КНИГА «ОГНЕННЫЙ УЗЕЛ», изданная в 1984 году издательством «Маяк» г. Одесса .

ББК 84Р7

К14

    Казачинский М. Д.

 К14 Огненный узел: Повесть. — Одесса: Ма­як, 1984. — 168 с.

В повести ветерана Великой Отечественной войны рассказывается о событиях, происходивших на Волховском фронте осенью и зимой 1941—1942 годов. Герои произведения — рядовые воины, молодые командиры, политработники танкового подразделения, которые дер­жат суровый экзамен на стойкость и мужество, верность патриотическому долгу.

  4702010200-008                      ББК 84Р7

К—————47.84                      Р2

  М217(04)-84

Рецензенты: М.И.Ильяш, И.М.Неверов

Художник О.А.Литвинов

Михаил Данилович Казачинский

ОГНЕННЫЙ УЗЕЛ

Повесть

Редактор Е.С. Гурвич-Перева. Художественный редактор А.М.Карпушкин. Технический редактор Т.Н.Молчанова. Корректоры Н.И.Крылова, Л.И.Тимощук.

Информ. бланк № 1536

Сдано в набор 24.10.83. Подписано к печати 12.01.84. БР 03083. Формат 70Х90 1/32. Бумага типографская № 1. Гарнитура лите­ратурная. Печать высокая. Усл-печ. л. 6,14. Усл. кр. отт. 0,14. Уч.-изд. л. 6,48.

Тираж 15 000. Зак. № 2682. Цена 55 к.

Издательство«Маяк»,270001,Одесса-1,ул. Жуковского,14.

Одесская книжная фабрика РПО «Полиграфкнига», 270008. Одесса-8, ул. Дзержинского, 24.

                          С Издательство «Маяк», 1984

С О Д Е Р Ж А Н И Е    1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15

                                         16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27

Г Л А В А 1.

В предрассветных сумерках густая, местами вытоптанная трава, кое-где уже затянутая тончайшей сетью паутины с застывшими в ней каплями росы, казалась синеватой. Совсем еще свежая зелень, и не скажешь, что на пороге осень. На юге, откуда был родом Гридин, к концу лета трава выгорала, становилась желтой, колю­чей.

Он прибавил шаг, минуя переднюю линейку, подошел к пирамиде с оружием. Рядом стояли ящики с боеприпасами, притовогазами. Осмотрев хозяйство роты, Гридин принялся очищать от травы и листьев водосточные канавки возле па­латок. Конечно же, второй дневальный этим не занимался.

До подъема оставалось еще пятнадцать минут, когда Гридин закончил работу. Стало уже сов­сем светло. От лесного массива веяло прохладой, сыростью, ароматом хвои, ржаной соломы с при­месью чего-то горелого. Из заросшего кустарни­ком оврага, где была полевая кухня, поднимался темно-пепельный дым и стлался по зеленому лугу.

В тишине неожиданно резко прозвучал сигнал побудки. Первым из палатки выскочил Петр Троян.

—   Костя! С добрым утром!— воскликнул он радостно, будто не видел своего друга детства целую вечность.

Гридин кивнул и сдержанно улыбнулся. Петр Троян не менялся: всегда веселый, жизнерадост­ный, немножко восторженный. Таким Гридин помнил его и по той, совсем, казалось бы, недав­ней мирной жизни, когда вместе учились и рабо­тали, таким же энергичным, уверенным в себе был он и в первые дни войны, которая началась для них на Западном Буге.

—               Неужели ты дневалил без шинели? — уко­ризненно спросил Троян. Круглое, добродушное лицо его стало озабоченным.— Ведь по ночам уже холодно.

—               Закаляюсь, Петро. Всякое еще нам пред­стоит, война…— очень серьезно ответил Гридин.

—               Это-то верно. Только бы скорей кончилось наше ожидание.

Издали послышались слова команды. Троян шагнул на тропинку. За ним последовал Гридин, на ходу поправляя гимнастерку, пилотку.

У рядового Трояна форма была в полном по­рядке. Выцветшая гимнастерка выстирана, тща­тельно заштопана на локтях, до блеска начищены танковые эмблемы на петлицах, аккуратно сма­заны сапоги. Вот он шагает вдоль строя ровной, энергичной походкой. Настоящий солдат, расто­ропный, подтянутый. Недаром ему поручено исполнять обязанности командира отделения.

После физзарядки бойцы длинной цепочкой направились к речке. Каблуки застучали по скри­пучему, шаткому настилу. Длинные сосновые доски прогибались до самой воды.

—               Реже! Двигаться не в ногу!— скомандовал старшина.

Остановились у речной излучины. Гридину казалось, будто речушка чуть-чуть дымилась. Тихая, тыловая идиллическая Клязьма. Они прибыли в этот задумчиво-спокойный лес с пы­лающего Днепра после спешной переброски тан­ковых экипажей. Здесь должны получить новую боевую технику.

Бойцы занялись физподготовкой: ходили по буму, подтягивались на перекладине. Троян и сам Гридин разъясняли: танкисту нужна закалка, тренировка, броня не терпит дряблых мускулов…

Они надеялись тотчас же сесть за рычаги тан­ков, да вот уже третьи сутки приходится «отды­хать» здесь, в тыловом лагере, в ожидании тех­ники, в то время как враг рвется к Москве, яро­стно наступает по всему фронту.

Внешне такие разные — суровый, подтянутый Гридин и добродушный, веселый Троян — отлич­но ладили и были преданны друг другу. И не только потому, что дружили с детства, что оба поступили в институт, вместе ходили подрабаты­вать грузчиками, когда стипендии не хватало, од­новременно были призваны в армию. Оба они восхищались — Троян темпераментнее, Гридин более сдержанно — одними и теми же героями прочитанных книг, просмотренных кинофильмов, И насчет будущей военной специальности реши­ли категорически: станем танкистами, и попроси­лись в военкомате в бронетанковые войска. Пред­седатель призывной комиссии удовлетворил про­сьбу друзей.

А потом был отъезд из Одессы. Толпы прово­жающих, резкий гудок паровоза. Длинный эшелон постепенно набирал скорость… Промелькнул Третий Водопроводный переулок со стройными рядами акаций. В вагон пахнуло запахом ванили…

—               Наша, Костя, сладкая фабрика.— Троян тронул товарища за плечо.

Летом сорокового года будущий филолог Петр Троян и он, Гридин, студент института инжене­ров морского флота, грузили на фабрике ящики с конфетами. Там Гридин и познакомился с На­дей, которая работала санитаркой в медпункте фабрики и училась в медицинском училище. На­значил свидание, но идти в общежитие в первый раз один не решился и позвал с собой Трояна.

Друзья надраили до блеска полуботинки и от­правились на встречу. Троян был влюблен в свою соученицу по школе Веру и никакие другие де­вушки его не интересовали, однако он пошел с Костей, потому что ни в чем не мог отказать другу.

Надя встретила друзей так, словно давно была с ними знакома, шутила, смеялась. Напоила их чаем с домашним вареньем. Потом втроем они долго гуляли в парке.

В сентябре, когда начались занятия в институ­те и Гридин уволился с фабрики, они продол­жали видеться так же часто. Из всех звуковых сигналов, которые раздавались вечером в городе, самым музыкальным казался ему гудок конди­терской фабрики. И он спешил к проходной, что­бы встретить Надю…

Каким далеким кажется теперь все это — род­ной город, занятия в институте, вечерние свида­ния. Сейчас они фронтовики, опаленные первыми жестокими боями с врагом, уже испытавшие не только горечь первых поражений, но и почувство­вавшие уверенность в том, что врага можно-по­беждать и он будет побежден.

 Г Л А В А 2.

— Гляжу я на речку, а она поблескивает, как полоска моря, когда на корабле подхо­дишь к Одессе. Вдали, на возвышенности, видны крыши строений, силуэты деревьев в прозрачной дымке. Помнишь, Костя? — мечтательно говорил Троян, сидя на песчаном бруствере окопа.

—   Вот и запиши в свой дневник,— рассеянно отозвался Гридин, сидевший рядом на траве. Он был занят сочинением письма.

Дописав последние строки и сложив листок, аккуратно заклеил конверт. В письме к Наде он объяснял, как получилось, что они с Петром уеха­ли в армию, ни с кем не простившись. Ему, Гридину, тогда казалось, что надо пощадить маму. Пожилой женщине пришлось бы ехать в Одессу две сотни километров в переполненном людьми поезде. Но главное — она дважды провожала от­ца на фронт: в первую мировую войну и в граж­данскую, с которой он вернулся искалеченным и потом двух лет не прожил. Легко ли было бы матери провожать сына… Они так и решили с Петей Трояном: написать родным уже из воин­ской части и прислать фотокарточки.

Надю разыскать не удалось, ее взяли куда-то на краткосрочные курсы переподготовки. А те­перь, когда враг уже под Одессой, письмо вряд ли попадет к ней. Повсюду идут бои…

Война увела его далеко от родных мест. После переформирования танковых подразделений им предстояло участвовать в атаке на врага, рвавше­гося к Киеву. Из-за потерь не хватало командно­го состава. Его, Гридина, исполнявшего обязан­ности командира танкового экипажа, вызвали в штаб.

—   Вы — коммунист, — сказал комиссар час­ти.— Имеете опыт приграничных боев в экипажетанка и бронеавтомобиля… Назначаетесь поли­тическим руководителем сводной танковой роты.

И вот Гридин — аккуратно подстриженный, в начищенных яловых сапогах и тщательно высти­ранной гимнастерке — появился перед танкиста­ми. Глядя снизу вверх, выслушал рапорт высоко­го бравого старшины Кирьякова: «…Личный со­став собран для беседы». И… растерялся под критическими взглядами знакомых и незнакомых фронтовиков. Все они, в воинских званиях рав­ных ему, а некоторые и рангом выше, вдруг стали подчиненными. Но старшина-сверхсрочник Кирьяков, очевидно, все понял, ободряюще улыбнулся и дружески кивнул: начинай, мол, все будет в по­рядке… Он, Гридин, тогда с благодарностью по­думал о старшине, который как будто угадал его мысли: агитировать в такой тяжелой обстановке фронтовиков надо и внешним видом, и делом. И молодой политрук стал пересказывать статью из газеты. Потом уже от себя произнес:

—   Так что замысел у врага есть, ведет он его сейчас на Киев… — и, едва сдерживая гнев, доба­вил: — Но скоро мы преградим ему дорогу…

Да, многое произошло за эти несколько меся­цев. Но об этом никому не напишешь, даже не расскажешь. Самому во всем разбираться надо. Правильно ли поступаешь в критических ситуа­циях,— ведь командование послало тебя полит­работником, надеется на тебя. Нужно быть гото­вым ко всяким неожиданностям в настроениях людей, связанным с тяжелой обстановкой на фронте… Вот и думай теперь, и размышляй, как бы разобраться в каждом человеке, понять его, суметь вовремя сказать нужное слово. Скорей бы прислали технику, чтобы опять сесть за привыч­ные рычаги танка…

—   … А левая прямая улица похожа на нашу Садовую,— продолжал фантазировать Троян.— Ты слышишь, Костя?

За спиной зашуршали, захрустели стебли бурьяна. Перед окопом на песке возникли длин­ные тени. Послышался насмешливый голос Алек­сандра Самохина:

—               О какой Садовой улице идет речь?

С ним было еще трое танкистов. Все они учи­лись в полковой школе с Гридиным и Трояном и вместе получили боевое крещение в пригранич­ных боях.

—               Петро воображает, что за Клязьмой видны родные места.

Бойцы расположились полукругом на склоне холма, изрытого учебными траншеями.

Сильный, ладно сбитый крепыш Иван Мотор­ный не спеша пригладил черные волосы, посмот­рел из-под ладони на дорогу, которая вела в го­род.

—               Верно. И я вижу. Вон машина подняла пыль, точно такую, как в нашем Краснодаре…

—               Ну, а я, например, ничего похожего на свой Орел не вижу,— прервал его Самохин, подсажи­ваясь к Гридину.— Что же это наш боевой стар­шина Кирьяков с техникой так задерживается?

—               Посадили бы нас на машины да двинули бы опять к Днепру, чтоб дать жару этой погани, — сказал Троян.

—               Куда пошлют нас, никому неведомо, — про­изнес Моторный.— И от старшины Кирьякова ничего не зависит. Он ведь не командование. В составе группы поехал.

—   Вот спасибо, Иван, все нам разъяснил, — иронически вставил Самохин. — Если бы ты нам пояснил еще одно обстоятельство…

Сидевший рядом Мотыльков неожиданно про­бормотал с притворным безразличием:

—               Пойду похожу…— застегивая на широкой, расписанной затейливой татуировкой груди гим­настерку, поднялся.

Но Самохин положил ему руку на плечо и, ка­залось, без особого труда удержал на месте.

—               Посиди, посиди. Отдохни немного.— Само­хин повернулся к Гридину. Он потому и сел ря­дом, что рассчитывал на его поддержку в пред­стоящем разговоре.

Мотыльков с деланной озабоченностью потя­нул рукав гимнастерки, из-под которого виднелся хвост русалки, наколотой на руке, и застегнул на манжете пуговицу.

Чапурин, дремавший в стороне, приоткрыл глаза и внимательно взглянул на Самохина.

—               Мне вчера выпала милицейская работен­ка, — обращаясь уже к Гридину, продолжал Са­мохин. — Сразу после объявления в лагере «лич­ного времени» ротный направил патрулировать вдоль берегов Клязьмы. И вот —самовольщики! Всех троих привел. — Его осуждающий взгляд остановился поочередно на Чапурине, Мотылькове и Моторном.

Гридин обернулся к ним, заговорил шутливо:

—               Что, потянуло Федота и Геру на поиски острых ощущений, ясно. Но ты, Иван, серьезный, спокойный человек…

—               Наверное, решил оправдать свою фами­лию, — поясняюще вставил Троян.

—               Подожди ты, профессор-лингвист,— оста­новил друга Гридин.

—               Моя фамилия совсем другого корня,— оби­женно возразил Иван. — Я люблю моторы, тех­нику всякую…

—               Не об этом тебя спрашивают! — разозлился Самохин. — Объясни, почему ушел в явную само­волку?

—               Какая еще самоволка?! — изумился Мотор­ный. — Я просто хотел разведать маршрут к же­лезнодорожной платформе.

Троян старался унять перепалку:

—               Каждый смотрит со своей колокольни. Хлопцы не намеренно искали чэпэ. И вообще ни­чего не случилось.

—               Ничего не случилось потому, что я поме­шал,— не сдавался Самохин.

—               Тут спорить не о чем,— строго сказал Гри­дин.— И я уверен, что каждый сделает для себя вывод.

—               Костя, ты уже по партийной линии инфор­мирован. Сделай сообщение,— попросил Само­хин.

—               С нами, бывшими командирами боевых машин, новый ротный советовался насчет форми­рования танковых экипажей для тридцатьчетве­рок, которые вот-вот прибудут. Наметили так: в экипаж командира роты — Самохина, Чапурина и Мотылькова, в боевую четверку старшины Кирьякова — меня, Трояна и Моторного.

Танкисты обрадовались:

—               Это же как нельзя лучше!

—               По существу сохраняются фронтовые эки­пажи.

—               Наши тройки хорошо сработались на ста­рых легких машинах, теперь споются и четверки на средних…

—               Ротный говорил,— добавил Гридин,— что мы, бывшие курсанты, хоть и не успевшие закон­чить полковую школу, всегда должны быть при­мером дисциплинированности для новобранцев. И предупредил: у кого не хватит терпения до­ждаться боевых машин, тот будет отправлен в пехоту, с первым эшелоном на фронт.

—               Нашел чем пугать пуганых!— неожиданно взвился Чапурин.— Могу и в матушку-пехоту… Эх, дорваться бы!

