то, что смутно представлялось ему, Трояну? Ведь он всячески стремился к тому, чтобы беседы с Милославой в госпитале носили товарищеский характер, а не интимно – амурный. По познаньскому адресу не зашел потому, что не хотел ис­портить чисто дружеских отношений с Милославой. Его душевная прямота, отзывчивость не позволяла прибыть на квартиру к девушке с целью отвергнуть, как ему казалось, ее благородный человеческий порыв. 

    Майор Троян поднялся из-за стола и решился. Отдал распоря­жение дежурному офицеру вызвать на следующий день капитана Мотылькова, а сам отправился по адресу: Гетманская 11, квартира 1 .

    По дороге не выходила из головы, записка. Приготовился в лю­бой момент к наихудшему. Помимо того, в воображении нагромождались одна на другую варианты картин предстоящей встречи с девушкой.

    Входя в комнату Милославы, Троян настроил себя на самое страшное, только не на то, что его ожидало в действительности.

    После обмена приветствиями и общими замечаниями о погоде, о впечатлениях, которые производил город, начался для обоих очень трудный разговор. Троян краснел, смущался. Милослава, в свою оче­редь, казалось, не знала, куда девать глаза.

    Волнуясь, она доверительно говорила:

—   Я без пана Троянека дышать не могла. Паньского визита ждала, как бога. А пан, эвентуально, запомнял меня (возможно, забыл меня), правда?

—   О, нет! Что вы?.. Новая обстановка, служебные дела отвле­кают от всего личного, — оправдывался он, внутренне мобилизуя се­бя на то, чтобы любой ценой устоять.

—   Да. Дела… А я тут сама, без моего доброго Троянека реши­лась на неизбежное, роковое… Что делать? Наши отношения всем известны.

—   Напрасно. Не надо было спешить. Не горит… — невнятно бормотал он, мысленно видя перед собою строки таинственной записки.

Не в его характере допустить оскорбления того нежного чувст­ва, которое, как ему виделось, питала к нему Милослава.

—   Я вначале тоже так считала. Но пан Троянек знает страстный порыв вашего брата. Когда я заикнулась о том,чтоб пан майор ска­зал свое слово, у него упало настроение. Он боится пана? Почему?

    Троян, как человек, сбитый с толку и совершенно переставший понимать, о чем шла речь, произнес, лишь бы не молчать:

—   Нет… То есть да… По-всякому бывает…

—   Теперь надо, чтоб пан понял его. Як бога кохам, проше пана, мы с Герой решали вступить в законный брак.

    Троян не верил своим ушам. Встряхнул головой — не ослышался ли? Неужели он так глупо попал впросак. Да, такой вариант в по­следнее время ему почему-то в голову не приходил. Ведь Мотыльков крутил роман с санитаркой.

    Расстегнув верхнюю пуговицу кителя. Поискал глазами стакан с водой. Где-то в закоулках души — стыдливое сожаление, а в го­лове: «Оказывается, ты, парень, все-таки чем-то отвращаешь от себя девушек». От подозрения, что в нем есть что-то неуловимо от­талкивающее, стало неприятно. И сразу же показалось, что его сби­вает с толку неправильное восприятие жизни.

    Выражение лица Милославы заметно трезвело, совсем лишаясь прежних загадочных черт. На нем — ни малейшего намека на какие-то таинственные порывы. Выходит, он длительное время заблуждался в оценке ее поведения. А-а!.. Неужто Милослава для отвода глаз интриговала его, Трояна, а на деле сближалась с Мотыльковым? Выходит, воображение рисовало фантазию… Да, но как объяснить ее взгляды, жесты, недвусмысленные многообещающие намеки до появления в госпитале Мотылькова?

    Наконец, Троян чуть не вскрикнул от радости. Почувствовалсебя так, словно на свет народился /мамина поговорка/.  На сердце стало легко — будто спали с него железные пута. «В самом деле, — упрекал он себя. — Не для того в трескучие морозы под Синявином меня согревало сокровенное чувство местной «царевны-Волхова» — Вали, — чтоб в весенние дни Победы растаять на чужой стороне, хотя и мимолетно, чисто платонически, перед незнакомой — иностранкой».

    Милослава по-своему поняв замешательство майора, продолжа­ла:

—   Для нас остается пока не вполне ясным вопрос о гражданстве. Гера хочет взять меня в Советский Союз, а я настаиваю, чтоб он оформил польское подданство. Хочу рассчитывать на паньскую поддержку.

—   Интересно, когда вы успели так близко сойтись? — Вопрос Трояна вытекал не из озабоченности девушки, а из его недоумений.

—   Вижу, что пан не розумие. Был занят мыслями о Фалькенберге и не заметил, что происходило в госпитале.

—   Вы сближались на моих глазах?

    Милослава кокетливо рассмеялась:

—   Чех Новак учил меня не всегда пытаться активно влиять на судьбу. Я на деле проверила его совет и убедилась, что чех был прав. Сознаюсь, что мне неприятно оттого, что я проявляла слишком большой интерес к паньской поездке в Фалькенберг…

    В памяти Трояна возникла записка «из лясу». Он как бы читал ее между строк:

—   Хотел бы вас спросить… Хотя, возможно с опозданием. Вы все хорошо продумали? Не будете раскаиваться? Скажите прямо: у вас есть здесь, в Польше, муж или жених? Извините, пожалуйста, но коль скоро вы просите вмешаться, то я должен знать суть дела.

—   Если быть откровенной, то да. У меня был жених Стась, но мы с ним разошлись, — и она рассказала, как однажды утром, во вре­мя переезда госпиталя в Познань кто-то заметил на обочине дороги раненого человека в военной форме. Его подобрали, вылечили. — Ухо­дя, он поклялся жениться на мне. И доверил тайну: НСЗ — тоже пат­риотическая организация, но у нее несколько иная дорога… Словом, Стась пока находился       «в лесу».

—   В банде?

—   Зачем так грубо? Эта организация имеет свою программу обновления Польши, которая отличается от правительственной.

    Троян считал неподходящим место и время для выяснения заблуждений Милославы и поэтому ограничился невнятным: «Гм».

—   Стась из лесу засыпает меня письмами, записками с угрозами. Откуда-то дознался, о моей связи с Герой, о том, что вы его начальник. Похваляется, что расстроит мои планы. Я знаю, он трус, непоследовательный. Если бы я успела приобщить Стася к паньской школе, он изменил бы свои взгляды, убеждения. Пока, что он ориентируется на Запад. Если учесть это последнее обстоятельство, то нам лучше было бы уехать в СССР. Я согласна, но мои родители — ни в какую. Знаете, у нас порядочная, религиозная семья. Я не могу пойти против воли отца и матери, против наших традиций.

—   Что вам Новак еще предсказывал?

—   Теперь уже часть тайны можно открыть. Он пророчил, что судьба свяжет меня с русским и что произойдет трагический разрыв со своей средой навеки… Ну, в последнем он пересолил. Ни­какой трагедии…

—   Я завтра встречусь с Герой, вместе обсудим… Перед беседой с ним посоветуюсь со знающими людьми. Мне самому неясна юри­дическая тонкость смены гражданства.