—               И что ты за человек, Федот. Возьми себя в руки,— нахмурился Самохин.— Малейшее ослабление дисциплины — и в тебя какой-то черт вселяется.

—               А вы заметили, ребята,— Троян старался перевести разговор на другую тему,— что этот городок Владимир чем-то напоминает Владимир-Волынский, где мы стояли на учениях перед вой­ной? Даже соборы у них одинаковые.

—               Да, Владимир — тоже древний город, хотя чуть моложе того, приграничного,— ответил Гридин. — Посмотрите, среди зелени высятся кре­постные стены, башни, темнеют бойницы, непри­ступные укрепления… Князь Всеволод и его последователи не искали мастеров в чужих краях. Русские люди своими руками соорудили эти кре­постные стены, торжественные арки, городские ворота: золотые, серебряные, медные,— расска­зывал Гридин.— Да, друзья, перед нами памят­ники старины. И как это здорово: мы формиру­емся у стен Владимира-Суздальского для того, чтобы вернуться к Владимиру-Волынскому и освободить его.

В это время в вышине послышался нарастаю­щий гул.

—               Симфония…— нараспев произнес Самохин и показал вверх.

В осеннем небе, кое-где подернутом тучками, два истребителя с пронзительным завыванием выполняли фигуры высшего пилотажа. Второезвено шло низко над рощей. Вдали, за картофель­ным полем, над облаками пыли, поднятыми дви­гавшимися танками, парил У-2. А к шоссе, за рекой, тянулись две колонны войск.

—               Боевая учеба…— сказал Троян.— Новень­кие, только что сформированные части выходят на шоссе Энтузиастов.

—               К Москве… вероятно, — негромко произнес Гридин.

—               Эх, душа горит! — воскликнул Чапурин, уда­рив себя кулаком в грудь.— Надоело бездейство­вать! Скорее бы давали танки!..

 

Г Л А В А 3.

С утра повсюду слышался гул, словно приближался грозный горный обвал.Улицами города двигались мотомеханизиро­ванные колонны. От рокота моторов, лязга гусе­ниц сотрясалась земля, звенели оконные стекла. В воздухе кружили осенние листья, устилая жел­тым ковром путь танкистов на запад. Гранитный, отшлифованный веками булыжник искрился под стальными гусеницами, выдерживая невиданное

множество машин.

Впереди танков катил бронированный автомо­биль БА-20. Обтекаемой формы башня с пушкой и пулеметом устремлена вперед. Сотни горожан — на тротуарах, балконах, из открытых окон при­ветствовали танкистов. Бронеразведчик, миновав несколько переулков и развилок, легко выскочил на широкую улицу. Из полуоткрытого люка вы­глядывал Гридин — в черном танкошлеме и темно-синем комбинезоне.

—               Ваня, нет зрительной связи с главными си­лами. Тише ход.

Моторный уменьшил скорость.

Гридин прощальным взглядом окинул древний мужественный город… «Прощай! И напутствуй нас на ратные подвиги…»

Гридин задумался о том, почему произошло срочное перераспределение людей в экипажах. Самохин и Чапурин теперь назначены в легкий танк Т-60. Троян и Мотыльков — радистами-пулеметчиками на тридцатьчетверках. Старшина Кирьяков, намечавшийся командиром средней ма­шины, пока еще задерживался на заводе. А он, Гридин, не успев осмотреться на командирском сиденье Т-34, получил новый приказ представи­теля штаба: «Идете на повышение…» и, направ­ляясь к колесной бронированной машине, недо­умевал: разве переход из новейшего мощного Т-34 в устаревший бронированный автомобиль БА-20 с ограниченной проходимостью является повышением?

…Колонна остановилась у развилки улиц, эки­пажи побежали на построение.

На импровизированную трибуну — груженный военным имуществом автомобиль — взобрался сухощавый немолодой человек в выцветшей спе­цовке.

Зажав в кулаке кожаную кепку, волнуясь, он горячо начал:

—               Предки наши верно говорили: поднявший меч от меча и погибнет! На том стояла и стоять будет земля русская!

Ветер шевелил его седые волосы. Сделав паузу, он энергично взмахнул кулаком:

—               Бейте оккупантов! Не давайте им передыш­ки. Вам вручили новые танки. И мы, рабочие, бу­дем трудиться денно и нощно во имя Родины. Разбейте наголову врага и возвращайтесь с побе­дой!

Он поднял вверх древко, которое держал в ру­ке и на ветру заполыхал алый шелк.

—               Рабочие и партком поручили мне передать вам красное знамя, — торжественно произнес ора­тор. — Верим, что вы с честью и доблестью про­несете его через все бои и сражения, вплоть до окончательного разгрома фашистов.

В наступившей тишине как клятва прозвучали слова командира машины Гридина:

—               Не выпустим из рук оружие, рычагов управления, пока не добьемся победы!

Он принял знамя и, крепко стиснув древко, сказал:

—               Смерть немецким оккупантам!..

 

Бронеавтомобиль затормозил у поворота на шоссе. Гридин оглянулся — на пятки наступала танковая колонна. Из башни маленького Т-60 поднялся хмурый Самохин — все еще не свыкся с тем, что попал не на тридцатьчетверку, а на легкий танк. Заверение представителя завода в том, что это новая, более усовершенствованная модель, мало успокаивало. Дальше, на тридцать­четверке, возился с антенной Троян.

Гридин прислушался и, приняв сигнал коман­дира роты, распорядился:

—               Водитель, заводи!   

Бронеавтомобиль тронулся с места. Птицы — благовестницы, украшавшие старинные здания, позолоченные солнечными лучами, поплыли на­зад. Танковая колонна с грозным рокотом на­правилась к месту погрузки.

 

Г Л А В А 4.

А Воинский эшелон мчался днем и ночью.

Мощный паровоз, с ревом рассекая утрен­нюю зарю, вечерние сумерки и ночную темень, проносился мимо больших и малых станций. Казалось, тяжеловесный состав так и не остановится, пока не достигнет цели.

А в подразделениях новой танковой бригады уже в пути, после двухнедельного срока пребы­вания в лагере, уточнялись списки коммунистов, комсомольцев, заканчивалось создание партий­ных и комсомольских организаций.

В вагон разведывательной роты бригады за­шел полковой комиссар Кузнецов — невысоко­го роста, с мягкими чертами открытого лица.

—               Ну как, разведчики, готовитесь к встрече с противником? — спросил он, усаживаясь рядом с красноармейцами.

Бойцы не раз видели комиссара бригады во время формирования, слышали хорошие отзывы о нем и не удивлялись тому, что комбриг назы­вал его не иначе, как Александр Логинович.

Комсоставское обмундирование — по четыре рубиновых «шпалы» и золотистые эмблемы тан­ков на петлицах — требовало строгого соблюде­ния подчиненными правил субординации. Но в то же время приветливое выражение больших ясных глаз как бы сводило на нет разницу в служебном положении командира и рядовых.

Гридин случайно оказался рядом с полковым комиссаром и, наверное, потому отозвался пер­вым:

—               Все-таки интересно было бы знать, на ка­кой местности будем действовать: в степях, сре­ди болот или в лесах?

—               Узнаете… В свое время. А пока что при­поминайте все, чему вас учили: как на любой местности обнаруживать врага, окружать его и уничтожать, — ответил Кузнецов и, помолчав, добавил. — Не оторваться от этих чудесных осенних красок. Будто не увядает природа, а еще пышнее расцветает. — Он смотрел в открытую дверь вагона.

Как у нас, в Белоруссии, — подал голос здоровяк Аглушевич. Прислонившись к дверно­му косяку, он старался не закрывать собой лес­ной пейзаж. — Грибные места… По обочинам проселка обычно золотистые лисички, а дальше наверняка пробиваются белые…

—               Не пройдите и мимо орешника, — шутли­во поддержал его полковой комиссар. — Как за­ноет спина за грибочками нагибаться, так при­нимайтесь за орехи.

—               Мы сено косили прошлым летом в таком же перелеске. А что там теперь?.. Подумать страш­но,— тихо произнес помрачневший Аглушевич.

—               И не только там,— ответил ему Кузнецов.

На какое-то мгновение воцарилась гнетущая

тишина.

—               У вас еще не создана комсомольская орга­низация,— после паузы снова заговорил Куз­нецов и попросил у старшины ротный список.

Ознакомившись с ним, обратился к Гридину:

—               Как вы смотрите на то, чтобы возглавить комсомольскую организацию разведчиков?

—               Я был секретарем в школе и в институте. Но в боевой обстановке… Не уверен…— Гридин смущенно умолк, не решаясь сказать, что тя­нет его к тому же в танковую роту, к друзьям, к Петру Трояну — воевал с ним в одном экипа­же…

Однако комиссар Кузнецов без труда догадал­ся о том, чего не сказал Гридин. За время формирования бригады он успел узнать уже многих. Но интересы дела требовали укрепления бри­гадной разведки людьми, уже понюхавшими по­роху.

—               Вы молодой коммунист, — заговорил Куз­нецов.— Уже воевали, действовали в разведке. Убежден, что поможете необстрелянным бойцам и знаниями, и, прежде всего, личным примером… Да и с земляком своим будете воевать бок о бок,— добавил Кузнецов лукаво.

На ближайшей же остановке по распоряжению штаба бригады произошли небольшие переме­щения. Разведроту усилили пятью комсомольца­ми, а в экипаже Гридина появился башенный стрелок Троян.

Эшелон продолжал движение на север. Поза­ди остались Ярославль, Вологда, Тихвин… Ве­чером эшелон остановился на несколько минут.

—               Взгляни, Костя, в окно. «Валя»! — объя­вил Троян.

—               Название обычного разъезда,— спокойно отозвался Гридин.

—               Сухарь, неужели не чувствуешь, сколько поэзии в девичьем имени?

Неожиданно разговор заглушили продолжи­тельные очереди зенитных пулеметов. Им ярост­но вторили пушки. За первым звеном «мессершмиттов» шло второе, третье. Эшелон упорно отражал воздушные атаки противника.

Первое нападение вражеских самолетов не при­чинило особого ущерба. Они продолжали дви­гаться со всеувеличивающейся скоростью. Но вскоре в придорожном березняке стали рваться тяжелые авиабомбы. В вагонах сыпались стекла, звенели осколки. По крыше ударяли корневища вывороченных деревьев, комья земли…

Темной ночью, когда близились к концу тре­тьи сутки пути, неожиданно заскрежетали тормоза, лязгнули буфера и вагоны с людьми, платфор­мы с машинами замерли. Ни звука, ни огонька.

—               Волховстрой. Приехали!— услыхали тан­кисты голос железнодорожника, фигура которо­го едва виднелась в дождливой мгле.

 

Г Л А В А 5.

В туманном рассвете дождь словно оплакивал разрушения. Боевые машины вытя­нулись вдоль изломанного забора, в конце ко­торого приткнулся разбитый трактор. Приглу­шенно гудели моторы. Слышались негромкие го­лоса.

Итак, они на западном берегу Волхова…

Гридин ушел по вызову командира роты, а Троян вылез по пояс из люка, осмотрелся. Сле­ва чернели огромные воронки. Валялись выво­роченные с корнями деревья. Возле электро­станции, о которой Троян столько слышал, не уцелело ни одной высоковольтной линии.

За спиной Трояна возился Моторный — осма­тривал приборы, проверял надежность крепле­ний. Потом склонился над двигателем. Скрипе­ла зажимаемая гайка, звякал ключ.

—               Вот так. Теперь ты, милая, не отвинтишь­ся,— негромко говорил Моторный.— Ну, ты, я знаю, меня не подведешь.— Защелка прерыва­теля-распределителя издала резкий звук.— Вот это порядок. Надежно зажала. Не выскочишь на ухабах.

Троян, привыкший к тому, что Моторный раз­говаривает с механизмами, как с живыми сущест­вами, запрокинув голову, рассматривал водона­порную башню.

Гридин, выскочив из-за встречного грузови­ка, сразу же распорядился:

—               Сбегай, Петро, вон к тем окраинным ба­ракам и разведай, в каком состоянии выездная дорога.

Моторный устроился между колесами, начал проверять рулевые тяги, рессоры, задний мост. Троян спрыгнул на обломки крашеных досок и направился к разрушенным строениям.

Вся улица была запружена транспортом, людь­ми — гражданскими и военными. Они двига­лись в двух направлениях. Хрустел мокрый гра­вий, прерывисто и натужно урчали грузовики, выбираясь из глубоких колдобин.

Крышу окраинного домика, очевидно, снесло взрывом авиабомбы, и она придавила к земле несколько молодых фруктовых деревьев. Рядом белел расщепленный осколком придорожный столб с указателем. Троян наклонился и с тру­дом прочитал поврежденную снарядом надпись: «Ленинград — 124 км». Проверив полотно доро­ги, он вернулся к машине. Моторный ворчал что-то, стирая тряпкой с брони грязевые разводы.

—               Оставь, Иван, потом будешь красоту на­водить,— посоветовал Троян.— Запомни: раз­ведчик берет не блеском, а маскировкой.

—               Машина всегда должна быть в порядке,— возразил Моторный.

Гридин, раскрыв на крыле броневика свой планшет, подозвал экипаж:

—               Посмотрите, вот только что полученная схе­ма маршрута к фронту.

Все трое впились глазами в цепочку кружков, соединенных прямыми линиями.

—               Наш передовой отряд должен пройти при­мерно треть пути, обозначенного на этом дорож­ном указателе, разбить врага и встретиться с ле­нинградскими войсками. Запомните названия де­ревень,— и Гридин вручил Моторному лист бу­маги со схемой маршрута.

Троян доложил, что из Волховстроя выводит единственная разбитая дорога.

Неподалеку пожилой железнодорожник кри­чал трактористам и колхозным ездовым, сбив­шимся возле станции, чтобы они побыстрее от­правлялись на восток, к переправе через Волхов.

Моторный подошел к старику и спросил:

—               Папаша, нельзя ли рвануть отсюда к фрон­ту в объезд? Или с наступлением дня сутолока рассеется?

—               Объезда, сынок, нет. Вчера тут еще не такое было — ад кромешный, да и только. Ты оттирай в сторонку эту неорганизованную эва­куацию и выезжай, иначе, неровен час, он опять налетит…

И как бы в подтверждение его слов яростно застучали зенитки.

Среди лохматых туч мелькали черные кресто­образные силуэты. Фашистские самолеты трой­ками шли на восток. Вдруг земля будто дрогну­ла, закачалась. Люди бросились искать спасения на огородах, в канавах и развалинах.

—               Это «хейнкеля» бомбят мост через Вол­хов,— прокричал капитан, промчавшийся мимо на подножке грузовика.

—               Немец с утра норовит разбомбить ГЭС, мост или алюминиевый завод, а бухает по воде и болоту,— сорванным голосом пояснял старый железнодорожник.— А опосля непременно при­мется за шоссе. Эй, землячки, чей это трактор поперек путей? Уберите, иначе танкисты блин из него сделают.

Горели машины, придорожные строения. Ото­всюду слышались крики и стоны раненых. Гро­хот медленно утихал, отходил вдоль дороги на запад.

Постепенно небо посветлело, и вскоре танки­сты услышали команду: «К машинам!»

Разведывательная рота выступила первой. Водители осторожно объезжали разбитые и го­рящие грузовики, подводы, чуть ли не вслепую пересекали дымовую завесу. Машины садились днищем на смешанный с торфообразной кашей гравий.

Во второй половине дня разведчики, наконец, вырвались на относительно ровное полотно до­роги и увеличили скорость.

Гридин высунулся из башни и наблюдал за движением колонны. Рядом с ними лихо вел перегруженный мотоцикл красноармеец Терно­вой. Его, худого, с длинной шеей и озорным, мальчишеским выражением лица. Гридин при­метил еще, когда тот дежурил с пулеметом на крыше вагона, потом на разгрузке эшелона. Там Терновой не мог завести мотор. Горячился, стремился подавить в себе растерянность и на­конец, вымученно улыбаясь, крикнул бойцам: «Безлошадные, ко мне! Налетай! С ветерком прокачу аж до Берлина!» Бойцы на руках снесли мотоцикл с платформы.

Теперь Терновой вел мотоцикл, виртуозно маневрируя на разбитом шоссе. Легкая трех­колесная машина везла на себе шесть человек. «Больше, чем экипаж тяжелого танка», — хва­стал мотоциклист.

За ними следовал бронеавтомобиль. Из люка выглядывал башенный стрелок, светловолосый Аглушевич. Колонна разведроты обгоняла пе­ших стрелков, строи которых растянулся на не­сколько километров.

Из-за туч выглянуло солнце, и засверкали зеркальца дождевых луж. Нарядной стала тем­ная хвоя лесов, что перемежались с желтыми квадратами колхозных полей. За поворотом, по­среди зеленых крон показались серые крыши.

На окраине деревни улица была загроможде­на рухнувшими телеграфными столбами, разва­линами длинного сарая. На уцелевшей стене разрушенного снарядом жилого дома косо висел осколок зеркала. Через разбитую деревню при­шлось пробираться долго. Потом зачастили не­большие населенные пункты.

—               Кипу, Гнори, Ратницы, Валдома, Рындела, Бойбокало, Шум, Войпола и вот Сирокасска,— перечислял Иван Моторный по памяти.— Отку­да такие названия?

Троян счел своим долгом пояснить:

—               Предки местных умельцев не только строи­ли, но умели и защищать свои селенья от врага. Вот тебе и Ратницы… А Шум? — продолжал он фантазировать.— Возможно, отсюда услышали шум приближавшегося войска. А может, на этом перекрестке дорог и в прежние времена было немало шума.

В Сирокасске шоссе круто сворачивало вправо и сбегало вниз, к ручью. Через мостик войска пропускал регулировщик. За ручьем машины натужно взвывали, преодолевая подъем.

В наступивших сумерках виднелись поваленные плетни на обочинах. Бронеавтомобиль забуксо­вал в неглубокой, но скользкой воронке.

—               На голом бугре не задерживаться! — крик­нул регулировщик.— Того и жди фашист на­летит.

Подбежали бойцы из подразделения, которое отдыхало на привале.

—               Раз, два — взяли!— скомандовал Гридин, и бронированная машина выбралась на ровное место. Моторный, чтобы опять не влететь в во­ронку, стал накоротке мигать светом фар.

—               Приказываю строго соблюдать маскиров­ку!— предупредил командир роты.

И вдруг — знакомый надсадный гул: ночная бомбежка. Прокатилась команда: «Ускорить дви­жение!» Но тут бронеавтомобиль дернулся и заглох. Моторный растерялся: такого он от своей техники не ожидал.

—               Терновой на открытом мотоцикле укатил. А мы?! Иван! Да что это такое? Газ!..— кричал Гридин.

—               Ничего не видно,— бормотал Мотор­ный.— Что ж, в канаву свалиться или таранить кого-нибудь?!

Впереди и сзади сверкали огни взрывов. Выли моторы машин. Лились и лились с неба светя­щиеся смертоносные струи, барабаня металлом по броне.

Моторный, сдвинувшись наконец с места, по­вел автомобиль вслепую.

Неожиданно из-за мрачной сосновой рощи показались горящие факелы — охваченные пла­менем дома.

В деревне было светло как днем. Моторный переключил скорость, и бронеавтомобиль понесся вперед. Дымно-красные клубы буйно клокотали, разгоняя и уплотняя мрак. В машину проникал удушливый запах гари.

Самолеты противника с еще большим остер­венением обрушились на освещенную пожарами колонну.

Кровавые языки пламени то рвались в небо, то преграждали дорогу. Перед глазами бешено плясали рои искр. Рушились перекрытия домов, лопались стекла в окнах. Этот шум сливался с грохотом бомб, трескотней пулеметов, хлопками малокалиберных пушек.

…Радиатор БА-20 уперся в каменную глыбу. Почва все еще охала и вздрагивала, мощный басистый гул бомбежки постепенно удалялся.

Над головой стало синеть небо. Вдруг где-то прокричал петух. Постепенно начали проступать очертания машин, скопившихся в каменоломнях на западной окраине деревни Путилово. Лучше­го укрытия от авиации противника ночью не нашлось.

Бойцы, свалившиеся от усталости тут же, на земле, отдыхали недолго. Теперь они поднима­лись, осматривали машины. БА-20 был неузнава­ем: царапины, вмятины, пробоины, колеса про­дырявлены, фары разбиты.

Моторный — мрачнее тучи — горестно охал, стонал, в отчаянии сжимал кулаки.

—               Не ныть! За дело! Чего не сделаешь ут­ром, вечером не нагонишь,— подбадривал и эки­паж, и самого себя Гридин.

Троян выбросил из машины покореженный осколками патронный диск и стал протирать тряпкой пулемет Дегтярева, удовлетворенно при­говаривая:

—   Главное — оружие цело, и мы… между прочим. Это не так уж плохо. Могло быть куда хуже.

—               Бодрячок ты, мой милый, — совершенно неожиданно улыбнулся Гридин и уже серьезно добавил: — Оставайся за меня. А я пойду по экипажам, выясню настроение остальных комсомольцев. Проверю, много ли у нас еще опти­мистов.

Гридин побывал в двух экипажах, затем оста­новился возле машины третьего, где во время бомбежки был убит командир.

—               Должны ведь кого-то прислать,— угрюмо проговорил башенный стрелок Аглушевич и торопливо отвернулся, усиленно разыскивая ве­тошь, чтобы вытереть руки.

Гридин не успел ответить. В каменоломнях послышалась команда:

—               Воздух! Выводить машины!..

Аглушевич развел руками, растерянно посмот­рел на комсорга.

—               Ну что ж, Володя, командуй! Раз прика­зал ротный,— торопливо произнес Гридин, по­жимая руку Аглушевичу.

 

Г Л А В А 6.

Шоссе оборвалось неожиданно, в дымной мгле блеснула вода. На берегу речки дотле­вали доски разрушенного моста, и дым низко стелился по воде. С востока доносились частые выстрелы зенитных пушек и пулеметов, над­рывное уханье авиабомб.

Гридин определил место брода, показав на колесные следы, уходившие в воду и поднимав­шиеся на крутой противоположный берег. По тусклой маслянистой глади речки плыли обломки плотов, лодок, ящиков.

—               Как бы Троян и Моторный не завязли здесь на своем броневичке,— озабоченно произ­нес Терновой.

—               Не увязнут. Они после ремонта будут пе­ремещаться вместе с управлением бригады, а там — тягач. Ну, поехали,— приказал Гридин.

И они с Терновым помчались на мотоцикле в объезд деревни Апраксин Городок, разведы­вая путь выхода танков к переднему краю. Юр­кая машина легко проскакивала между ворон­ками, через вырубки, мимо разрушенных мости­ков. Намеченный комбригом маршрут вывел их в лес с заболоченными участками. Мотоцикл от­чаянно запрыгал по кочкам, то и дело окутываясь выхлопными газами и паром, окунался в моча­жины. Не раз приходилось тащить машину на руках через канавы и топи.

—               Кой черт понес фашистов в эти дебри?— возмущался Терновой.— Что им тут надо?

—               Через волховские леса и болота из Ленин­града в виде лучей проложены железные и шос­сейные дороги,— пояснил Гридин.

О том, что все они перерезаны и фашистские войска вышли узким клином к южному берегу Ладожского озера, он говорить бойцу не стал. Самому не хотелось верить, что сухопутная связь с Ленинградом прервана.

—               Вон телеграфные столбы,— указал он вле­во.— Вдоль них пронесемся на Гонтовую Липку, Синявино.

—               Успеть бы засветло, чтоб не повторилась кошмарная ночь, — Терновой прибавил газу.

Ни тот ни другой и представить себе не могли, что они только приближались к блокадному кольцу и что пересечь его с ходу невозможно.

Внезапно за поворотом тропы вырос завал из толстых сосен.

—               С разгона прошмыгнуть обочиной, между пнями,— приказал Гридин.

Но в этот момент из-под основания завала ударила жаркая волна. Разведчикам показалось, будто они вместе с мотоциклом взлетели в воздух. Перед глазами замелькали хвойные ветки, разноцветные пятна…

Танки остановились, не подходя к лесному за­валу. Из башни шедшего впереди Т-60 вылез Самохин. Он подозвал Чапурина и Мотылькова, и втроем они направились к остановившемуся позади, уступом влево, Т-34. Из открытого ко­мандирского люка сухопарый капитан приказал им обследовать препятствие. Однако дорогу пре­градил старший лейтенант, пехотинец.

—               Дальше носа не показывайте. Мины… И ар­тиллерия лупит…

—               А если правее, в обход?— нетерпеливо кивнул в сторону Самохин.

—               Там заболоченная пойма речки Черной. Утопнете, Заглушите моторы. Давеча тут уже застряла какая-то машина…

С тридцатьчетверки спрыгнул капитан, но по­дойти к пехотинцу не успел. Над лесом грянул оглушительный взрыв.

Танкисты переждали артналет за броней. За­тем принялись искать мотоцикл под нагроможде­нием перебитых, искромсанных деревьев.

Неожиданно раздался крик Мотылькова:

—               Сюда! Помогите!..

Самохин и Чапурин бросились к завалу. С тру­дом растащили корневища, бревна, помогли вы­браться Гридину и Терновому. Разведчики бы­ли в ссадинах, кровоподтеках, но без серьезных ранений.

—               Счастливчики! В рубашке родились!— во­скликнул Чапурин.

—               Да, похоже, что нам здорово повезло,— ото­звался Гридин. На бледном и сухом лице его появилось подобие улыбки.

—               Не иначе как намеревались на трехколес­ном проскочить до самого Синявина,— сказал Самохин.— А тут может пройти только тихий вездеход,— авторитетно заявил он, показывая на свой Т-60.

К группе приблизились майор из штаба брига­ды, инженеры, командиры-пехотинцы. Предстоя­ло согласовать взаимодействие танков и пехоты.

—               Враг вдоль шоссе пристрелял каждый метр, поэтому мы вместе со стрелками за ночь изго­товим и уложим на трассе, через болото вот та­кие фашины,— инженер показал квадратный щит, сплетенный из березовых жердей и хвороста.— Они легкие, в темноте подберемся к самой речке.

—               Разве такие щитки удержат танк?— усом­нился майор.— И если даже допустить, что танк пройдет по ним до речки, то дальше он сползет в бездонную топь.

Механик-водитель показал на бревно, привя­занное к танку:

—               Вот такой нужен материал под наши гусе­ницы.

—               Не будем терять ни минуты светлого вре­мени,— распорядился майор.— Строительный ма­териал рядом — пилите, рубите… Но приказ комбрига выполнить! А я наведаюсь к соседям-артиллеристам.

Гридин и Терновой с двумя саперами и пехо­тинцем определили пути выхода танков в атаку на передовой, проверили, в каких местах для ма­шин потребуется бревенчатый настил.

Осмотрев с высокого дерева извилистую забо­лоченную речку, капитан решительно объявил:

—               Товарищ Чапурин, махнешь первым на тот берег.

—               Попробуем, если надо. Речушка-то, кажись, небольшая. Двинем!

 

Г Л А В А 7.

Разведчики шли по берегу Черной. Их за­дачей было установить местонахождение вражеских противотанковых орудий.

Ориентироваться в ночном лесу, где поминут­но рвались снаряды, было нелегко: над головой перекрестный огонь, вокруг беспрерывный гул, завывание осколков, пуль. С трудом выбравшись из одного огневого мешка, они не замечали, как попадали в следующий.

После долгих мытарств разведчики наткнулись на глубокую танковую колею. Утопая в жидкой грязи, двинулись на отдаленный, едва уловимый шум моторов.

Вскоре почувствовали знакомый сладковатый запах отработанных газов дизеля тридцатьчет­верки. Наконец-то свои… И вдруг на пути вырос огромный огненно-дымный костер. Казалось, вместе с танком сгорала последняя надежда тол­ком разобраться в том, что происходит на поле боя.

—               Ничего не вижу…— бормотал Терновой. Ему казалось, что уже никогда не выбраться из этого страшного леса.

—               Меньше жмурься — больше увидишь. Раз­ведай кусты слева, а я подберусь к завалу спра­ва.

Гридин, с трудом передвигая ноги, выбрался из колеи и, обойдя горевшую машину, двинулся на шум. При свете ракет за сваленными деревья­ми он увидел группу вражеских солдат.

Гитлеровцы перекатывали противотанковое орудие на левый фланг баррикады. Ясно, что те­перь они намеревались ударить в борта тридцать­четверок, двигавшихся по просеке.

Гридин, забыв об усталости, помчался к голов­ному танку.

Машины остановились. Трассирующими оче­редями из ППШ он указал танкистам цель. Краснозвездные башни развернулись, ударили пушки, и фашисты исчезли в дыму разрывов танковых снарядов.

Угроза флангового огня была устранена. Через четверть часа ожидалось прибытие нового взвода танков, которые нужно было сориентировать на правый фланг.

Прошел час, а танков все не было. Гридин, оставив Тернового на развилке, направился к пе­реднему краю. В перелеске, где танковые колеи разветвлялись, остановился.

Канонада не умолкала. Волны горячего возду­ха доносили тошнотворный смрад тола, масел, расплавленного металла с примесью запаха го­релой древесины.

Вдруг из кустов выдвинулось что-то темное. Гридин рывком вытащил из сумки гранату. На­щупал пальцем чеку. В это мгновение вспышка выхватила из темноты фигуру человека в танко­шлеме.

—               Стой! Кто идет?

—               Ну тебя, Костя. Испугал насмерть,— про­хрипел знакомый голос.

—               Мотыльков?! Ты чего?

—               Эх, Костя. В одиночку положение дел на фронте не улучшишь. Сворачивай назад. Попро­буем добраться до Черной.

—               Почему ты не в машине?

—               У нас механик-водитель убит, капитан ра­нен… Я направился к подбитым танкам за бое­припасами. Только выскочил из машины, а по ней сразу с двух сторон ударили орудия. Меня опрокинуло горячим воздухом в канаву с водой.

—               А теперь куда?

Мотыльков помолчал.

—               А черт знает… куда,— запинаясь, пробор­мотал он наконец. — Наверное, заблудился. Страшно было… Костя, может, укрытие поис­кать?..

—               Не скули, Гера. Ану-ка, двигай к танкам,— строго приказал Гридин.

Мотыльков медленно повернул назад.

Перебежками, ползком они пробирались от укрытия к укрытию, туда, где гремел бой. Тан­ковый след вывел к тридцатьчетверке с разорван­ной гусеницей. Башня повернута оружием вле­во. При свете ракет Гридин разглядел покоре­женный ствол пушки и два отверстия в бортовой броне.

—               Пехота?..— донесся стон из танка.— Где ты была раньше?

Они бросились на помощь. Вытащили ранено­го лейтенанта, перевязали, удобно уложили под березой. Потом выгрузили из танка боеприпасы. Отобрали несколько осколочных снарядов, снаря­женных патронами дисков, смастерили из плащ-палаток волокушу, впряглись в нее и потащили нелегкий груз по тропинке, усеянной скользки­ми хвойными иглами.

До машины, которую Мотыльков считал по­гибшей, они добрались благополучно. Раненый капитан обрадовался и их приходу, и тому, что его машина пополнится боеприпасами, перенесен­ными из подбитой тридцатьчетверки.   