    Когда он вышел от Милославы на улицу, ему показалось, что за ствол дерева скрылась какая-то тень. Невольно замедлил шаги. Ощу­щение в руке тяжести пистолета ТТ прибавило уверенности. После минутного колебания твердо зашагал своей дорогой.

 

                                                                      

                                                                          29

 

—   Выходит, ныне поняли друг друга.

—   Давай без громких фраз да еще с порога.

    Я начал не с фраз, а со стука в дверь.И услыхал ответ:

—   «Нечего стучать. Заходи».

—   Из-за шума дождя не разобрал слов.

—   Отговорки. Нехорошо избегать встречи с другом, ждать специального приглашения, и не одного…

—   К друзьям заходят просто, а вот к начальству…

—   Не паясничай, Гера.

—   Виноват, Петро, что заставил тебя долго ждать, — сказал капитан Мотыльков, снял с себя мокрую плащ-палатку, небрежно ки­нул ее на вешалку и медленно шагнул к майору Трояну.

    Он вышел из-за стола навстречу. Крепкое, дружеское рукопожа­тие, казалось, вновь сблизило старых сослуживцев. Но иронически — недоверчивое выражение лица Мотылькова вряд ли говорило о наме­рении вести дружелюбную беседу. Майор Троян мысленно упрекнул себя за то, что встреча началась не так, как хотелось. Заранее продуманный план разговора нарушился.

    Троян в задумчивости вернулся на свое место. Сдвинул на сто­ле в сторону бумаги. Сел. Откинулся на спинку стула и, с трудом  подбирая слова, старался тоном смягчить характер беседы.

—   Сегодня не так уж долго ждал тебя, Гера. В гостинице все равно делать нечего. К тому же — непогода. Куда денешься? Пришел в кабинет и стал разбирать бумажные дела. Думал своих неудачных «блинах». Вспоминал друзей. Перечитал письма от Вали, Моторного, Нади. Стало немного легче на душе. Очень важно здесь, за рубежом, помечтать, взглянуть отсюда на прошлое. На всю жизнь врезались в память последние дни войны. Отрадно, что моих старых друзей все­гда, в самой сложной обстановке, объединял дух войскового това­рищества. Ты, когда шел ко мне на выручку, рисковал жизнью. Кос­тя и Саша отдали за фронтовую дружбу все, что могли. Я в большом долгу перед вами… В последнее время ломаю голову над тем, как выручить тебя, Гера. Да, да! Не смотри на меня с удивлением. Нам надо в этой, так называемой мирной обстановке помогать друг дру­гу. Реакция в Польше, подогреваемая буржуазным западом, не сложила оружия. Продолжаются нападения из-за угла на местных активистов, а также на военнослужащих Красной Армии и Войска Польско­го. Так что для нас война еще не закончилась. В этом плане твое едкое замечание о «начальстве» ни к чему. Мы должны чаще запрос­то встречаться, советоваться.

—   Я не гордый, Петро. Видишь, пришел. Без разрешения развалился на мягком диване. Ты, дружок, собираешься выручать меня, но не знаешь, где и как я живу, с кем дружу… Но об этом после.У тебя, видать, дел невпроворот. Расскажи лучше, что нового в письмах.

—   Моторный, ты знаешь, уехал в Советский Союз. Продолжительное время находился где-то в пути. Своего нового адреса еще не знает. Обещал не забывать нас. Музу не разыскивает, пишет, что, мол, Саша и Костя, словно предчувствовали, когда форсировали свои семейные дела. Надя — на родине. Готовиться продолжать уче­бу в институте. До сих пор не верит, что Костя погиб. «Такие не умирают.. — пишет она.

    Мотыльков пересел на стул, поближе к другу. Достал из карманапапиросы. Закурили.

—   А как твоя Валя?

—   Работает в медпункте лагеря военнопленных. Совсем недавно получил письмо — она рядом с нами. Недовольна своей младшей сестрой Любой, которая запуталась среди многочисленных поклонников, перестала отвечать на письма. Валя от мамы узнала, что Люба демобили­зовалась, вернулась домой. Бесилась, метала громы и молнии, отка­зала отличнейшему жениху, затем второму… И, как бы в отместку кому-то, внезапно выскочила замуж за незнакомого человека. Мама красочно описывает зятя: ростом маленький — в отличие от видной, осанистой Любы, — с синим носом-картошкой, со слезящимися глазками. Вот так судьба зло посмеялась над раскрасавицей Любой… Собираюсь в воскресение съездить к Вале с ходатайством командования округа о переводе ее в наш госпиталь.

—   Когда свадьба?

—   Пока не до нее… — невольно вздрогнул Троян и резко по­вернулся к окну. Порывом ветра оно распахнулось. Он встал, закрыл окно и в тревожной задумчивости начал ходить взад и вперед по ка­бинету.

    Мотыльков с какой-то непонятной ухмылкой водил за ним глазами.

—   Не узнаю тебя, Петро. Ничего не даст твой подходец ко мне издалека. Чудак! Подбирать ключ к сердцу сослуживца не в твоей натуре. Оставайся самим собою. Скажу по-дружески: тебя природа наделила чем-то таким, что влияет на окружающих сильнее слов. По­этому на крутых поворотах меньше всего старайся повлиять на человека заумными или наставительными нотациями. Достаточно взгляда, жеста и еще чего-то неуловимого, присущего только тебе. В этом смысле ты рожден работать с иностранцами. Так что чужой язык не трудись изучать…

—   Перестань, Гера!

—   Высказываю не только свои мысли. Послушай, что говорят о тебе в частях округа… Мол, Троян относится к людям с разными характерами вроде одинаково, просто, порой застенчиво. Но ре­зультат удивительный: излишне строптивые становятся более уравновешенными, уставшие от войны полусонные флегматики начинают шевелить и мозгами, и руками. Мне рассказывали случай, когда ты приехал в одно из «трудных» подразделений. Успел там только про­йтись по территории открытого парка машин и выслушать жалобы на неблагоустроенность. Сам не успел и рта раскрыть, чтоб дать «цен­ные указания», как был вызван по телефону к старшему начальнику.Но люди знали, что от них требовалось. Военные специалисты, инструктора вместе с боевыми активистами — поляками, как по тревоге собрались и возглавили работы по укрытию техники… Видно, ты при­влек в свой актив даже торгового дельца Тобола. Тот вчера опро­сил всех наших офицеров, какие кому привезти книги, репродукции произведений искусства, грампластинки. Ссылался на тебя.

—   Не убивай меня, Гера — перебил Троян. — На дифирамбы у нас не клюют.

—   Вот именно, — торопливо подхватил Мотыльков. Чего же тогда твоя вступительная нотация была высказана в тоне похвал, и будто с целью «выручить» меня? Это похоже на подражание… Пом­нишь, Самохин каждый раз, когда критиковал мое поведение, тоже считал, что шел ко мне на «выручку». А Гридин не дал мне рекомендацию в партию…

—   Остановись, наконец, Гера! Не кощунствуй. Сам себе противоречишь. В боях ты был настроен по-другому. Считал, что светлой памяти Гридин и Самохин сделали тебя танкистом, что в тебе живет их дух.