—               Заряжающий, остаетесь за меня,— распорядился он. — Приготовьтесь к утру встретить врага огнем с места.

Гридин помог ему подняться, Мотыльков взва­лил на плечи раненого лейтенанта, и они отпра­вились искать медпункт. По пути к ним присоединился промерзший в холодной болотной жи­же Терновой.

Во время артналета они замаскировали ране­ных в танковой колее. Когда все стихло, продолжили путь в тыл. Вдруг из рытвины донеслось приглушенное всхлипывание, на выво­роченных гусеницами комьях земли появилась сумка с красным крестом. Скрюченные тонкие пальчики отчаянно цеплялись за выступ земли.

—               Бросай меня, Клава, не донесешь…— по­слышался хриплый бас.

—               Н-нет, миленький. Потерпи… Я сейчас…

—               Так это же Клава!— воскликнул Мотыль­ков.—Сестричка, мы поможем.— Затем обернул­ся к своим:—Ребята, здесь медсестра ранено­го танкиста тащит. Ну, давай, браток,— обра­тился он к раненому.— Цепляйся за шею…

—               Далеко ли отсюда медпункт, Клава?— спро­сил Гридин.

—               Совсем недалечко. Идите за мной…

Медпункт находился в земляной насыпи на

левом берегу Черной.

Трое танкистов, простившись с медиками и по­желав скорого выздоровления раненым, возвра­тились в темноту леса.

 

Г Л А В А 8.

Самохин постепенно смирялся со своим «не- везением», с тем, что ему не посчастливи­лось попасть в экипаж тридцатьчетверки — меч­ты танкиста. Он старался успокоить себя тем, что командование недаром решило применить на поле боя наряду с Т-34, КВ и легкие танки. И Троян как-то сказал: «Цени, Саша, маневрен­ность и проходимость своего легкача. У тебя как-никак гусеницы, а у нас с Костей надувные ре-

зиновые колеса». Правда, башня и лобовая часть корпуса Т-34 неуязвимы для вражеских снаря­дов, а броня легкача предохраняет экипаж толь­ко от пуль и осколков.

В довершение всего, как ему показалось, ко­мандир роты после боя окончательно ослабил боеспособность экипажа Т-60, забрав механика-во­дителя Чапурина в свой танк и назначив вза­мен него Моторного. Моторный вызывает серьез­ные опасения. На легком танке надо юлой вер­теться, а тот, с его медвежьими ухватками, пока разведет руками да что-то промямлит, на том свете окажешься.

—               Боюсь, Саша, что насчет Моторного ты за­блуждаешься,— возразил Гридин, когда Самохин обратился к нему со своими сомнениями.— Во всяком случае, не обижай хлопца. Он очень доволен, что ты помог ему восстановить повреж­денные катки, траки гусеницы. У тебя ему так понравилось, что после боя мне будет непросто вернуть его в БА-20. А кто тогда закончит ре­монт моей машины?

Легко подпрыгивая на кочках, пнях, сбитых снарядами сучьях, танк выкатил на опушку леса. Началась атака. От огня и гусениц трещали вра­жеские укрепления. 20-миллиметровая автомати­ческая пушка и спаренный с ней пулемет били по уцелевшим гитлеровцам, помогая пехоте.

—               Моторный, короткая! — приказал Самохин, заметив на фланге противотанковое орудие, рас­чет которого из-за бревенчатого сруба изготавли­вался для стрельбы по бортам тридцатьчетверок, и, припав к прицелу, открыл огонь из автома­тической пушки.

Тем временем экипажи средних танков, сори­ентировавшись в обстановке, ударили с места.

Наступление развивалось в глубину обороны противника. Враг бросил в контратаку броневые силы. Завязался танковый бой.

В наушниках шлемофона зазвучал голос Самохина:

—               Иван, давай-ка прикончим вон ту пятнис­тую «саламандру», что выползает из-под бере­зовых веток. Полный газ! У канавы — стоп!

А фашистский экипаж, видимо, решил нака­зать легкий советский танк за дерзость. Не ме­няя курса, фашист чуть свернул пушку влево и попытался мимоходом расправиться с легкачом. Сразу же в ответ ему заработала пушка-автомат. Командир легкого танка успокоился только тогда, когда «саламандра» задымила.

—               Еще не бывало, чтобы малыш одолел тако­го великана! Здорово!— восхитился Моторный.

А Т-60 уже помчался к новой цели. Звучные хлопки пушки-автомата чередовались с короткими отрывистыми строчками ДТ. Теперь резерву врага не пробиться. Гитлеровцы отползали, ос­тавляя за собой раненых и убитых. Их машины успели свернуть в лесную просеку.

—               Остановись, Иван. Нам надо сориентиро­ваться,— приказал Самохин и, вытерев со лба пот, оглянулся.

Вокруг ни противника, ни своих. Вдруг раз­далось несколько взрывов тяжелых снарядов. Рвануло под левым бортом. Осколки продыряви­ли боеукладку, из поврежденных гильз высыпал­ся порох и стал загораться, распространяя ед­кий, удушливый дым. Как спасти машину?

В это же мгновение Моторный предпринял нечто совершенно невероятное: включил задний ход и дал максимальный газ. Танк понесся всле­пую, благо ему не мешали никакие препятствия.С бешеной скоростью завертелись лопасти вентиляторов. Пламя устремилось в моторную часть.

Самохин почувствовал, как липкий пот высту­пил на лбу: ведь механик-водитель сейчас по­дожжет двигатель и танк взлетит в воздух от взрыва горючего, масел, боеприпасов. И все же почти механически командир продолжал коррек­тировать из своего открытого люка попятное дви­жение танка.

Но катастрофа, казавшаяся неизбежной, не на­ступила, и зародилась надежда на спасение. В самом деле, языки пламени, вытягиваемые тугой струей воздуха из вентилятора, уменьшались и постепенно угасали.

Пожар был потушен. Только едкий дым запол­нял машину. Перед глазами все плыло. В го­лове стоял какой-то странный гул. Хотелось глот­нуть немного свежего воздуха… Новый взрыв тя­желого снаряда заглушил работу двигателя. Машину с силой бросило в сторону, раздался скре­жет металла.

Встревоженный водитель выскочил из ма­шины.

—               Разбито ведущее колесо. Порваны траки. Самому не отремонтировать.

От следующего взрыва Моторного отшвыр­нуло к корме. Но он вскочил и, пригибаясь, обо­шел танк. Вид передней части машины ошело­мил его. Угол лобовой брони был разворочен, отогнут вверх, обнажилось днище.

—               Вот гад, фашист проклятый,— яростно про­бормотал Моторный и полез докладывать Самохину. Тот сидел, прижав руку к окровавленной гимнастерке.

Моторный заканчивал перевязывать команди­ра, когда послышалась приближающаяся ружей­но-пулеметная стрельба. Вскоре на поляне поя­вилась группа красноармейцев.

Моторный, не теряя из виду машину, потащил Самохина к своим. И вдали от разрушенных вра­жеских дзотов набрел на воронку, в которой са­нитар перевязывал раненого пехотинца. Здесь он решил оставить товарища.

—               Ты, Саша, о танке не беспокойся. Не бро­шу его, что бы ни случилось,— пытался на про­щание успокоить командира Моторный.

—               Достань из башни пулемет и присоединяй­ся к пехоте,— приказал Самохин.

К вечеру обстановка на поле боя осложнилась. Гитлеровцы перешли в контратаку. Пехотинцы не выдержали массированного огневого удара и стали отходить в сторону большого леса.

Моторный очень тревожился за своего коман­дира, который остался в воронке с раненым сол­датом. Оба беспомощные. Надо посмотреть, как там они. В этот момент он услышал возглас:

—               Танкист, к твоей машине подползают враги!

Подступиться к танку было невозможно. Ме­шал отсекающий огонь. Видимо, фашисты рас­считывали заполучить трофей. Однако и Мотор­ный не собирался отступать, медленно, но упря­мо продвигался к танку.

—               Куда ты?.. Под самый огонь?— крикнул ему укрывшийся за деревом раненый боец.

Механику все же удалось подобраться к рас­катанной на траве ленте гусеницы, а еще через минуту он юркнул сквозь рваную дыру в танк и, лежа на днище, попытался завести мотор. В сети не оказалось тока — сгорела электропро­водка.

—   Как же быть, если тебя невозможно повер­нуть при помощи исправной гусеницы?— по обыкновению заговорил он со своей машиной,— Ведь нас сейчас могут сжечь.

Поднявшись в башню, водитель повернул ее в направлении к вспышкам крупнокалиберного.

—               Если мы его огнем не разыщем, то враг разыщет нас…

У Моторного поступки всегда опережали слова. Поэтому окончание фразы заглушил звук пада­ющих на днище стреляных гильз. Вдали, возле рыжих холмиков, поднялось облако пыли, и круп­нокалиберный замолчал.

Прочесав из пулемета ближайшие кусты, за ко­торыми мог бы скрываться враг, танкист осмо­трел боевое отделение и, собрав все гранаты, сло­жил их на видном месте. Проверил обзор через смотровые приборы. Удобнее всего бросать гра­наты и наблюдать за вражеской стороной из от­деления управления и через дыру в лобовой бро­не, но, поразмыслив, он пришел к выводу, что это и самое уязвимое место. Кроме того, не за­метишь, если фашист станет подкрадываться к корме.

Вечером группа вражеских солдат проникла в мертвую зону. Т-60, казалось, беспомощно ждал своего часа. Но как только враги прибли­зились метров на десять, из башенного люка по­летели «лимонки». Уцелевшие фашисты тороп­ливо отползали. Оказавшись за пределами об­стреливаемой зоны, они попали под танковый пулеметный огонь. Затем стрельба прекратилась. Тишина показалась зловещей, хотя Моторный и убеждал себя в том, то наша стрелковая часть отступила временно и вскоре вернется. С танком он не собирался расставаться.

Перед самым рассветом Моторный осторожно приподнял крышку верхнего люка, чтобы лучше разглядеть, что за возня началась в иссеченном снарядами и пулями жидком ольшанике. Да, сом­нений не было: оттуда подкрадывалась группа гитлеровцев.

Танковая башня дернулась и стала повора­чиваться вокруг своей оси.

—               Рус, не стреляй. Твой плен,— донесся громкий возглас.

—               Хенде, поднимай! Хох поднимай хенде!— ответил Моторный, очень довольный, что имен­но эти немецкие слова удалось вспомнить из школьной программы.

—               Приказаль тебе плен.

На дальнейшие объяснения словарного фонда не хватило, и Моторный уже полностью перешел на русский:

—               Вот тебе плен! — и, швырнув гранату, по­тянулся к пулемету.— Ага, драпаете…

Когда совсем рассвело, Моторный заметил гит­леровцев, перекатывавших через канаву проти­вотанковое орудие. «Теперь, пожалуй, будет жарко», — подумал он. И действительно, через несколько минут в броню ударили комья земли, осколки. Моторный ощутил боль в пояснице. С тихим стоном он присел, затянул потуже ре­мень, надеясь этим ослабить кровотечение. Потом припал к пулемету. И вовремя: красноармейцы возобновили наступление, и огонь даже из непо­движного Т-60 был очень кстати. Утраченный ру­беж был восстановлен.

В люке-дыре показалось закопченное порохом, словно состарившееся лицо Моторного.

—               Мы тебя трижды пытались выручить!— кричал на бегу Аглушевич.— Но не могли подойти — крепко тебя «охраняли». Можешь вы­лезти?

—               Я в порядке. А вот мой командир как?

—               Он в медсанбате. А ты? Один в поле воин?

—               Как это один?! Вместе отбивались,— отве­тил Моторный, смахивая ладонью копоть с бро­ни,— с танком… Вызывай тягач. Хватит, поза­горали!

Прибежал боец с термосом на плечах:

—               Командир приказал накормить,— запыхав­шись, сказал он, вытирая вспотевшее лицо.

—               Ух ты! Как гречкой вкусно пахнет!— Мо­торный потянул носом воздух и широко улыб­нулся:— Я знал, что вы нас выручите, теперь и поесть можно. Но сначала буксир. Посмотрите, как нам досталось.

Подъехал тягач, с которого спрыгнули бойцы с носилками.

—               Мы за вами прибыли,— сказал усатый боец, оглядывая его окровавленные руки и гим­настерку.

К нему пробиралась медсестра с санитарной сумкой.

—               Клава?!— удивленно и радостно сказал Мо­торный.

Он попытался выбраться из танка, но силы ос­тавили солдата.

Крепкие руки товарищей подхватили его и бе­режно уложили на носилки.

 

Г Л А В А 9.

На дне еще дымившейся воронки Гридин бинтовал Самохина. Тот не стонал, а лишь стискивал зубы и морщился.

—               Да, брат, уж больно ты поспешил, улиз­нув из медсанбата,— говорил Гридин.

—               Тут, понимаешь, такое дело… Услышал я рокот траков тридцатьчетверки. И словно воскрес. Да еще успех старшины Кирьякова ме­ня вдохновил. Как рванул он с разгрузочной площадки, так передохнул только на окраине Гонтовой Липки. И дальше бы пошел, но боепри­пасов не хватило. Вот я и соединился с пехотой. Но она почему-то сторонилась танков. Боятся ребята, что ли?..

К ним подбежал взбудораженный Мотыльков.

—               В нашем танке находится сержант-пехотинец, — доложил он Самохину.— Говорит, что должен сообщить командиру-танкисту важные сведения.

—               Давай, Костя, разберись, что там за чэпэ,— попросил Самохин.— А мне санинструктор поможет добраться до медпункта.

Гридин и Мотыльков поспешили к танку. Вот и тридцатьчетверка. Из люка водителя выгля­нул сержант-пехотинец. Он торопливо доло­жил:

—               Мы глубоко вклинились в расположение противника. Перед нами огневые позиции вражеских минометов. Давайте вместе ударим.

—               Так вы же от танка шарахаетесь,— заме­тил Гридин,

—               Что было, то было: боялись рикошета сна­рядов от вашей брони,— признался сержант.— А теперь поняли что и как.

—               Костя, давай проутюжим.— Чапурин рывком выжал газ. Послушный мотор урчал пре­рывисто и мажорно, будто изъявляя готовность к немедленным действиям.

Гридин переговорил по рации с командиром танкового батальона. Бодро занял, хоть и вре­менно, командирское сиденье.

—   Правый рычаг на себя! — скомандовал он неокрепшим баском.— Подготовить осколочные, диски.

Машина тронулась. Гридин припал к окуляру и схватился за рукоятки, почувствовав себя в род­ной стихии.

Не прошло и пяти минут, как сержант взмо­лился:

—               Ребята, ради бога, выпустите меня на во­лю. Фонари на лбу наклепал, печенка отрывает­ся. Ориентировку потерял.

Мотыльков дернул защелку люка. Пехотинец выбрался из танка, устроился за тыльной сто­роной башни, оттуда сообщал экипажу обо всем увиденном.

Пехотинцы встретили танкистов с восторгом. Сержант, заменивший погибшего командира ро­ты, на местности познакомил экипаж с такти­ческой обстановкой, а Гридин с Чапуриным от­правились в разведку, тщательно изучили под­ступы к врагу.

После короткой подготовки танк двинулся по редколесью в обход, а сержант со стрелками — напрямую. Они окружили таким образом поля­ну, на которой находилась вражеская минометная батарея.

Т-34, подминая кустарник, устремился к пирамидам палаток. Застрочили два танковых пулемета, одновременно ударила пушка. Гридин, работая рукоятками подъемно-поворотного меха­низма танкового оружия, на ходу «ловил» цели. Получалось гораздо быстрее, чем на БТ-7, на котором начинал войну.

В лучах ракет было видно, как засуетились черные тени. В небо взметнулись красные огнен­ные клубы — это танк поджег емкости с горю­чим. Пожар помог ускорить разгром врага. Гу­сеницы Т-34 подмяли под себя один миномет, затем второй…

—               Не удалось вернуться под Киев, так я вас, гадов, под Ленинградом достал, душа из вас вон!— разошелся Чапурин.

—               Закрепляйся, пехота, на новом рубеже,— выкрикнул Гридин из башни танка…

 

Г Л А В А 10.

…Память воскрешала незабываемые карти­ны детства. В долине поблескивает зер­кальными змейками полувысохшая речушка Ягорлык, уползая в заросли камыша. Там, где ей преграждает дорогу плотина,— большой пруд с мостками для лодок. На обрывистом правом бе­регу расположились белые хаты с камышовыми крышами, утопающие в зелени вишневых и абри­косовых деревьев. В самом центре села — школа, сложенная из тесаного камня, под красной че­репицей.

Во дворе шум, как на птичьем базаре. Акти­висты кружка «Юный конструктор» сгрудились возле модели паровоза, а Костя Гридин и Петя Троян с серьезными лицами объясняют его ус­тройство. Наконец, утомившись, Костя отпра­вился к родничку напиться.

И в этот момент такая неприяность — во дво­ре появился фельдшер в белом халате и со шпри­цом в руке. Все ясно: прививки! Петя готов был терпеливо переносить любые жизненные невзгоды, но при виде медицинских инструментов блед­нел. Вот Костя никаких уколов не боялся.

—               Пойди, Троян, разыщи всех ребят и позо­ви на прививки,— велела учительница.

Петя одним махом взял каменный забор, пере­бежал дорогу и остановился над крутым обрывом. Внизу, у родничка, резвились его товари­щи: брызгались водой, прыгали через запруду, скатывались кубарем с обрыва.

Костя в серых, аккуратно заштопанных на ко­ленях брючках, в футболке, с самодельными сан­далиями в руке крикнул:

—               Хлопцы, смотрите, как пикирует истреби­тель!— Он присел и ринулся по наклонному гли­нистому желобу вниз, в овраг.

Второй заход кончился конфузом. Костя со­рвался с выступа скалы, оставив на ней лоскутья своих брюк, и плюхнулся на дно оврага в сере­дину запруды, обдав брызгами с ног до головы тех, кто оказался вблизи незадачливого «летчи­ка». Ребята вокруг хохотали. Но Петя Троян тут же пришел на помощь другу, объявив зубо­скалам:

—               Бегом в школу! Учительница зовет на при­вивки.

Фельдшер осмотрел травмы на спине Гриди­на и велел немедленно отправляться в амбулато­рию.

—               Пустяки. И не такое бывает,— храбрился Костя.— Надо закалять себя.

В кабинете фельдшер смазал раны зеленкой, перебинтовал и посоветовал идти домой.

—               Не могу,— деловито возразил Гридин.— Я должен еще сделать кое-какие усовершенство­вания на паровозе.

—   И травмы не помешают? — улыбнулся фельдшер.

—               А Рахметов? Помните?— горячо возразил Петя Троян. — А Костя такой: он занимается самовоспитанием воли.

—   Вон оно как! Ну ладно, можешь идти. Спать придется на животе и старайся не наги­баться. От физкультуры освобождаю. До свида­ния!

Друзья направились не домой, а в школу.

Там возле модели паровоза их уже ожидали ребята из параллельного класса. Петя рассказы­вал им об устройстве котла, а Костя подогревал паяльной лампой воду, пока стрелка манометра не показала достаточное давление пара.

—               Готово!— объявил Костя-машинист.

Следует заметить, что сами-то конструкторы видели настоящий паровоз только однажды и то издали, когда прошлой осенью возили куку­рузу на склад «Заготзерно». Модель они изгото­вили по книжке, рисункам, чертежам.

Петя прикоснулся к кранику на паропроводе. Послышалось шипение, и штоки поршней сдви­нулись с места. Металлические колеса стали мед­ленно перекатываться по деревянным рельсам.

—               Ура! Пошел! Пошел!..— закричали маль­чишки.

Из медной трубочки, прижатой к дымовой трубе, вырывались струйки пара — модель на­бирала скорость. Костя забыв о своих ранах, по­бежал рядом и на повороте дернул за кольцо на стенке котла. Раздался пронзительный свист. Резкий сигнал испугал «машиниста», он замеш­кался, споткнулся о что-то и, падая, зацепил руч­ку краника на паропроводе. От этого подача па­ра к цилиндрам увеличилась. Модель с шумом рванулась по наклонным рельсам.

Паровоз сбил шлагбаум, протаранил легкий заборчик, выкатился на улицу, покачиваясь на неровностях, и остановился в зарослях кустис­той лебеды…

Друзья, уставшие от пережитых событий, мед­ленно брели домой. Передохнуть решили на выгоне, у ветряной мельницы. Ведь домой шагать предстояло еще добрых километров пять.

—               Давай-ка, Петя, повернем ветряк чуть-чуть к ветру,— предложил Костя.— Ведь прежде чем сделать планер, нам надо испытать, какое бы­вает ощущение при полете в воздухе.

Минут через десять крылья ветряка стали со скрипом поворачиваться. Костя уцепился за од­но из них и сильно оттолкнулся от земли. Он почувствовал, что поднимается, почти парит. За­таив дыхание, глянул вниз: Петя быстро отда­лялся от него. Вдруг крыло ветряка затрещало, и Костя рухнул на землю вместе с обломками вет­хих досок. Петя бросился к другу. Ощупать ле­вую руку, странно скрюченную, Костя не давал, и Петя, не зная, как помочь товарищу, заплакал…

 

Гридину показалось, что спал он каких-нибудь двадцать-тридцать минут. Да так оно, вероятно, и было. Он никак не мог прийти в себя от этих неожиданных видений, словно вырванных из чьей-то чужой солнечной счастливой жизни.

Как жаль, что не приснилась из той, прежней жизни Надя. Неужели он не настанет, этот пре­красный, самый светлый день, когда будет разда­ваться лишь грохот весеннего грома, и дождь бу­дет не свинцовым, а благодатным, несущим жизнь и радость?

Будет. Все будет! Только путь лежит перед каждым суровый, нелегкий, и надо помнить об этом, чтобы дойти…

Под утро появился Терновой.

—               Противник потеснил нас на левом фланге. Разведчики носят на передовую боеприпасы. Я послан сюда выяснить обстановку, а вас к де­вяти ноль-ноль вызывают на НП.

—               Гера, до прибытия нового ротного ты оста­нешься за командира танка,— распорядился Гри­дин,— нужно послать бойцов к подбитым тан­кам за снарядами.

Разведчики прибыли на НП бригады рань­ше назначенного срока.

На возвышенности, под высокими соснами стоял часовой с автоматом. Слева виднелся за­дернутый плащ-палаткой вход в землянку. Над ней в зеленой кроне замаскировано место наблю­дателя. Справа — перевернутый набок бронеав­томобиль. Троян разогнул спину, устало распра­вил плечи. Он выглядел постаревшим. На пере­носице появилась незнакомая морщинка.

—               А, Костя! И Терновой с тобой. Наконец-то вернулись. А где Иван?

—               Уже воюет. Ну и вид у нашего броневичка.

—               Было еще хуже… Ты не представляешь, что тут творилось.

Друзья зашагали к поваленным деревьям, ко­торые в виде баррикады прикрывали подступы к возвышенности со стороны Черной. Лес уцелел небольшим оазисом только возле блиндажа.

Троян стороной обошел высокий ободранный пень, верхний срез которого был словно изжеван зубами чудовища. Они сели на толстое бревно, не спеша закурили.

В этот момент раздался голос дежурного:

—               Разведчики, к комбригу!

В блиндаже полковник Беркутов — рослый, мускулистый мужчина с крупными чертами во­левого лица, стоя за столом, кричал в телефон­ную трубку:

—               Это невозможно: поздно… Танки не могут перемахнуть через эти богом проклятые топи. Многих уже засосало на дно.

Несколько минут он терпеливо вслушивался в слова, долетающие с другого конца провода, затем устало сказал:

—               Хорошо,— в тоне, однако, прозвучало «плохо».— Три четверти «хозяйства» я принял на мягких коврах, так здесь называют мох. Иду наводить порядок. На месте разберусь,— и сделал карандашом какие-то пометки на карте.

Рядом, на снарядном ящике, сидел широ­коплечий худощавый подполковник-пехотинец. Близоруко щурясь, он срывал с ветки голубики темно-синие ягоды и, словно священнодейст­вуя, отправлял их по одной в рот. Как только Беркутов положил трубку, подполковник под­нялся.

—               Сосед справа что-то не то говорит,— ска­зал он.— Мне достоверно известно, что наши стрелковые подразделения обогнали танки, вы­рвались дальше всех. Сейчас ведут бой без вся­кой поддержки.

—               Быть этого не может!— уверенно возразил полковник.— Взгляни на карту… Товарищи раз­ведчики,— обратился он к вошедшим.— Подой­дите поближе и расскажите обо всем, что ви­дели в лесу на участке от речки Черной до за­хваченного танками рубежа.

Во время доклада Гридина полковник задавал уточняющие вопросы, куда-то звонил. Под ко­нец отдал распоряжение начальнику штаба сроч­но перебросить со станции боеприпасы и, обра­щаясь к подполковнику, спросил:

—               Теперь убедился? Нет?.. Тогда сядешь со мною в танк. Махнем на главное направление.

Там все увидим.

Беркутов вышел из-за стола, положил ему ру­ку на плечо.

—   Едем не одни. Я подбрасываю своим пере­довым орлам роту усиления. Один уговор: обрат­но тебя не привезу. У меня там будет много дел, нужно проверить, сколько застрявших и под­битых машин. Если, как говоришь, твоя пехота вырвалась далеко вперед, с ней не пропадешь.

Подполковник направился к выходу из блин­дажа.

—               Разведчики, в голову колонны, — распо­рядился комбриг и, захватив со стола карту, по-молодецки зашагал к машине. Его крупная фи­гура легко скользнула в командирский люк. Раз­далась звучная команда и тридцатьчетверки двинулись к передовой. Разведчики уже на ходу занимали свои места позади башен.

Движение техники вдоль танковой трассы со­провождалось мощными ударами вражеской круп­нокалиберной артиллерии. Только три танка из всего усиления прибыли к рубежу передовой ро­ты. Один Т-34 застрял в размолотой гусеница­ми колее, второй, объезжая разрушенный дзот, подорвался на мине, у третьего вражеский снаряд сбил гусеницу вместе с ведущим колесом.

Комбриг молча выслушал доклад капитана о выполнении боевой задачи и состоянии экипажей. Выяснив, что ранение капитана легкое, разрешил ему остаться в боевом расчете. Затем, окинув взглядом исклеванную снарядами башню три­дцатьчетверки, танковую пушку застрявшей ря­дом машины — конец ее ствола взрывом снаряда разворотило в виде лепестков цветка, — отдал распоряжение:

—               Через час устранить все технические не­исправности матчасти, быть готовыми к проры­ву… Надо фашисту наломать загривок, а не свою шею подставлять.

Комбриг закончил осмотр танков, проследил за ходом подготовки экипажей к бою и, открыв планшет, обратился к капитану:

—               Пока танкисты готовят технику и оружие, нам нужно наладить связь с пехотой. Как удоб­нее отсюда выехать к просеке?— Он показал на карте дугообразную красную линию со стрелой.

—               Товарищ полковник, «захваченная» услов­ным знаком пехоты лесная дорога параллельна шоссе и ведет к Синявину. «Продвижение», обо­значенное на карте карандашом, весьма условно. Враг клещами вцепился в этот район. Никто из наших туда еще не добирался. Со своей пехотой мы расстались в прибрежном лесу на Черной.

Подполковник-пехотинец сидел на земле, опи­раясь на большой каток танка.

—               …Свое решение не отменяю,— проговорил полковник Беркутов.— На подходе к нам тяга­чи с боеприпасами, горючим. Заправимся и дви­нем на Синявино. Садись, подполковник, в мой танк и переговори по рации со своим началь­ством. Втолкуй, друже мой, всем, что надо бить по врагу не растопыренными пальцами, а кула­ком. Это — требование командарма.

Гридин, Терновой и один из заряжающих по­лучили задание разведать возможные пути об­хода осинника и установления связи с соседом справа.

Начинались затяжные синявинские бои.

 

Г Л А В А 11.

В истрепанном пожелтевшем блокноте Троян давно вел свои дневниковые записи. Он не придерживался определенного порядка, обра­щался к блокноту нерегулярно. То запишет ка­кое-либо происшествие, поделится впечатлениями,

часто даже не указывая даты. То ограничится перечислением фамилий, географических назва­ний. А то разовьет интересную мысль. Он, быв­ший студент-филолог, еще с университетской скамьи ввел себе за правило отмечать в блокно­те важные события, доверять бумаге свои планы, мечты, настроения…

   

Ночь с 10 на 11.06.1941 года. Нес службу дневального у лагерных палаток. Из-за кроны роскошного дуба светила вечерняя звезда. Яр­кая и загадочная, она таинственно мерцала голу­быми лучами. Ее броская красота не идет ни в какое сравнение с созвездиями Девы, Гидры, Волопаса. Жаль, что наша встреча была непро­должительной. Меня окликнул старшина, про­веряя посты, затем мы с напарником навели порядок у пирамиды с оружием.

В это время из-за тучи показалась луна и осветила землю. Штыки елей, казалось, подпи­рали луну снизу. Мне вспомнилась белая хатка в лунном сиянии, камышовая крыша. Резкая тень отчетливо падает на стену, на дверь. Как хочется, чтобы в этих дверях появилась Вера. Подошел к калитке и коснулся рукой скобы. В хате послышался чей-то голос. Она! Сердце тревожно забилось. С чего начать разговор? С того, как выкроил из летних студенческих каникул три дня и приехал?.. Я уже собрался было войти во двор, но свет в окнах погас. В кустах что-то зашуршало: блеснули два ко­шачьих глаза. Тишина…

Как же вызвать Веру? Я ходил по улице, сопровождаемый собственной длинной тенью, которая переползала через штакетники, двига­лась вдоль стен строений, ложилась на цветникив палисадниках. Из подворотен стали лаять со­баки. А окна домов по-прежнему равнодушно отсвечивали лунным глянцем. Серебрилась ли­ства молодых тополей.

Вера… Вера… А ты все-таки вышла. Видно, сердце тебе подсказало… О многом мне надо было поговорить с тобой, и потому я так глупо молчал. Хотелось взять тебя на руки и нести, нести на край света, где мы были бы вдвоем. Только ты и я. Всегда…

Какое счастье, что можно писать стихи. В них я расскажу о своей любви, о тебе, моей путевод­ной звездочке, о твоих глазах, о темном завит­ке, упавшем, на лоб… Вера, моя Вера! Ты ведь все поняла. Остальное прочтешь в моих стихах, в моих письмах. Любовь бессмертна, Вера! На­ша любовь…

…Все выше и выше поднимается над округлы­ми вершинами луна. Костя сейчас мирно по­храпывает. Серьезный человек. В детстве мы с ним хотели строить локомотивы. Потом решили летать быстрее и выше всех. В старших классах нас увлекла героика покорения морских стихий. И он поступил в институт инженеров морского флота. Мы всегда увлекались фантастикой. Под впечатлением книг Костя мечтал о создании неви­данных технических устройств. А я воспевал их в стихах. Надо отдать должное моему другу — стихи о капитане Немо он терпеливо и внимательно слушал по дороге в школу и на обратном пути. Времени хватало — пять километров туда и столько же обратно. Прекрасная это была доро­га! Легендарные казацкие курганы, балки и овра­ги с журчащими родничками, с камышовыми зарослями, в которых по вечерам раздавались «симфонические» лягушечьи концерты…

Ночь с 21 на 22.О6. Опять дневалю. На этот раз выехали в лагерь по тревоге. Пред­утренняя тишина. Из соседней деревни донес­лось голосистое «кукареку». Тезка исправно нес службу — встречал зарю. И заодно подал сиг­нал: твое, Петро, дневальство на исходе. Ох, и завалюсь после смены спать!