—   Да, живет! Саша ни от кого не скрывал своих отношений с Лизой, в перерывах между боями ездил к ней. А Костя, считай, женил­ся в разгар подготовки к боям за Берлин, перевел Надю в свое часть. Ты же меня прорабатываешь: мол, паиньки-мальчики Ваня и Петро не торопятся вступать в закон — погода еще не стабилизировалась. Попрыгунья-стрикоза Люба влипла на всю жизнь. Смотри, дескать, Гера, не насмеши людей со своей иностранкой. Правильно я вывел мораль из твоих — деликатных намеков?

—   С твоей точки зрения, в самом деле, все выходит, как буд­то по написанному сценарию, — ответил Троян тоном человека, кото­рый в ходе беседы открывал для себя истину, думая: следовательно, перед тем, как беседовать с человеком, надо мысленно ставать се­бя на его место.

—   Раньше, помнится, ты был покладистым, смотрел на жизнь снизу… А теперь в тебе заговорил начальнический голос. Вдруг забил тревогу: Мотыльков погряз, надо выручать…

—   Не перекручивай. Поверь, что я вовсе не собирался начинать беседу с тобою в таком духе. Ты сразу сбил меня с толку.

—   Сам заинтересовался, что мне пишут. Ну, я и стал рассказывать. Разговор невольно привел нас к тому предмету, ради которого мы и встретились. Итак, кто тебя гонит в шею срочно жениться на Милославе?

—   Это вопрос начальника или товарища?

—   Хватит, Гера ехидничать. Тебе это не идет. Ты прекрасно знаешь, что беседую с тобою искренне.

—   Знаю, Петро, твою простецкую душу лучше, чем свою. Пото­му, что со стороны виднее. Съязвил неудачно, — вздохнул Мотыль­ков и расстегнул воротник мундира. — Не раз, бывало, в затруднительных положениях вспоминал тебя, Костю, и это вызывало у меня хорошие стремления. Сам же я понимаю одно, а делаю другое.

—   В иных, серьезных делах это не вяжется с твоей манеройэффектно где-то выпорхнуть.

—   Погоди, дай срок, будет такой эффект, что я те дам. Прав­да, иногда задумываюсь… Черт знает, что получается. Уж слиш­ком часто ставлю перед собою такие цели, по достижении которых остаюсь разочарованным… Дело в том, Петро, что мне пора уже ос­тепенится, прийти к оседлости. Ты и Костя не раз журили меня, со­ветовали прекратить менять девушек. И я остановился: выбрал Милославу. А ты думаешь, что это непорядок. Может, предложишь ввести в наш моральный кодекс такой артикул, который бы не допускал вы­хода за пределы казенной нравственности.

—   Отстаешь, Гера. Мне в Варшаве говорил такой молодой чело­век, как ты, что если раньше люди страдали от несвободной любви,- родители нередко устраивали браки по расчету, выдавали девушек замуж за нелюбимых стариков, болванов — сынков из богатых семей, и прочее, — то теперь полно семейных трагедий от слишком свободной любви… Словом, ближе к делу. Ты продолжаешь любой встречной кружить голову. Первое, что ты намерен делать с волховской Тоней, которая имеет от тебя ребенка?

—   Эка важность. Я с ней не расписан. Буду помогать материально.

—   Почему бросил ее?

—   То была ошибка молодости.

—   Второе, как поступишь с санитаркой из местного госпиталя? Вот у меня письмо…

—   Уже поступил, этот донос устарел. Я договорился с санитаркой по-хорошему распрощаться. У нее уже не будет ребенка.

—   Яснее — обманул? Тоже на молодость свалишь?

—   Нет, на тебя, Петро. Когда ты амурничал с Милославой, я, подобно Валиной сестре Любе, делал назло.

    Троян на миг задумался. Потом, будто шутя, заметил:

—   Удивляюсь, как только полячки понимают твой пензенский вы­говор?

—   Пытаюсь тебя копировать. Взгляды, выражения лица, жесты понятны любому.

    Оставив без ответа замечания об «амурничании», о «копировании», Троян с пристрастием спросил:

—   Третье, есть ли гарантия, что и с Милославой ты не поступишь так, как с Тоней и другими? Хватит ли у тебя денег на али­менты?

—   Тут иная статья… Это берег, к которому я окончательно пристану.

—   Молчи. Мне известны твои берега, порывы. Впрочем, не толь­ко твои.

—   Да еще Пушкин считал, что порывы любви благотворны.

—   Ты так далек от пушкинского толкования порывов, как от лу­ны.

—   Конечно, не зарекаюсь быть рабом… Ничего не вечно под луною.

—   Фу с тобою говорить, что воду носить в решете. Наконец, то, что у Милославы есть муж или жених тебя не смущает?

—   Она с ним порвала, видимо, на основании тех же порывов. И у меня были… Так, что мы — обое рябое.

—   А Стась — нет. Шлет из «лесу» угрозы.

—   Волков бояться в лес не ходить.

—   В данном случае — не тот лес. Здесь и волки чужие, и лес не наш. Лучше воздержаться от прогулок в мрачных дебрях да еще в непогоду. Пусть хозяева сами укрощают свое зверье. Нам незачем вмешиваться в чужие семейные дела.

—   Иносказательно изъясняешься, Петро. Не к лицу тебе, коммунисту, ратовать за сохранение железной стены между народами.

—   Видишь, я, хотя и беспартийный, а рассуждаю…

—   Пойми, Гера, что в данной ситуации я хочу по-дружески разъя­снить суть ошибочности твоего временного увлечения. Стремлюсь так­же к тому, чтоб Милослава, вырвавшись из твоих объятий, не увеличила бы количество тех, что в «лесу».

—   Я не думаю… Конечно, будут трудности. Мелкобуржуазные тенденции и прочее… Кстати, сегодня я опоздал к тебе потому, что слушал в местном театре оперу людову «Krakowiaceigorale» («Краковяки и горяне»). Мне очень не понравился финал. Распевались наспех сочиненные частушки с политической гнильцой — критиковалась карточная система и новая власть в Польше.

—   Да… Не прошло и трех месяцев после победы над фашизмом, еще продолжается борьба против лесных бандитов, но со сцены критикуются не враги, а новые демократические порядки, — почесал Троян затылок. — Тоже мне взяли быка за рога — вместо того, чтоб мобилизовать народ на искоренение профашистских элементов, они скатываются на дешевую зубоскальщину, чем сбивают людей с толку. Плохую затравку делают артисты.

—   Насколько я понимаю с таким началом «перевоспитания масс» наши друзья далеко не уйдут. Может, я ошибаюсь, Петро?

—   Не знаю. Ведь ты собираешься жить в среде, где прозападные взгляды вдалбливаются лондонскими радиоболтунами в головы по­ляков двадцать четыре часа в сутки.

—   Я не намерен молчать. Буду пропагандировать коммунистическую мораль, нравственность, ленинские идеи  единства и дружбы на­родов…

    Троян подошел к вешалке. Долго разглядывал лужу, которая об­разовалась у порога от стекания воды с мокрой плащ-палатки Мотылькова и резко обернулся к другу.

—   Правильно, Гера. Другой на твоем месте не только так рас­суждал бы, но и активно действовал бы. Но ты? Боюсь, что тебе не понравится то, что сейчас скажу. Однако так и быть. Вот мое мнение. Никакой любви у тебя к Милославе нет, а есть инстинкт голодного, а точнее прожорливого «рябого», и никого ты не перевоспитаешь. Как бы тебя не захлестнула мещанская стихия. Поэтому, мой дружеский совет: беспощадно наступи на свои необузданные порывы.

И всеми силами постарайся оторваться от предмета очередного, ми­молетного увлечения. Не изменяй Тоне, своему чувству, себе. Вернись к своей прекрасной волховской девушке, не обижай ее. Уверен, что настоящая подруга жизни великодушно простит нашему брату вре­менные слабости, баловство, допущенные, как ты выражаешься, по мо­лодости.

—   Странно. Петро так настойчиво вмешивается в мои личные де­ла. А не ревность ли тут вмешалась? Твой зуб ведь сломался о Милославу…

—   Не надо, Гера. Зачем продолжать беспредметный спор. Будь выше того кажущегося, что мелькает на поверхности.

—   Спасибо за дельные советы. Ты всегда говоришь от души, от чистого сердца. Извини за оговорки. Я никогда не сомневался в твоей доброте. Мне уже надо спешить. — Мотыльков посмотрел на ча­сы.

—   Куда?   

—   На свадьбу?!

—   Не вскакивай. Сиди. Ты тоже приглашен. Забыл, что сегодня твоя сотрудница Аня Фурманская выходит замуж? Что мне нравится в ее женихе Брониславе Яворском, так это настойчивость. Как он добивался руки Ани! И, кстати, ему, советскому гражданину, ты не препятствовал.

    Троян членораздельно и четко произнес:

—   Такому браку не то, что препятствовать, а надо всячески содействовать. В его основе — священное чувство и единый, крепкий дух, а не какие-то случайные порывы. Я забегу с тобою к ним. На­до сегодня успеть поздравить также Вадека Броду и Ядзю. Они тоже расписались.

—   Значит, Броде — молодому политработнику — ты помогаешь обзавестись мелкобуржуазным особнячком, семьей, а мне моральные наставления читаешь?

—   Не притворяйся, Гера. Ты отлично видишь разницу между собою и Бродою. Зачем возвращаться к уже разрешенным проблемам? Мы все обговорили.

—   В таком разе, Петро, по старой дружбе, если она еще не  угасла, подскажи, какие существуют бюрократические формальности для узаконения польского подданства?

    Глаза Трояна потемнели. Лицо осунулось. Он поднялся и тяже­ло зашагал по кабинету с видом человека, который как ни старался, в течение своего рабочего, длинного и ненормированного дня, но произвел брак. И все-таки он спокойно, доброжелательно сказал:

—   Нет, Гера! Не торопись лишаться советского гражданства.

 

                        30

 

    Тихий лес, казалось, что-то таил в себе.

    Им не хотелось покидать машину. Надеялись, что шофер оста­новился для того, чтобы сориентироваться и повернуть налево.

    Но нет. Из кабины прозвучал учтивый голосок:

—   Хотел завернуть в город Познань. Теперь не получается. Произошел непредвиденный срыв. Не беда, однако. Перед вами Варшавское шоссе. Отсюда до Познани рукой подать. На любом транспорте паньство доедет.

    Нечего делать. Они спрыгнули на пыльную обочину. Под ногами что-то звякнуло. Осмотрелись — в рваной и мятой траве сверкала россыпь по виду еще теплых стреляных автоматных гильз. На разрых­ленной бровке кювета лежал пустой магазин «шмайссера».

    Сидение шофера как-то испуганно скрипнуло. Задребезжал, буд­то случайно задетый сигнал. И вслед послышался хриплый кашель:

—   Кхе!.. Эх!… Пшепрашам паньство.

—    Спасибо за отличную езду, — ответили ему. — Вы вас подбро­сили почти до самого дома. Возьмите пару злотых на чашку кавы.

—   Дзенькуе, а взять пенензы (деньги) не могу. Бог меня накажет. Я перед Войском в неоплатном долгу. Не знаю чем паньству помочь… Разве что такими словами… Наша местность здесь глухая. Кругом много зелени, цветов. Когда я работал на заводе Цегельского, ча­сто приезжал сюда отдыхать, собирать ягоды, грибы. Очень извиняюсь, але мне конечне потшебуе (непременно надо) ехать просто (прямо). Czesc! (Привет! Почет!)

    Круглое лицо шофера-говоруна расплылось в добродушной улыб­ке. И сразу спряталось за фанерной дверцей кабины. Потрепанный грузовик, загрохотав незагруженным кузовом, скрылся в узкой лесной просеке.

    Вдоль дороги носились стрижи. В цветах разнотравья жужжали пчелы, шмели. Пахло медвяной липой, растревоженной чьими-то но­гами травой, сырой землей. Вблизи, над темной рощей кружились вороны. Высоко в небе, кое-где запятнанном обрывками облаков, светилосолнце.

Как не бывает двух абсолютно одинаковых листьев на дереве, так и лесные ландшафты… — Троян окинул взглядом небольшой простор перелесья, ограниченный темными густыми рощами. Вот и эта местность своеобразна лицом, звуками, дыханием…

—   … которые, однако, вызывают у меня дрожь, — дополнила Ва­ля со сдержанным волнением.

    Он положилна траву узелок с вещами, расправил складки на своем мундире, передвинул сбоку наперед кобуру с пистолетом.

    Валя съежилась, будто от холода. Прижалась локтем к левому боку парня.

—   Меня пугает этот незнакомый пейзаж,- сказала она почему-то шепотом.

    Он обнял одной рукой девушку за плечи. Посмотрел в глаза. Никогда раньше — разве только во сне и в мечтах — Валя не каза­лась ему такой близкой и дорогой. Трояна захлестнула бурная вол­на счастья, но он сдерживал себя, чтоб не спугнуть его. И, хотя самому было не по себе, успокаивал:

—   Не волнуйся, Валя. Этот район знаком мне. Я не раз здесь останавливался, когда возвращался в Познань из воинских частей. Взгляни, вон недалеко, какие густые сосны! Правда, они напоминают знакомый Шумский бор?

—   Н-нет… Не совсем. Но когда рядом вижу тебя, слышу твой голос, то  и в самом деле все окрестности выглядят не такими чужими.

    Она повернулась к нему так, что солнечные лучи заиграли на ее лице. Светло-голубые глаза жмурились. В них было столько про­стосердечия, доверчивости!..

    И он говорил:

—   Надо, Валя, привыкать к новым условиям. Пока не слышно на шоссе машин, пройдемся к сосновому выступу. В нем мерещится что-то близкое, нашенское.

—   Мне почему-то не хочется гулять в этих тихих, словно вымерших зарослях.

—   Это твое первое впечатление. Везде копошится своя жизнь. Пройдемся.

             1945 год. Крайцбург Германия.

—   Хорошо. Только не надо далеко отрываться от перекрестка. Прихватим с собою узелок — мое единственное приданое.

    Троян легко поднял с земли небольшой сверток, обтянутый па­русиновой тканью.

—   Мой багаж еще меньше твоего. Вчера, когда переселялся из гостиницы на квартиру, все свои вещи собрал в плащ-палатку, схва­тил под мышку и машина не понадобилась. Три дня тому назад у ме­ня и того не было. Теперь, в связи с переходом на польскую форму одежды, мой холостяцкий гардероб увеличился.

—   Лучше бы ты не переодевался…

—   На этот раз мне было приказано.