Решил обойти расположение роты. На левом фланге полог палатки откинут, и я увидел Кос­тю, который, обхватив руками матрац, что-то бормотал сквозь сон. Намаялся. Ведь накануне он впервые командовал экипажем.

Перед рассветом решил подойти к ветвистой сосне и хоть минутку послушать, как она растет. Прислонился к толстому стволу. И голова, вид­но, от смолистого духа сразу отяжелела. Перед глазами все постепенно превращалось в зыбкие тени. Уловил смутный шум. Значит, все-таки слышал, как растет сосна…

События той ночи не удалось записать сразу, по свежим следам. То, что принимал за шум в голове, превратилось в явственный гул. Потом послышались ритмичные удары, словно толчки отдаленного землетрясения. И вдруг—громо­подобный рокот. Толчки участились, подо мною загудела каменная глыба…

Я должен был принимать меры, ведь я дне­вальный. Схватив оружие, повернулся в сторону неожиданного шума и увидел перед собою встре­воженное лицо Самохина.

—               Что это? Какой подать сигнал?

—               Боевая тревога!— донеслось с правого флан­га палаточного городка.

—               Поднимай ребят, Петро, а я побегу к стар­шине.

Так для нас началась война…

22.06 11 часов. Фашист не прошел. Мы оста­новили врага.

Солнце над головой потускнело от дыма и пыли. Самые длинные дни в году оказались самыми тяжелыми и трагичными…

Душный вечер. Артиллерийский гул, ружей­ная трескотня слева и справа от шоссе. Неужели враг нас обходит?

На ствол танкового пулемета упали крупные капли дождя…

Ничего, ничего!.. Солнце все равно взойдет над нами.

10.08.Только сегодня Костя Гридин отдал мне этот мерзкий листок, написанный незнако­мым почерком.

Письмо, адресованное мне, он нашел в комнате дежурного. Нашел перед самым отступлением из Владимира-Волынского. Я с трудом разобрал: «…вот и прошу больше не беспокоить мою жену Веру своими посланиями и так называемыми сти­хами… вернее, стихотворными поделками… Фе­дор».

Стихи, написанные Вере, только ей, читал какой-то Федор. Какой-то чужой Федор… «Сти­хотворные поделки». Ну пусть там Федор или еще кто… Но зачем же отдавать стихи? Как все тяжело и больно…

Сегодня оставляем Днепр. Уходим в тыл на переформирование.

12.08.А все-таки мне в одном посчастливи­лось: у меня верный, преданный, надежный друг. Это жестокое письмо он не отдал мне во время тяжелых приграничных боев. Знал, что ранило бы хуже вражеской пули. Теперь, когда немного унялась первая острая боль, мне уже не верится, что это случилось. Все равно та, моя, только моя, Вера приходит ко мне в коротких снах. Для меня она всегда будет жива, Верочка, Вера…

29.09.Мы привезли с собой на Волхов не­множко солнца. Оно все чаще стало выглядывать из-за облаков. Золотом отливает ковер опавших осенних листьев, лесные опушки вспыхивают багрянцем плюща, алыми гроздьями рябины.

Но вот небо заволокли темные тучи, стало сумрачно, все потускнело, утонуло в дыме, гро­хоте…

01.10.Ночью и по утрам заморозки. Потемне­ла, пожухла зелень, но радуют глаз блестящие зеленые кочаны капусты за плетнями крестьян­ских усадеб. Однако в деревнях мы бываем ма­ло, все больше ходим лесными тропинками вы­полнять задания.

Ночью я ходил на окраину Тортолово. Изучал возможности продвижения наших танков. Есть такое понятие — танконедоступность. Обстанов­ка скверная, такая же, как и в районе рощ Круг­лая и Огурец,— это на пути к Синявину.

02.10.Свежевырытые в земле щели осыпаются от мощных взрывов фашистских бомб. Вдоль дороги на полях чернеют воронки. По густой росистой траве разбросана картошка. Вражеские самолеты темными призраками проносятся в вечернем мраке над головами — точно летучие мыши.

Был на передовой: носили снаряды Кирьякову. Он уже лейтенант. Цепко держится за окраи­ну Гайтолово. Ему здорово помогают разведчи­ки Аглушевич, Терновой и сибиряк Смирнов: обнаруживают противотанковые препятствия и огневые точки гитлеровцев, поддерживают связь с соседями-пехотинцами, сопровождают в лесу подносчиков пищи и боеприпасов, Чапурин вместе со Смирновым и Аглушевичем под завывание вражеских осколков ремонтировал поврежденные гусеницы, катки.

05.10. Вершины сосен и елей глухо гудят. С про­секи веет злым северным ветром. Шинель — колючую, заскорузлую — не снимаю ни днем, ни ночью. Натер воротником подбородок, шею. И пальцы — какие-то негнущиеся…

Небо будто прорвало — сеет ледяной бесконеч­ный дождь. Нет просвета ни в облаках, ни в лесу.

09.10.Срочные сборы. Получили задание раз­ведать обходной путь, установить связь между «хозяйствами». Оказалось, фланг открыт, а по­дойти невозможно. Болота затянуты темно-зеленым мхом. Прыгал с кочки на кочку, а они уходили из-под ног в зыбкую топь. Потом и коч­ки поредели. Оступился — и болото стало заса­сывать меня все глубже и глубже. Наглотался торфяной жижи, пока изловчился и ухватился за гнилое бревно. Накануне двое ребят так и не выбрались — ушли в бездонную трясину.

В землянке соседей мы переоделись. Проехали километров десять и попали в горловину проры­ва, Вскоре убедились, что пробраться по твердо­му грунту от Кирьякова к мотострелкам невоз­можно. Пришлось оставить машину на гати, а самим двинуться густым, хмурым лесом. Эхо перекатывало и многократно повторяло новые взрывы.

Над головами проносятся снаряды. Что-то го­товится. Хотя бы один огненный узел разрубить в блокадной петле.

                    14.10. Выпал снег, и лес повеселел. Белая пелена укрыла израненную землю. Кое-где еще чернеет мох и алеют россыпи клюквы. На кочках — снежные шапочки. Надо думать о новой маскировке.

17.10. Идет снег с дождем. Ледяная слякот­ная ночь. Во время вылазки страшно продрог.

В 24.00 началась неслыханная канонада. Опять над вершинами сосен пролетают наши снарядыи мины. Наконец-то…

На рассвете проводил Чапурина в медсанбат. Он считал, что при не очень глубоком ранении в поясницу можно приспособиться управлятьрычагами лежа.

Как здесь ни тяжело, но за нашими плечами крепкий тыл, обеспечивающий всем необходи­мым. А каково ленинградцам в этой страшной петле блокады?! Когда же, когда удастся ее ра­зорвать, уничтожить?!

                    18.10. Наши бомбардировщики ни днем ни ночью не покидают неба. И на стороне против­ника подымаются все новые клубы дыма… Мы часами лежим под носом врага и не можем сооб­щить командованию никаких отрадных вестей. Лежу вместе со всеми и я, так мало сделавший в этой войне. А как мечтал о подвигах во имя Родины…

                    19.10. Окоп этот еще вчера был вражеским… В небе продолжается воздушный бой.

В мутном тумане чернеют мокрые голые кус­ты. Давят низкие облака.

Вечером, когда противник отбросил нас за Чер­ную, Костя вручил мне папку и поручил подши­вать материалы фронтовой печати о комсомоль­цах, отбирать конкретные боевые эпизоды. Ком­сомольцы должны знать о подвигах наших луч­ших подразделений и отдельных воинов.

Наш броневичок стал подвижной огневой точ­кой на НП бригады. Где бы мы ни были, возвращаемся к машине как на свою базу. Мотор­ный прибыл из медсанбата. Он теперь сделался универсалом: водитель, командир машины, ба­шенный стрелок, часовой у входа в блиндаж ком­брига. Выздоровел он быстро под наблюдением Клавы.

К утру приморозило. На коре — наледь. Ветер раскачивает деревья, стволы гнутся, потрескива­ют, стонут, будто в их древесную ткань впивают­ся ледяные жала.

27.10.Второй день идет снег. Сиротливо ше­лестят не успевшие опасть листья. Уровень Чер­ной поднялся. Тягучая торфянистая вода затап­ливает белые берега… Лес, земля — все вокруг какое-то необычно гулкое, стукнешь неосторож­но, сразу же раздается автоматная очередь…

 

Г Л А В А 12.

Танковым подразделениям, в том числе и разведроте, приказано передать свои пози­ции соседу и убыть по новому заданию. Тан­кисты и мотострелки уходили с передовой мел­кими группами, ночью, с соблюдением строжай­шей светомаскировки.

Пехотинцы, прощаясь, обнимали боевых дру­зей:

—               Только успели понять друг друга и — на тебе… Как мы без вас возьмем Синявино?

Бронеавтомобиль Гридина — единственный в разведывательной роте боеспособный вид техни­ки — покинул окоп и выехал из прифронтового леса. Делая левый поворот на шоссе, Моторный покачал головой:

—               Выезжать душа не лежит. Сейчас бы толь­ко и рвануть на Синявино по замерзшим мхам, а мы — в тыл,

—               Вряд ли на твоей «оперативной карте» обозначены «тылы»,— заметил Гридин.

—               Я и без карты с завязанными глазами раз­берусь в этих местах: куда какая тропка ведет. Ясно, что берем курс туда, откуда приехали. Вы­ходит, после неудач двинулись назад.

—   Не назад, а вперед. Иначе зачем было ко­мандованию требовать во время передвижения сохранять состояние повышенной боевой готов­ности?

—               А почему такой большой, неуставный раз­рыв между машинами?

—               Значит, так надо. Не станет же командо­вание докладывать свои планы каждому из нас,— вмешался Троян. — Солдат обязан знать свой маневр, как говорил Суворов.

Гридин молчал. Кое-что ему было известно, но далеко не все. Не знал он, что враг форсиро­вал Волхов южнее города Кириши и устремился на север, намереваясь создать вокруг Ленингра­да второе кольцо блокады. Цель была предельно ясна — окружить и уничтожить войска волхов­ской группировки.

Вот почему началась переброска войск, соглас­но оперативному плану командования, предпола­гавшего неожиданные контрудары, отвлекающие маневры и многое другое, необходимое, чтобы сорвать коварные замыслы врага.

—               Ты становишься совсем серьезным чело­веком, Петро,— чуть улыбнувшись, проговорил Гридин.— Думаю, что скоро сможешь заменить меня на комсомольском посту.

Машина плавно катила по знакомой дороге. Позади каменоломни, Путилово, Сирокасска… За Шумом разведчики остановились, чтобы пред­варительно осмотреть сосновую рощу. После деревни Карпово впервые за время боев был объ­явлен отдых на целых семь часов. Однако никто не искал укромного местечка, чтобы забыться долгожданным сном. Бойцы напряженно вслуши­вались в наступившую тишину.

Гридин и Троян вышли ив бронированного автомобиля. Движение груженного военным иму­ществом транспорта по фронтовой дороге к пере­довой было гораздо более интенсивным, чем по­рожняка в тыл.

—               Я думаю, что сосредоточение нашей роты и кое-кого еще в этом тихом и глухом уголке свя­зано вовсе не с отступлением,— заметил Тро­ян,— что-то назревает.

—               Надо бы осмотреть местность. Похоже, здесь где-то недалеко деревня, — сказал Гри­дин.— Мне кажется, что где-то поют…

—               Пожалуй, ты прав,— согласился Троян, и через минуту друзья зашагали по шоссе.

Вскоре они приблизились к покосившемуся столбу с надписью: «Ратницы». Вдалеке видне­лись избы небольшой деревушки. Когда они вы­шли на сельскую улицу, возле обледеневшего ко­лодца им встретились две девушки. Одна — не­большого роста в длинном темном пальто, силь­но перетянутом в талии, и легкой, не по сезону шляпке. Другая — крепкая, краснощекая, в ту­лупчике и пуховом платке.

—               Ваш пропуск?— строго произнесла девуш­ка в шляпке.

—               Вы хотели спросить пароль? Отвечаю: Ле­нинград. Отзыв?— с деланной серьезностью от­ветил Троян.

—               Ох, если бы пройти с этим паролем до са­мого города,— вдруг дрогнувшим голосом про­говорила девушка.

—               Пройдешь, Лиза, пройдешь,— успокаива­юще сказала ее подруга и добавила, как бы из­виняясь:— Лиза приехала ко мне погостить, и так случилось: заболела моя мама. А Лиза медсестра… Теперь вот из-за нас… осталась…

—               Совсем не из-за вас, Валя,— перебила ее Лиза. — Просто так получилось. Вот только как там, в Ленинграде, мама и сестренка… А я здесь и не знаю, как своим помочь.

Гридин с сочувствием смотрел на девушек.

—               Мы уже и в военкомат ездили, на фронт просились. Ждите, говорят. А как ждать, когда фашист вон что творит.— Валя обращалась по­чему-то к Трояну, словно была с ним давно зна­кома.

—               Может, с вами можно… Похлопочите за нас,— неожиданно попросила Лиза, умоляюще глядя на Гридина.

—               Почему не похлопотать — сразу же заго­релся Троян.

—               Об этом, Петро, будем говорить, когда по­советуемся с начальством,— строго остановил друга Гридин. — Не о танцах ведь идет речь.

—               Сразу видно, что вы серьезный, самосто­ятельный человек,— одобрительно сказала Ва­ля.— Я тоже так понимаю — если обещать, то со­лидно, по делу.

—               Но ведь и я… Не так сразу… Ты, Костя, меня не понял,— оправдывался Троян.— Зна­чит, условимся: если что получится, мы к вам придем.

—               Наш дом третий слева.— Валя указала на приземистую избушку.— Заходите, я чаем угощу.

—               Спасибо, в следующий раз, — опередил Гридин друга, который, конечно, готов был сра­зу же согласиться.

Беседуя, они миновали деревню, и уже другой дорогой друзья повернули назад. На шоссе рас­прощались с Лизой Степановой и Валей Тули­ковой. Девушки назвали фамилии, надеясь, что новые знакомые помогут им попасть на фронт.

—               Несерьезно все это, Петро,— сердито вы­говаривал Гридин своему другу по дороге.— Ку­да этих девушек возьмешь? Ведь у нас воинская часть, а не сельский клуб, где они самодеятельно­стью могли бы руководить.

—               Но ты видел… видел, какие глаза у Лизы, ленинградки, были, когда она о своем городе заговорила?.. Переживает… И семья ее там… Вот и рвется на фронт. Понять ее надо, Костя.

Гридин в ответ лишь безнадежно махнул ру­кой.

 

Г Л А В А 13.

Суровый Волхов дымился в седых, заснеженных берегах.

Бронеавтомобиль осторожно спускался по мос­ту. Жалобно поскрипывали доски на сваях. А под ними слышалось хлюпание. Понтонная часть комбинированного моста, казалось, вот-вот скро­ется под водой. Но машина упорно ползла даль­ше.

Потом начала подниматься с прогнувшейся части моста, выбралась на крутой восточный бе­рег и покатила по широкому, ровному большаку.

Серое полотно реки, подернутое туманом, ухо­дило на юг и врезалось в дальний лесной мас­сив.

Моторный увеличил скорость и удовлетворен­но произнес:

—               Катить по такой дорожке одно удоволь­ствие. Знай жми на газок. На Синявино бы так наступать.