—   Расскажи, как ты один русский живешь и работаешь среди иностранцев? Понимаешь ли, их? И они — тебя?..

—   Русских нет в нашем управлении — кроме меня, — а в воинс­ких частях есть. Да, Валя, мы так давно с тобою виделись, что ты уже забыла какой я национальности. Я же украинец, — засмеялся Троян, взял девушку под руку и зашагал с ней в ногу по траве.

—   Не забыла. Просто, у нас все считают, что русский и укра­инец — одно и то же. И языки очень близкие, и люди…

—   И в польском есть очень много общего с украинским и рус­ским. И люди такие же, как наши. В будущем народы настолько сбли­зятся, что национальные различия сотрутся, — и он замялся: вспом­нил Милославу. — Польский язык мне уже не кажется иностранным. Я заметил, что шофер, с которым мы только что ехали, принял меня за поляка. Он, взглянув на тебя украдкой, одобрительно отозвался о моем вкусе и, как своему, отпустил соленый кавал, то есть анек­дот, с националистическим душком. Выходит, я уже могу изъясняться на польском без запинок… Итак, поскольку сегодня выходной, и в госпитале начальства нет, то оформлять твой перевод будем завтра, а к девушкам-медсестрам, чем позднее зайдешь проситься на ночлег, тем вернее — не откажут. Поэтому давай побродим на лоне мирной природы. Я расскажу, что тебя ждет в новом коллективе.

    И Троян начал знакомить Валю с обстановкой, людьми, с характером взаимоотношения в среде медперсонала госпиталя, который состоял из советских и польских работников. И только теперь ему пришла в голову тревожная мысль: значит, Валя будет работать вме­сте с Милославой; и что, если брак

        1945 год. Польша.

 

 Милославы с Герой не состоится, и та начнет изливать свою душу перед Валей? Неизбежны осложнения.

    Он не мог тогда подозревать, что осложнения — не за горами, а всего лишь за небольшим лесом, и что встреча с Милославой прои­зойдет значительно раньше.

    Увлеченные разговором, Троян и Валя беззаботно приближались к темной опушке леса. Они не знали, что как только сошли с маши­ны, стали предметом внимания пары зорких настороженных глаз, ко­торые тщательно скрывались сначала в придорожном кустарнике, а затем — за темно-рыжими стволами сосен. Их обладатель весь пре­вратился в зрение, напряженно впивался в необычную чету, теряясь в догадках. Его мучительно волновали чем-то неуловимо примеча­тельная фигура польского офицера в новом, хорошо сшитом мундире, и русская девушка в сапогах, темно-синей юбке и такого же цвета берете, защитной гимнастерке. Знаков различия ни того, ни друго­го издали невозможно было разглядеть. Усталые, воспаленные глаза, готовые выскочить из орбит, до резкой боли тщетно старались про­щупать лица загадочных двух военных.

    Между тем майор рассказывал Вале о своих первых скромных ус­пехах.

—   Нынешние трудности в работе уже не кажутся такими непреодолимыми, как вначале. И в этом не моя заслуга. Я стал чувство­вать себя увереннее и тверже только потому, что нахожусь вокружении хороших товарищей — наших и польских. Всегда буду вспо­минать добрым словом местных патриотов, которые относятся по-братски к нам, советским людям. Вряд ли ранее все мы знали, что за Бугом есть такая масса искренних друзей Советского Союза. Как ни странно, но я многому научился и от общения с дурными людьми… — Троян рассказал о Пущике, Сосевиче, Стародубском. — Конечно, бывали трудные моменты. В этих случаях встречи с людьми долга и дела здорово помогали. Иные советские инструкторы так осваивались на новом месте службы, что их порой нелегко распознать в армей­ской массе.

—   Нам говорил замполит в госпитале, что костяк вашей армии — коммунисты. И в то же время он «выдавал» нам секрет, что в частях нет ни парторганизаций, ни приема в партию. На кого же командование опирается в работе?

 

                   1945 год. Польша.

—   На польских и советских товарищей, которые подтверждают свою партийность не партбилетами, а образцовой воинской службой. Серьезная опора и беспартийный актив. Ведь здесь каждый советс­кий человек — поборник справедливости, здоровой нравственности.

—   Но мы, Валя, с тобою долго здесь не задержимся. Местные кадры растут и постепенно берут в свои руки все ответственные участки в сложной системе руководства войсками.

—   Меня потянуло к своим, в родные края, сразу же на второй день после окончания войны. Когда откомандировали одну — одинешеньку на медпункт лагеря военнопленных, страсть, как затоско­вала по дому, — сказала Валя.

—   Теперь придется опять привыкать к новому коллективу.

—   Здесь другое дело. С тобою не так страшно, ты для меня — все. Чувствую себя так, словно прикоснулась к кусочку своей Ро­дины. Вот прижмуриваю глаза, когда шагаю под твоим крылышком, и как бы вижу, что приближаемся к тому ручью, на Волхове, где было необыкновенно красиво, светло, весело, легко дышалось… Здесь же воздух кажется суховатым, жестким.

    Путь к сосновому бору преградила канава, скрытая зарослями кустарника, густой стеной зелени. Валя остановилась.

—   Боюсь этих лопухов, крапивы. Так и чудится под ними шеве­ление змей, ящериц.

—   Ничего подобного здесь не бывает.

    Положив узел на землю, Троян стал осматривать препятствие.

    Валя тревожно прислушивалась к шуму верхушек деревьев, к за­гадочному посвистыванию птиц.

—   И листва осинника лопочет тревожно — трусливо, и лесной го­лубь гнусаво стонет, не по-обычному… Ой, что-то зашуршало, — испуганно отпрыгнула Валя от канавы.

    Троян перебросил на противоположную сторону узел с вещами. Ловко подхватил на руки девушку и с песней:

               

            Я тебе, милая, аж до хатиноньки

            Сам на руках отнесу…

 

             Познань Польша сентябрь 1945 года.

— перепрыгнул через канаву.

    Валя не успела возразить.

—   Ах, чуть не сорвался в пропасть. Я тяжелая, даром, что рос­том не вышла, — зарделась она, заправляя волосы под берет, одергивая юбку.

—   Мы спугнули, по-видимому, лося. Постой, Валя, на месте, а я пойду, взгляну, — приложил Троян указательный палец левой руки к губам, а правой коснулся кобуры с пистолетом.

—   Нечего ходить одному. Лучше вместе.

—   Ты выросла среди северных лесов. Тебе ли бояться перелес­ков средней полосы? Береги свое приданое и смотри в сторону тех редких деревьев, за которыми начинается прогалина. Я осторожно зайду справа. Не трусь: здесь не водятся хищные звери – близко город. Я отойду немного за изгиб канавы, но так, чтоб не потерять тебя из виду.

    Троян ушел за кусты. Остановился. Только голова его видне­лась среди осинника. Поглядывал то на Валю, то на подозрительное место.

    Вдруг из-за толстого ствола сосны показалась голова и часть туловища… голого человека. «Что за лесовик?» — удивился майор, но виду не подал.

    Неизвестный сделал ему знак рукой — поманил к себе. Троян не спешил откликаться. Колебался. Вспомнил строки письма «из лясу». Инстинктивно схватился за пистолет. «Лесовик» полностью вышел из-за дерева и стал энергичными жестами приглашать. Вся его грудь, руки, живот синели, будто вымазанные чернилами. Троян от неожиданности едва слышно вскрикнул. Вид лесного человека напоминал… Да неужели? Невероятно. И он оглянулся.

    Валя сидела на своем узелке, наклонив голову, в глубокой задумчивости.

—   Сюда, сюда!.. — громким шепотом, жестами приглашал «лесо­вик” Трояна.

—   Не спускай глаз, Валя, с прогалины. Я на минутку сбегаю в кусты за палкой. Сейчас шуганем пугливого лося, — произнес Троян так быстро, чтоб не вдаваться в подробности. Юркнул к «лесовику» и тревожно спросил: — Что случилось? Почему разделся?

 

                 1945 год. Польша.

—   Не я… Меня раздели. До такой комедии довели порывы…

    До смешного глупый вид Мотылькова (это был он — в образе «лесовика») с зажатыми в одной руке бумажником и блокнотом, а в другой с пучком одуванчиков толкнул Трояна на ироническое заме­чание:

—   Вспоминаю. Не забыл и твой деликатный совет: разговари­вать не словами, а более доходчиво: мимикой, жестами. Но на этот раз позволь, Гера, прямо спросить: что, же это была за комедия? — Троян бросил взгляд на пучок вялых одуванчиков.

—   Перепутал все — порывы, срывы… которые привели меня к комедийному концу. О подробностях позже… тише… Они здесь, недалеко,- и он испуганно скосил глазами вглубь чащи. Потом взглянул на документы, деньги, блокнот, ордена в правой руке, поднял левую, но, заметив в ней вялые цветы, с сердцем швырнул их в траву. — Одолжи мне хотя бы носовой платочек. Не найдется ли в вашем семейном узле каких-либо брюк? Надо же чем-то прикрыть мою срамоту.

—   Ч-черт! Ничего в жизни не пожалел бы, лишь бы из­бавиться от этих дурацких татуировок.

—   Это пустяк по сравнению с остальным. Вале можно сказать?

—   Куда тут денешься? Беги к ней, а то сюда заглянет.

    Троян вернулся к девушке.

—   Ты с кем разговаривал в лесу?

—   С «лосем». Он оказался стыдливым, стесняется голым пока­заться перед дамой. Развязывай свое приданое. Что из него можно приспособить под мужскую одежду?

—   Ты завел меня в дикое место и пугаешь.

—   Нет, Валя. Тут не до шуток. Надо выручить товарища, с ко­торого любовь сняла последнюю рубашку. Здесь прячется сослуживец Мотыльков, раздетый.

—   Ой! Кто раздел? ты рвался сюда. Что, заранее знал?..

—   Опасался, что он может влипнуть в историю, но такого ЧП не предвидел. Мы случайно наткнулись на него. Потом все узнаем. Сей­час надо чем-то прикрыть наготу человека.

—   Я страшная трусиха. Растерялась. Не знаю, что делать. Тут — бандиты? Нам угрожает нападение?

—   Нет.

    Валя развязала дрожащими руками узел.

—   Не представляю, что из моих вещей может подойти мужчине. Ах, да! Шофер удружил. Перед отъездом из Шумского госпиталя си­лой втиснул в мой багаж какой-то фрак. Говорил, что из него лег­ко сделать пиджак. Как на смех людям, подарил также кожаные тру­сы — мол, выйдут неплохие головки сапог.

Троян обрадовался:

—   Это ценнейшие находки! — схватил одежду и побежал к Мотылькову.

 

                        31

 

—   Ну, теперь сам черт не страшен.

—   И тебе в том числе?

—   А что я рыжий? Назло им шагаю на своих двоих.

—   Сомневаюсь, чтоб кто-то позавидовал твоей доле. Остается под вопросом, что хуже?

—   Хуже бесславной смерти ничего нет.

—   Бесславной — да. А разойтись на полюбовных началах с врагом? Позор! И я, конечно, виноват. Не доходчиво переубеждал. Много посеял слов на ветер.

—   Не казни себя, Петро, ты — добрый сеятель, а я…

    Осуждающий взгляд Трояна как бы подтолкнул Мотылькова. И тот ускорил шаги. Со злостью перемахнул через канаву. Увидев Ва­лю, остановился. Через мгновение встряхнулся. Лицо исказила кри­вая гримаса:

—   Не пугайтесь, Валечка. Правда, в такой одежде вы меня еще не видели. Погорел я, как швед под Полтавой. Не сочувствуйте и не жалейте.

—   Ничего страшного, — еле повернулся язык Вали от страха. — До города можно доехать. Знакомые не узнают, а чужим, какое дело.

    Троян произнес несерьезно, вынужденно:

—   Что ж, Гера, одет ты модно, по-западному. Здесь многие мужчины ходят в кожаных, засаленных шортах, а у тебя новые. Хо­рошо, что погода теплая.

                  Одесса 1946 год.

—   Выходит, время года как раз благоприятствует голому ще­голять по цивилизованному западу?

—   Тут фланируют среди бела дня и не такие, — пошутил Троян и серьезно добавил: — Нет, я не это имел в виду… После нашей ночной бесполезной беседы я не мог уснуть — горько на душе, му­чили недобрые предчувствия.

—   Виноват, Петро. Но теперь — баста! Я изгнал из себя беса, который мешал мне нормально жить. Выкручиваться нет смысла. Пусть и Валя знает. Вот, как все произошло…

    Они шли через поляну, в сторону Варшавского шоссе. Мотыльков с завистью смотрел на счастливую пару.

—   Не вняв твоему совету, Петро, я в тот же вечер побывал у Милославы. На выходе из ее дверей нос к носу встретился с парнем моего роста, одетого в какой-то полувоенный мундир. Встречный бесцеремонно смерил меня с головы до пят, буркнул: «До скорого свидания» и, как-то по-воровски, бесследно исчез. Я попытался бы­ло вернуться к девушке — мы с ней не закончили разговор о ее же­нихе, — но возле меня выросли из темноты два подозрительных типа. Я счел благоразумным направиться домой. Поскольку Милослава дала согласие уехать со мной куда угодно — при условии, что и я готов на то же, — мы оба начали собираться. Ты — к Вале, а я в тот же час — к Милославе и с ней — в Варшаву. Расчет был таков. В вос­кресенье вечером встретиться и обговорить все детали со знающим человеком — знакомым Милославы, — а в понедельник оформить наш брачный союз. Итак, утром чуть свет мы выехали в столицу на легковой машине «мерседес».

    В этом лесном массиве, на перекрестке дорог, нам преградили путь двое. Один из них был тот парень, который накануне, в две­рях Милославы пожелал мне скорого свидания. Очевидно, его имела в виду Милослава, когда отчаянно толкнула шофера в плечо:

—   Як бога кохам — Стась!.. Не останавливайтесь.

    Водитель возразил. Сослался на то, что удирать рискованно — неизвестные вооружены. Милослава истерически закричала. Потребо­вала увеличить скорость или вернуться назад. Думать было некогда. Узкое полотно дороги, глубокие кюветы не позволяли быстро раз­вернуться в обратный путь. Поэтому водитель шел на наивысшей скорости. Как только промелькнули мимо нас искаженные злобой ли­ца двух вооруженных, Милослава раньше времени начала торжество­вать:

—   Я знала, что Стась не решится стрелять по мне.