—   Не отвлекайся, Иван. Тише ход,— умерил его восторги командир машины.

Троян никак не мог забыть короткую встречу в Ратницах. Неожиданно близко к сердцу при­нял он переживания Лизы. Ведь враг бомбит, обстреливает Ленинград, душит голодом… Вдруг он подумал о Вере. Как бы она повела себя? То­же рвалась бы на фронт, на помощь близким? Или… поступила бы так, как поступила с ним, предав их любовь… О ком же он все еще тоску­ет порой, кого хочет обелить? Не ко времени все это. Нет для него больше Веры. Был лишь любимый образ, который создало юношескоевоображение.

Наступил вечер. Впереди, на мутно-сером го­ризонте, дрожали тревожные сполохи. Гридин

негромко сказал:

—               Последний бросок к Синявину, к ленинград­цам, а в наш левый бок нацелено вражеское ору­жие. Выходит, что войска на левобережье, кото­рые рвутся к городу Ленина, остаются без пу­тей подвоза… И им угрожает блокада.

—               Мы только что проехали Волховстрой,— пытался уточнить обстановку Троян.— В тылу остались мосты через Волхов. Теперь все понят­но — командование бросило нас на разведку противника. Видимо, еще есть возможность лик­видировать вражеский прорыв на дальних под­ступах.

Бронеавтомобиль въехал в узкую аллею, обра­зованную молодыми соснами вперемежку с бе­резами. У развилки остановились. Гридин и Тро­ян вышли на дорогу. На юге полыхало багровое зарево.

—               Отпечатков гусениц, колес орудий не вид­но,— сказал Гридин.— Выходит, мы не опозда­ли. Нам — налево. Завяжи, Петро, на обочине верхушку березы, чтобы мотострелки заметили, куда мы свернули.

На рассвете подъехали к речке Сестра — при­току Волхова — и возле моста затормозили.

—               Слышно, как петухи кукарекают. Значит, противника в деревне еще нет. Поехали?— Тро­ян вопросительно посмотрел на Гридина. Тот кивнул.

Машина благополучно прошла по ветхому узкому мостику, миновала сонную деревню Заречье. Удивительным казалось это загадочное безмолвие.

—               Укатанная дорога кончилась. Едем снеж­ной целиной, — доложил Моторный.

—               Возьми вправо и остановись около столба с дорожным указателем,— распорядился Гридин, приподнимая люк над головой настолько, чтобы разглядеть дальнюю перспективу дороги. И вдруг воздух разорвал дробный металлический стук.

—               Хорошо, что у противника не хватило вы­держки подпустить нас поближе и шарахнуть в упор из пушки.

—               Мне из-за ветвей не видно. Иван, откуда бьют?

—               Кажись, из-за кривой сосны. Хотя, нет, ви­жу за ней, около берез, движется какая-то ма­шина.

—               Троян, осколочным!..— приказал Гридин.

Бронеавтомобиль дернулся, грянул пушечный

выстрел, затем ударил ДТ. Враг ответил не сра­зу. Казалось, короткая перестрелка затихла. Од­нако слева, из глубины леса, бойко отозвался ко­роткими очередями пулемет.

—               Еще один нетерпеливый. Руль вправо. В просеку.

Мягко утопая в пушистом снегу, бронеавто­мобиль углубился в лес. Гридин развернул баш­ню и с нового места прочесал район ранее заме­ченного противника. Через несколько минут ухо уловило надрывное завывание перегруженного мотора. Бронеавтомобиль дал задний ход и на выезде из просеки развернулся кормой к вра­гу. С короткой остановки опять ударили ДТ и пушка. В ответ — только эхо. Враг вел себя странно.

Машина задним ходом сближалась с против­ником. Колеса пробивали глубокую колею в не­тронутом снегу.

—               Следы!— крикнул Моторный.

—               Вижу отпечатки колес с крупным рисунком протектора, — уточнил Гридин. — Здесь только что стоял транспортер, уступом влево — второй. Видно, они буксовали в канаве.

Экипаж внимательно изучал следы на снегу. Бронеавтомобиль остановился там, где их коли­чество увеличилось — одни сворачивали влево, другие вправо.

Тишину нарушили выстрелы, по дверце меха­ника-водителя хлестнуло металлическим дождем. Броневик ответил. Осколки и пули прошивали лесные заросли. Продвинувшись вперед еще мет­ров на двести, разведчики потеряли из виду сле­ды протекторов. Враг замолчал.

В лесу начинало светать. Откуда-то донесся за­пах горелой резины. Разведчики через смотро­вые приборы пристально наблюдали за малейши­ми изменениями в секторах обзора.

Моторный первым заметил бегущего по глубо­кому снегу человека с ручным пулеметом на плече. Тот спотыкался, падал и поднимался, взмахивал рукой.   I

—               Не пойму, что за форма одежды. Не эсэсовец ли? — проговорил Моторный. — Но шинель как будто наша.

—               Взять на мушку!— приказал Гридин.

Тут они услышали хриплый задыхающийся го­лос:

—               Полундра! Не видишь — свой. Отверни ду­ла в сторону.

—               Стой! — крикнул Гридин. — Кто ты такой?

—               Ребята, да я ваш сосед. Из морской брига­ды. Ждали вас, как спасенья. Хорошо хоть, что подоспели вовремя, иначе фашист уже был бы в Заречье, в нашем тылу, — облегченно вздохнул рослый, плечистый человек в красноармейской шинели, надетой поверх бушлата.  I

Он отряхнул с себя снег, снял с плеча ручной пулемет, отрекомендовался:   

—               Старшина второй статьи Чмелевой. Вы­полнял приказ командования. Наши матросики попридержали врага, не допустили к Заречью. Надо было продержаться, пока придут ваши танки. Однако двум гитлеровским транспорте­рам удалось прорваться. Вы с ними встретились. На одном от вашего огня, очевидно, вспыхнул бензин, взорвались снаряды. Вон до сих пор коп­тит небо. А я вас поддержал пулеметом слева.

—               По-нят-но, — с расстановкой проговорил Гридин из люка, рассматривая моряка в стран­ной форме.

—               Гуртом мы и Гитлера пустим на дно Вол­хова.— Моряк небрежно передвинул висевшие на ремне, под шинелью, гранаты.— Что ж, разведка, действуйте по своему плану, а мы вернемся на свои позиции.— Старшина Чмелевой махнул рукой, и в лесу между березовыми стволами замель­кала цепочка темных фигур.

—               Этому отчаянному моряку и на суше море по колено, — негромко произнес Троян.

Гридин стал анализировать обстановку, в ко­торой они оказались. Все четверо пришли к вы­воду, что враг с минуты на минуту может дви­нуться на Заречье по этой дороге и просекой справа. Здесь ведь никакого заслона.

—               Нельзя допустить, чтобы он упредил мото­стрелков,— горячо заключил Гридин.

Старшина Чмелевой вставил:

—               Сейчас время дороже жизни. Вы поезжайте на полном газу к западной окраине Заречья. Туда выходит никем не защищенная просека. И встречайте своих. А мы останемся здесь, по­ка хватит боеприпасов.

Разведчики прочесали огнем из пулемета кус­тарник западнее Заречья. На повороте узкой санной дороги встретились с морскими пехотин­цами, направлявшимися к рубежу речки Сестра. Бронеавтомобиль, разворачиваясь, застрял в сне­гу, забуксовал. В это время из леса налетел огне­вой шквал.

—               Глядите, в балке, за мостиком полно гит­леровцев!— крикнул Гридин и, выхватив из ма­шины пулемет, распластался на дороге.— Троян, диски!.. Моторный, руби березу. Лежа руби!.. Ветки — под колеса. Выведи машину на поляну.

Заговорил «Дегтярев». Его очереди подняли снежную пыль вдоль балки. Движение в ней как — будто замерло. Но только бронеавтомобиль ус­пел выбраться из кювета, как на мостик выско­чил вражеский бронетранспортер. Гридин бро­сился в башню и развернул пушку. Кюветы и балка дымились, изрыгая огонь. Огневой поединок закончился тем, что транспортер сгорел,однако большинству гитлеровцев удалось скрыть­ся в лесу.

Наступили сумерки. В церкви, куда перемес­тился НП, командир мотострелкового батальона капитан Снегирев долго, в глубокой задумчи­вости рассматривал развернутую на столе карту. Потом поднял голову, взглянул на стоявшего у дверей Гридина и угрюмо произнес:

—               Враг обошел оборону батальона, проник через урочище Горбуха на север и перерезал пос­леднюю дорогу…— После короткой паузы он про­должал уже тоном приказа:— Пополните запасы бензина, патронов и первыми вырывайтесь из окружения, чтобы доложить командованию тан­ковой бригады о положении в Заречье. Снаряды неприкосновенного запаса расходовать только в крайнем случае.

Ночью за бронеавтомобилем выступила колон­на транспортных машин и углубилась в лес. Во­круг все было тихо, но как только разведчики вышли на поляну, их с двух сторон встретил пу­леметный огонь.

—               Комбат требует безостановочного движе­ния, даже на прострелянных скатах. Вперед! Проскочить! Иван, давай газуй! — крикнул Гри­дин, опускаясь в башню.

На ходу заработал башенный пулемет, и бро­неавтомобиль проскочил перед носом фашистских танков. За спиной кипел ожесточенный бой.

 

Г Л А В А 14.

Воды Волхова несли свинцово-серую шугу. Разведчики стояли возле бронеавтомобиля на обочине прибрежного большака. Моторный проверил надежность ремонта, начатого под вра­жеским огнем и завершенного на волховском бе­регу, просительно произнес:

—               Масло горит. Близится к нулю… Остано­виться бы, промыть картер, фильтры, заменить смазку.

—               Некогда, Иван, некогда,— ответил Гридин.

    Пустынную улицу деревни бронеавтомобиль

проскочил на большой скорости. На северной окраине Гридин наклонился к смотровой щели и удивленно сказал:

—               Похоже, что впереди наши.

Он не знал, конечно, что это военный комис­сар бригады пробирался с группой связистов к месту нового наблюдательного пункта. Механик-водитель без команды сбавил скорость. Вдали, на снежном поле, толпились военные в белых по­лушубках. Гридин и Троян вылезли из машины и направились к ним. Командир с полевой сумкой и кобурой на ремне махнул им рукой.

В окружении военных на пне сидел полковой комиссар Кузнецов, измученный, усталый, ви­димо, после похода вдоль Волхова. Гридин доло­жил о прибытии и сделал шаг в сторону, так как комиссар, кивнув: «Подождите минутку», продол­жал, очевидно, прерванный появлением развед­чиков разговор:

—               …Вы, молоды, а мне, старику, нелегко за

вами угнаться. Можете маневрировать, а я здесь встречу танки.

—               Товарищ полковой комиссар, по всему вид­но, что раньше сюда подойдут фашистские тан­ки. Впереди нет наших войск. И оставаться вам здесь просто невозможно. Кругом стреляют!.. — горячился щеголеватый капитан.

Троян заметил у кустов знакомого сержанта Баченко и двух связистов с какой-то поклажей за плечами.

—               Поди ж ты, не угомонится, окаянный,— покачал головой Кузнецов и обратился к раз­ведчикам:— А там, где вы были, фашист тоже норовит пальбой ошеломить слабонервных?

—               Наши стрелки и моряки опередили врага и первыми вышли к Сестре. Уже третьи сутки отбиваются на правом берегу,— ответил Гридин.

—               Значит, удерживают Заречье?

Разведчик не знал, как докладывать: в общих

чертах или рассказать обстоятельно, как поло­жено. Он прокашлялся и произнес:

—               Прорвать нашу оборону враг не смог. Но проник на север через урочище Горбуха.

—               Стойкость мотострелки проявили и здесь, облегчив наше положение на правобережье. Что вы видели в деревне?

—               Противник из междуречья Сестры и Вол­хова мелкими группками пробирается на южную окраину…

—               Откуда бьют минометы?

—               С западного берега Волхова. По-видимому, в деревне засел корректировщик.

Около пня вспорхнуло несколько белых вихорьков, снежная пыль ударила Кузнецову в ли­цо. Комочек снега повис на правой брови, но ко­миссар этого не заметил.

—               Враг полагает, что у него есть чем разбить Красную Армию,— тихо произнес он.— Рассчи­тывает, что среди нас найдутся и такие, которые проявят слабость и склонят головы. Но нет! На­ши воины закаляются в боях. Обстрелянные бойцы способны успешно противопоставить вра­гу крепкий дух, силу воли, оружие.

Гридин и Троян внимательно слушали комис­сара.

—               Наша задача,— продолжал Кузнецов,— ос­тановить захватчика, не дать ему возможности за­нять деревню, что виднеется перед нами. Нельзя допустить, чтоб погасли огни Волховской ГЭС, чтобы город Ленина остался без электроэнергии, чтобы нарушилась связь с нашими войсками под Синявином.

Простые и горячие слова комиссара выража­ли чувства, которые владели каждым бойцом. Капитан вскинул руку к головному убору:

—   Разрешите действовать?— и поправил на груди автомат.

—               Приказываю!

—   Вперед, ребята, за мной! — крикнул капи­тан, широким жестом увлекая за собой бойцов. Потрясая оружием над головою, он побежал по дороге.— Не отставать! Бегом! Живее!..

Возле комиссара остались два связиста и сер­жант Баченко.

—               А вы почему не ушли? — обратился Кузне­цов к связистам.

—               Нам поставлены особые задачи. — Баченко поправил снаряжение, приблизился к комиссару и продолжал: — Начальник штаба бригады при­казал дать радиосигнал с нового НП — самой высокой точки захваченного рубежа.

—               Немедленно разверните радиосвязь там, где велено,— Кузнецов показал на силосные башни, которые как бы соединяли выступ леса с дерев­ней.— Передайте начальнику штаба условный сигнал. Добраться туда нетрудно. Вернитесь на­зад, и тропинка с просеки выведет к цели.

—               Есть! — Баченко козырнул и двинулся к просеке.

—               Теперь о мотострелковом,— обернулся ко­миссар бригады к Гридину.— По глазам вижу, что вы сказали правду, но не всю.

Разведчик доложил о финале обороны Заречья.

—               Окружение…— хмуро подытожил Кузне­цов и, прищурившись, скользнул взглядом вдоль пустынной дороги, что тянулась дальше, за де­ревню. Оглядел белые крыши изб, снеговые шапки силосных башен. Прислушался к выстре­лам, разрывам снарядов, мин. — Нет, вы оши­баетесь. Если бы корректировщик минометного огня проник в деревню, то сидел бы он на вер­хушке силосной башни. Пока что минометы бьют из-за Волхова вслепую. А просочившиеся к ок­раинным избам солдаты, вооруженные автомата­ми и пулеметами, верно, из междуречья. Ваша за­дача: не пустить противника дальше.

Моторный, мечтавший о срочном ремонте и об­служивании БА-20, выслушав приказ Гридина, тяжело мотнул головой.

 

Бронеавтомобилю и бойцам капитана удалось продвинуться только к середине деревни. Даль­ше путь закрывал перекрестный огонь врага.

Очертания деревенских построек уже таяли в вечерней мгле, а вспышки вражеских пулеметов и автоматов становились более заметными.

Вот совсем близко, под крыльцом массивной избы появилась новая огневая точка. Но броне­вик не мог заткнуть ему глотку — кончились боеприпасы.

Гридин держал в руках последние две грана­ты, из-за крышки люка изучая подступы к бли­жайшим целям.

Троян высматривал врага в глубине длинной улицы.

—               Дотянем! Прислушайтесь — за спиной у нас знакомое лопотание траков тридцатьчет­верки.