    Разговор прервали длинные автоматные очереди. Милослававскрикнула и потянулась через спинку сидения к моей шее — я си­дел впереди, рядом с шофером. И тут вскоре жестко загрохотало заднее колесо. Машина накренилась вправо. Затем остановилась — продырявлен пулями скат. Я впервые за всю жизнь при виде крови­ на этот раз женской — растерялся. И не оказал сопротивления бан­дитам. Один из них — высокий — сразу смазал по уху второго: «Ско­тина! Куда стрелял?»- и кинулся осматривать Милославу. Оба по­требовали от водителя быстро заменить пробитое колесо, а от ме­ня — раздеться, я стал протестовать.

—   Без скандалу, холера ясна! — крикнул высокий тип в полу­военной форме, с лицом, усеянным прыщами. Он приставил ствол автомата к моей груди: — Мне нужен офицерский мундир, чтоб не­медленно отвезти и сдать Милославу в военный госпиталь.

    Не успел я возразить, как бандит загнал патрон в патронник и гневно засопел. Мои мускулы напряглись до предела. Еще миг и я кинулся бы на врага. Воображение тут же нарисовало ве­роятный трагический конец неравной схватки. Заговорила логика: уцелел в бесчисленных кровавых боях, а под конец отдать себя на растерзание и глумление лесных грабителей — неразумно. Так шутить со смертью неинтересно. И — главное: надо было спасать Милославу. Ради ее жизни я решил поступиться гордостью.

    Когда стройный бандит, вчерашний мой «знакомец», облачил­ся в мое обмундирование, а я остался в одних трусах, второй тип — широкоплечий, с маленькой головой, небритый — с издевкой заметил:

—   Стась, слышь, у Милославы губа не дура, сто дьяблув. Пан офицер ростом такой, как ты, но званием выше, и, как мужчина, красивее тебя…

—   Не болтай! — резко оборвал прыщавый. — Быстрее перевязы­вай мою коханку. — И как бы участливо добавил: — Пан капитан, видно, пользуется среди женщин завидным успехом. Он найдет себе зазнобу, а я, холера, без Милославы жить не могу.

    Широкоплечий торопливо перевязывал. Тяжело охал и горестно покачивал головой.

    В это время со стороны Варшавы послышались моторы.

—   В просеку! Быстро. Там закончим перевязку, — скомандовал прыщавый.

    Шофер под угрозой оружия выполнил команду, «Мерседес» свер­нул в лес. Мы не проехали и трехсот метров, как днище зашуршало, застучало о кочки, пни. Оторвался глушитель. Послышался громкий рокот нашего мотора. Остановились на узкой лесной дороге. Широ­коплечий, закончив перевязку, просипел:

—   Двинем прямо. Эта дорога идет параллельно шоссе. Через два километра выведет на него. Правда, в одном месте можно засесть в болоте.

—   Знаю без тебя, растяпа. Я три дня назад легко проскочил,- отрубил старший, сел рядом с водителем и приказал: — Газ! — но тут, же спохватился: — Стоп! — Разглядывая на моем теле татуиров­ку, он противоречиво, тоном зависти и сочувствия гнусавил: — У пана богатая коллекция на коже всяких видов. Какие очарователь­ные девочки нарисованы! А мускулы — завидно. Не будь между нами Милославы, мы определенно подружились бы… Но пока, что вынужден оставить пана капитана в этом лесу до вечера. Когда солнце ми­нует вершину вон той сосны, — он указал автоматом на юго-запад, — мы вернемся сюда. Нех пан весь час смотрит на ту сосну и ожи­дает своего мундира. Честь!

    Шофер привязал оторванный глушитель к заднему бамперу. Мотор затрещал резче мотоцикла. Машина двинулась узким проселком.Я остался один.

    Рассказчик замолчал. С минуту шли, не разговаривая.

—   Внимание. Стойте!.. Слышите? В лесу — треск. Это они до сих пор не могут выбраться из трясины, — заволновался Мотыльков, показывая вглубь чащи.

    Все трое замерли на месте.

    До слуха долетали четкие потрескивания, натужное завывание перегретого мотора.

    Троян вспыхнул:

—   Гера, твое поведение непонятно. Вначале ты порол горяч­ку, а когда напялил на себя диковинный маскарад, успокоился. Начал подробно расписывать картины своего позора. Надо немед­ленно действовать, спасать…

—   … Милославу?

—   … Прежде всего, свою офицерскую честь.

—   У меня притупился интерес. Да и оружия нет,

—   Эх, друг ситный. Ненадолго у тебя хватает пороху. Беги к телефону! — показал Троян на крышу станционного здания, крас­невшую вдали просеки.

—   Хотя, отставить! Своим шутовским видом и безалаберными разговорами только людей рассмешишь. Я сам… Вы оставайтесь на этом месте. Изучайте лесные звуки.

    Не успела Валя возразить, как майор Троян перебежал шос­се и устремился к железнодорожному полустанку, который прятался за рощей.

    Вскоре дежурный танкового полка принял срочную телефонограмму: «На участке шоссе Варшава — Познань… Бандиты захватили на­шу машину «мерседес» №... Сейчас она засела в болоте лесного про­селка… Главарь — в форме капитана польской армии. Ведем наблюдение. Принимаем меры, чтоб не выпустить машину с бандитами на шоссе до вашего приезда… Майор Троян”.

    Дальнейшие события развернулись очень быстро.

    Навстречу майору бежал Мотыльков с тревожной вестью:

—   Рокот мотора удаляется. Они выбираются на главную дорогу. Бегом наперерез!

Без оружия игра со смертью кончится тем, что угодишь в ее лапы, — скривился Мотыльков. — Разве ты не дозвонился до комендатуры?

—   Не рассуждать!

    В этот момент Мотылькову почудилось, что перед ним не Троян, а разозленный Гридин.

    Затем Троян сказал по-обычному, спокойно:

—   Для большой оперативности сообщено в ближайший полк. Скоро сюда приедут танкисты.

—   В таком случае пускай «мерседес» выезжает себе на шоссе. Он приметный. Наши ребята сразу сцапают его.

—   Могут разминуться. Мы с тобою должны не позволить бандитам выбраться на простор. В случае если «мерседес» попытает­ся выйти на шоссе, ударим по нему. Я из ТТ продырявлю скаты и заодно главаря, а ты оглушишь дубиной широкоплечего, отберешь у него оружие. И таким образом, еще до прибытия танкистов час­тично реабилитируешь себя — вернешь свой пистолет, обмундиро­вание.

—   Гм. И ты никому не скажешь, что я немножко запятнал ее?

—   Действуй!

    «Ого! — удивился Мотыльков. — Берет еще круче, чем Саша и Костя…” — И в тоне привычного балагурства заметил вполголоса:

—   Значит, славы не будет. А я насобачился шутить со щербатой во имя славы.

—   Ни звука лишнего! Некогда. Я бегу наперехват. Ты за­верни к Вале. Прикажи ей сидеть на своем узле в канаве и не паниковать. Затем догонишь меня.

    Метров двести они бежали в одном направлении. Потом Мотыльков свернул тропинкой влево.

    Шум мотора стих. «Опять застряли. Подвязывают глушитель или ремонтируют покрышку», — терялся в догадках майор Троян.

    Напряженная тишина продолжалась минут двадцать.

    Прибежал взволнованный Мотыльков.

—   Петро, пожалей Валю — ни жива, ни мертва.

—   Пусть потерпит. Еще немножко. Боюсь, что твой «знакомец» отремонтировал глушитель и укатил.

—   Не может быть. Мы стоим сейчас на единственном месте выезда из лесу на шоссе. Тише… Что-то посапывает. Что за чудо? «Мерседес” приближается, с глушителем. Махни, Петро, на противоположную сторону шоссе — там безопаснее, — а я останусь здесь, в кустах.

—   Оттуда далековато. Не попаду в цель. Слышишь? Со сторо­ны Познани идет машина. Не беспокойся, бандиты с бухты-барахты не выедут на магистраль. Остановятся, чтобы осмотреться. Мы с тобою не обнаруживаем себя до тех пор, пока они не попытаются вырваться на простор.

    «Мерседес”, вопреки предположению, отчаянно вынырнул из лесу. И сразу чуть не угодил в кювет, избегая столкновения сгрузовиком, который прогромыхал на восток с железом в кузове. Майор Троян все же успел выстрелить два раза по скатам. Шофер легковой растерялся. Но не от выстрелов. Он врезался в кучу песка, прикрытого хворостом. Мотор заглох. Возле правого зад­него колеса дымилась дорожная пыль. Ее поднимала струя сжато­го воздуха, выходившая из пробитого пулей, ската.

    Не успела глянцевито-черная машина тронуться с места, как снова прозвучал выстрел. Бандитывскинули автоматы. Заднее ко­лесо с шипением застучало железным ободом на выбоинах дорожно­го полотна. Второе попадание из пистолета ускорило оседание резины колеса. Шофер подрулил к травянистой обочине. Затормо­зил. Вышел на дорогу и объявил:

—   Камера лопнула.

—   Заменить! — крикнули из машины.

    Водитель начал отвинчивать запасное колесо.

    Видимо, бандиты не услыхали первых двух выстрелов из-за грохота встречного грузовика, а третий приняли за звук лопнувшей шины. И все-таки старший из них с автоматом на изготовку сполз с переднего сидения на землю. Выждал минуту. Приподнял­ся. Обошел вокруг машины, тревожно озираясь по сторонам. Ос­тановился над головой шофера. С грубыми угрозами поторопил его. Тот завинчивал последнюю гайку.

    Перед Трояном встала дилемма: выстрелить в прыщавого — мала вероятность попадания, увеличилось расстояние; подползти ближе — высокая трава, листва кустарников зашелестит, раньше времени демаскируют. Еще минута колебания и враги могут улиз­нуть.

    И он принял решение.

    Тщательно прицелился главарю в живот. Нажал на спусковой крючок. Выстрел загремел, кажется, громче обычного.

    Произошло не то, что хотелось.

    Прыщавый, с криком отскочил от шофера. Новая шина с шипе­нием сдувала песок с обочины. Указывается, майор Троян не по­пал в намеченную цель, а продырявил второе колесо.

    И вдруг из дальних высоких кустов полетели в машину камни, один из них разбил ветровое стекло. Это Мотыльков не рискнул наброситься на своего «знакомца” с дубиной, а камнями отвле­кал внимание врагов от Трояна.

    И бандиты открыли автоматный огонь по кустарнику.

    Мотыльков отползал вглубь леса, а Троян,  воспользовав­шись суматохой, подполз кюветом к «мерседесу» на такое рас­стояние, что сумел четвертым выстрелом свалить широкоплечего и пятым — ранить в ногу прыщавого.

    Бандит метался. Подполз к убитому собрату, снял с него оружие, растянулся возле заднего правого колеса и стал бить то по кювету, то по кустам. Сменил позицию — отполз к радиа­тору машины. Спрятался за трупом широкоплечего, как за баррикадой. Отбросил прочь уже третий пустой магазин. Вскоре бан­дит убедился, что ему отвечал только кювет.

    Тем временем, к месту неравного поединка подъехала грузо­вая машина с танкистами в кузове.

    Прыщавый с опозданием обнаружил новую угрозу. Поднялся на четвереньки и, как раненая собака, поковылял к высоким кустам. Лег. Прочесал огнем те места, из которых ранее летели камни. Неожиданно вскочил и, сильно хромая на одну ногу, пустился к большим соснам. Но не добежал. Длинная очередь, выпущенная офи­цером с грузовика, срезала бандита.

    Стрельба стихла.

    К черному «мерседесу» двинулись пять танкистов. С грузови­ка их прикрывал офицер-водитель, прильнув к танковому пулемету.

    Навстречу поднялся из кювета насмерть перепуганный шофер. Трясущимся гаечным ключом в руке он показывал в том направле­нии, где затихли пистолетные выстрелы.

—   Там наш человек… Бандитам капут.

    В легковой, на спинке заднего сидения, шевельнулась голо­ва Милославы. Ее бледное лицо прильнуло к наполовину открытому боковому стеклу, с обломанными краями — следствие попадания пуль. Девушка с выражением глубокой признательности улыбнулась одними губами и еле слышно прошептала:

—   Прибыла помощь. Пять танкистов. Польские. Наш бронированный щит.

    В центре танкистской пятерки шагал поручик Брода.

    Плютоновый Валигура и рядовой Броневский бережно вынесли из кювета майора Трояна. Возле машины остановились, не опуская своей ноши на землю.

    К широкому лбу Трояна прилипла мокрая прядь волос. Его ру­ки беспомощно свисали, пальцы чуть-чуть касались травы — майор будто старался достать выпавшую из левого кармана мундира свою записную книжечку. Плютоновый Дзятко быстро поднял ее и отдал поручику Чекальскому.

—   Да. Маленький, тоненький, а счастливый блокнотик. Сыграл роль надежного щитка, — разбирал он рваные, окровавленные листики. — Наполовину пробит, изуродован пулей. Кровь-то откуда?

—   Он опустился на колено возле майора. Приблизился ухом к гру­ди. С минуту слушал. Осматривал разорванные пулями левый погон, ткань мундира, сгустки крови в волосах. Осторожно вложил блок­нот на прежнее место — в простреленный левый карман. В заклю­чение приказал: — Немедленно перевязать!

    Из лесного проселка показался Мотыльков. Он ковылял, при­седая на забинтованную у колена ногу. Его поддерживала Валя.

    Милослава с усилием высунулась из полуоткрытого, разбито­го окошка «мерседеса». Ее округленные глаза впились с отчаян­ным испугом в ярко освещенное солнцем лицо Трояна, в кровопод­теки на щеке, на лбу.

    Валя сдержанно всхлипнула. Заглушил рыдание резкий, как в агонии вскрик:

—   Милый троянек!.. Неужели увял?! Ой!.. — Обессиленная го­лова Милославы опустилась на острые края разбитого стекла.

—   Почему майора Трояна положили на фанерный щит? — нарушил тягостную паузу поручик Чекальский.

—   Перенести его в кузов машины, на танковый брезент. Наш боевой товарищ возвращается с поля боя не на щите, а со щитом, — значительно посмотрел он на левый нагрудный карман мундира Трояна, из которого торчал блокнотик.

    На щите вернуться — быть побежденным. Со щитом вернуться —быть победителем.