Некоторое время все молчали. И вдруг Гри­дин хрипловато произнес:

—               С юга доносится еще какой-то гул… И вро­де — моторы…

—               Пистолеты!— крикнул Гридин, не выпус­кая из виду двух вражеских солдат, которые под­бирались к бронеавтомобилю.— Иван, Петро, прикройте меня.

Он схватил две последние гранаты, кошкой выскользнул из машины, подполз к перевернутым в кювете саням, нагруженным сосновыми бревнами, и укрылся за ними.

К этой же неожиданной баррикаде с противоположной стороны приближались двое гитлеровцев с ручным пулеметом. Они уже изготовились к последнему броску, но над бревнами взвилась граната. Когда к ним подбежали еще трое фашистов, всех заволокло дымом второго взрыва.

А с юга, натыкаясь в потемках на вражеские трупы и брошенное оружие, в освобожденную деревню уже вступили мотострелки.

 

Возле невзрачного окраинного строения мотострелки под громкое «ура!» «качали» героев прорыва. Слышались восторженные возгласы:

—               Качать пулеметчика! Да повыше!

Выпущенная кем-то ракета осветила радостные лица бойцов.

Начальник штаба бригады, который со своими подчиненными подошел узнать, что тут за шум, увидел Марусича:

—               Ваш сосед слева считает, что вы после ра­нения комбата Снегирева погибли с остатками батальона.

—               Да нет, куда мне спешить? На этом свете еще дел невпроворот,— отшутился Марусич, ос­вобождаясь из объятий друзей.

—               Ну что ж, раз воскрес из мертвых, сто лет будешь жить, товарищ Марусич. Это точно,— улыбнувшись, сказал комбриг и распорядился организовать осмотр мотострелков, отправить на лечение раненых, для остальных истопить бани, какие есть в деревне, заменить изорванное об­мундирование, оформить наградные листы и, ко­нечно, как следует накормить.

Танкисты валились с ног от усталости, но, встретившись с мотострелками в первой освобож­денной деревне, сразу же почувствовали прилив бодрости. Механики-водители поспешили к тро­фейной технике. Не отстал от них и Иван Мо­торный. Он сноровисто принялся снимать с по­врежденных машин детали, которые ему позарез были нужны, и для своего бронеавтомобиля, и… просто так, на будущее.

Троян, стоя на берегу, смотрел на медленно несущий свои воды Волхов. Затем повернулся к Гридину и сказал:

—               Смотри, какой затор на реке! И вражеское наступление также застопорилось!

Не он один, многие полагали: враг остановлен и к Волховстрою ему уже не прорваться.

 

Г Л А В А 15.

Из бронеавтомобиля, замаскированного в мелком березняке, хорошо просматривалась пустынная дорога, на обочине которой, у раско­лотого телеграфного столба, чернели обломки мо­тоцикла — все, что осталось от встречи БА-20 с разведкой противника. Справа тянулся покры­тый снегом берег, надвое разрезанный глубоким оврагом.

—               Не волнуйся, Петро. И беги, пока фашист завтракает,— сказал Гридин.

Троян взялся за скобу крышки люка и застыл: волховский обрыв опять заволокло дымом взры­вов.

—               Ни черта они там не завтракают,— прого­ворил он с досадой.

Гридин тоже следил за разрывами вражеских мин, которые, разрыхляя снег, падали в глуби­не наших оборонительных сооружений.

—               Наобум обстреливает. Так что топай. Ни пуха тебе ни пера! И возвращайся именинни­ком,— сказал Гридин с теплотой в голосе.

Троян кивнул ему и выскочил из машины. Он пересек дорогу, кювет, выбрался на ровное мес­то и, поправив на груди автомат, побежал. Вдоль Волхова непрерывно перекатывалось эхо мино­метного обстрела.

Вскоре в просвете каменистой расселины высо­кого берега показалась река. Добежав до края оврага, Троян остановился, оглядываясь, и сов­сем близко от себя услыхал густой баритон:

—               Стой, вам куда?

Из занесенного снегом окопа выглянул боец в каске. Между ветвями блеснул ствол автомата.

—               Туда,— показал Троян рукой в направле­нии камней, объяснив, что его вызвали.

—               Идите, только без шума.

На дне оврага журчал ручеек. Еще несколько шагов, и за лозняком Троян увидел небольшую группу военных — кто в шинели, кто в полушубке. Перед ними навытяжку стоял красноармеец в темно-синем комбинезоне.

—               Здесь заседает бюро? — негромко обратил­ся Троян к знакомому командиру.

—               Давай, давай быстрее. Разведчик, а спра­шиваешь,— шутливо упрекнул его лейтенант.

На поваленном стволе сосны сидел воентехник второго ранга — секретарь бюро партийной ор­ганизации управления бригады. Перед ним на доске, заменявшей стол, были разложены бумаги.

—               Значит, предложение принято единоглас­но,— сказал он, подводя итоги голосования, и, обратившись к красноармейцу в комбинезоне, объявил, что бюро удовлетворило его просьбу о принятии в партию.

Красноармеец после каждого слова кивал го­ловой, но, казалось, слова не доходили до него.

Троян почувствовал, что его лицо от волнения залилось краской. Срывающимся голосом доло­жил о прибытии на бюро. И, затаив дыхание, слу­шал, как секретарь бюро читал его, Трояна, заяв­ление о приеме в партию и анкетные данные.

—               Какие будут вопросы?— обратился секре­тарь к присутствующим.

—               Когда вы перестанете дразнить гитлеров­цев из своего броневичка?— спросил не то шу­тя, не то всерьез старший лейтенант с усиками.

—               Мы…— Троян окончательно смешался. Ре­шив, что на партбюро не может быть шуток, он, как ему казалось, по-деловому ответил: — Сего­дня. Дальше этого оврага не пустим.

Вблизи раздалась автоматная очередь и крики. Секретарь партбюро поспешно спрятал бумаги в полевую сумку.

—               Заседание прерывается. За мной!

Там, где ручей широко разливался по прибрежной гальке, он залег, выждав минуту, под­полз к большому валуну.

Над ним сразу взвились в воздух сизые дым­ки.

Сбоку прерывисто застучал автомат Трояна, в паузах слышались четкие команды.

После короткой перестрелки заседание партий­ного бюро возобновилось.

—               Выходит, товарищ Троян, гитлеровцы увя­зались за вами следом и норовили нагрянуть на бюро,— произнес секретарь и, согнав с лица улыбку, спросил:— Ваше мнение: почему фашист не крадется к Волховстрою лесными тропами, а рвется напропалую по прибрежной дороге?

—               После вчерашней встречи кажется, что враг спешит проскочить к Ладоге по твердому волхов­скому берегу. А мы не успеваем… быстро обна­руживать его маневры.

—               Вы будто хвалитесь своей неповоротли­востью.

Все затихли. Слышалось лишь журчание ру­чейка под бревном.

—               Нет! Сделаем все, чтобы от нашего глаза не ускользнуло малейшее передвижение против­ника, постараемся не подвести… Звание комму­ниста я оправдаю в бою.

—               Почему именно теперь вы решили связать свою судьбу с партией?

Негромко и твердо Троян ответил:

—               Враг наступает, и наша страна переживает очень тяжелые дни. Хочу, чтобы партия рассчи­тывала на меня как на коммуниста и требовала с меня как с коммуниста. В первые дни войны было очень нелегко, и как много для меня тогда значил пример моих товарищей, партийцев!.. Хо­чу идти бок о бок с ними.

Члены бюро обменялись мнениями. После го­лосования секретарь объявил:

—               Принять в члены ВКП(б).

Еще долго звучали в памяти слова поздравле­ния. Казалось, даже снег в густом лесу, на вет­вистых елях горел в тот день торжественно.

Опомнился он только пройдя прерывистую ли­нию окопов. Возле нагромождения гладко отшли­фованных валунов, там, где ручеек отдавал воду Волхову, Троян опустился на колени и жадно напился.

Ему захотелось побыть наедине с самим со­бой, со своими мыслями. Хотелось восстановить в памяти все, что сегодня свершилось. Те­перь ему казалось, что от волнения говорил он скомкано, отвечал несолидно, наверное, даже наивно. Но разве можно выразить словами все, что чувствуешь, что наполняет твое сердце, душу? Есть вещи, которые навсегда только в тебе, есть понятия святые и дорогие для каждого, но разве расскажешь обо всем…

Но главное, что хотел и должен был он сказать сегодня, это то, о чем думает в эти дни: не до­пустить врага к Волховстрою!

Волховстрой… Когда-то, стоя у классной дос­ки, разве мог он предположить, что станет вмес­те с другими советскими воинами защитником Волховской ГЭС? Тогда он видел Волховстрой только на карте, читал о нем в учебнике и, отве­чая у доски, старательно припоминал, как созда­валась электростанция на Волхове. Потом он, Троян, увидел картину, изображающую плоти­ну и ниспадающие с нее воды Волхова, вдали по­блескивает окнами здание гидростанции, а на пе­реднем плане — величественная фигура Влади­мира Ильича Ленина…

В один поток слилось бесчисленное множество речек и ручейков, и эту стихийную силу обузда­ли и заставили давать свет человеческий разум и руки. И теперь потребовалось защитить и от­стоять социалистические завоевания…

Через несколько дней после выполнения бое­вого задания Трояна вызвали в политотдел бригады. Разыскивая в прибрежном редколесье капонир с приметным штабным автобусом, он ок­ликнул торопившегося куда-то танкиста. Тот обернулся. И оба вскрикнули от радостного изум­ления.

—               Петро?!

—               Ты ли это, Саша?!

Они бросились друг к другу, горячо, по-брат­ски обнялись. Потом медленно пошли в сторону недавно освобожденной деревни.

—               Сейчас все управление бригады в боевых порядках, — рассказывал Самохин, узнав, что его товарищ разыскивает политотдел.

—               Твоя работа, Саша?— спросил Троян, по­казав на постройки, среди которых чернели ос­товы вражеских транспортеров.

—               Вынужденная. Мы бы взяли деревню рань­ше, если бы вовремя захватили силосную башню.

Друзья приблизились к укрытию соседей-артиллеристов. Навстречу им из-за разбитого тран­спортера с черным крестом на борту, прихрамы­вая, вышел лейтенант в длинной шинели и кожа­ном танкошлеме.

Троян вздрогнул: в высоком танкисте он уз­нал бывшего старшину полковой школы, в кото­рой они с Гридиным учились перед войной. От­крытое лицо его вызывало симпатию, светло-серые глаза весело смеялись. В этом человеке уга­дывалась недюжинная сила и отвага.

—               Дмитрий Иванович! — обрадовался Самохин.— Воюем в одной бригаде, а не видимся. За документами?

—               Факт!.. — лейтенант Кирьяков пожимал ру­ки своим бывшим курсантам.

—               Вместе пойдем, товарищ лейтенант. Я по­кажу дорогу, — произнес Самохин тоном старо­жила.

Троян поинтересовался:

—               Что слышно о сегодняшнем параде в Мос­кве?

—               Какие могут быть торжества в эти дни?— отозвался Самохин. — Нынче не до парадов.

Кирьяков резко обернулся к нему:

—               Стой, братцы! Вы хоть и спешите, но без­надежно отстали от жизни.— И с жаром про­должал:— Сегодня я со всей ремонтной брига­дой слушал по танковой рации передачу из Мос­квы о военном параде!

Самохин остановился ошеломленный.

—               Выходит, Москва, как обычно, отмечает Октябрь. И кремлевские куранты звучат сего­дня наперекор гитлеровской брехне! Правильно, Петро?

—               Теперь правильно,— улыбнулся Троян.— Я тоже прослушал всю передачу. Сталин гово­рил о нашей силе, способной уничтожить эти пол­чища грабителей. Весь мир услыхал, что Мос­ква жива, что Красная Армия сильна, что фа­шистам все равно будет крышка!

—               Кажется, надвигаются важные события,— добавил лейтенант Кирьяков.

Они приблизились к заснеженным холмам с пучками соломы на вершинах. Лейтенант Кирья­ков замедлил шаг.

—               Да тут одни овощехранилища.

—               Не в каждом из них, однако, спрятаны ово­щи.— И Самохин свернул к крайнему овощехра­нилищу, над которым вместо вентиляционных возвышались жестяные трубы и вился дымок.

У входа шевельнулась плащ-палатка, блесну­ла каска часового.

—               Ничего не скажешь, умело приспособлено. Со стороны не догадаешься,— сказал Кирьяков.

Брезентовый полог распахнулся. Из землян­ки вышел худощавый лысеющий красноармеец в длинной новой гимнастерке, подпоясанной рем­нем. Шагнул навстречу танкистам.

—               Здравствуйте. Прошу заходить.

В длинном помещении виднелось несколько столиков, освещенных маленькими ярко-белыми аккумуляторными лампочками. Вдоль стен сто­яли ящики.

—               Присаживайтесь, товарищи, кто где может. Давайте знакомиться. Я — инструктор политиче­ского отдела танковой бригады Фатеев Сергей Васильевич. Документы ваши готовы. Сейчас каждый внимательно проверит все записи и рас­пишется. Начальник скоро придет.

Фатеев определил каждому место за столиком, вручил бумаги.

—               Видать, сотрудник политотдела по харак­теру человек дотошный, скрупулезный, — заме­тил Самохин, наклонившись к Трояну.

—               И свое дело знает отлично,— добавил лей­тенант Кирьяков.

Фатеев подошел к ним.

—               Какие-либо затруднения?

—               Никаких. Все записи точны.

В это время в землянку тихо вошел полковой комиссар. Остановившись у стола, он просмотрел документы и негромко вызвал:

—               Троян Петр Михайлович.

Разведчик подошел к столу. Начальник полит­отдела полистал бумаги, затем поднял глаза.

—               В политотделе вас знают. Ваш экипаж дей­ствовал неплохо, особенно в последние дни. Ждем новых сведений о противнике. Теперь в вашем бюро комсомола два коммуниста. Значит, вместе с Гридиным будете воспитывать бойцов, особен­но новичков. Это важная и ответственная ра­бота.

Затем комиссар обратился к лейтенанту Кирьякову.

—               За вашими плечами — знания, опыт; как коммунист вы обязаны личным примером пока­зывать, где риск допустим, а где он ничем не оправдан. Вы связываете свою судьбу с партией в тяжелые для страны дни. Уничтожайте вра­га. Будьте всегда и во всем образцом для дру­гих. У нас, коммунистов, есть только одно и са­мое важное преимущество перед беспартийны­ми — быть первыми в бою.

Вручая воинам партбилеты, полковой комис­сар поздравлял и напутствовал вновь принятых.

—               Не давайте фашистам покоя ни на день, ни на час. Надо измотать его силы и истребить в лесах и болотах. Этим вы приблизите час победы.

 

Г Л А В А 16.

Через линию фронта прорвались вражес­кие танки с пехотой…

С этим тревожным известием разведчики при­были на НП танковой бригады в полночь с 7 на 8 ноября.

Гридин и Троян с волнением следили за ос­трием цветного карандаша, который вел по карте линию через лесной проселок от деревни Жубкино к ромбовидной поляне. Возле мостика через ручей Жубка, где дорога разветвлялась, каран­даш остановился. Комиссар вопросительно по­смотрел на комбрига: а дальше?

—               Дальше, как говорится, нам ехать некуда,— после короткого раздумья глухо пробасил пол­ковник Беркутов.— Враг с развилки дорог мо­жет направиться по левому ответвлению просел­ка на Ульяшово, далее, берегом Волхова — на Волховстрой.

—               Надо сейчас всеми силами ударить по вражеским машинам…— Кузнецов посмотрел на часы, стрелки которых миновали цифру 12, вы­шел из-за стола и начал одеваться.

Беркутов прикрыл на секунду покрасневшие от недосыпания глаза, затем поднялся, прика­зал вызвать к нему командира танка лейтенанта Кирьякова и отправить к месту прорыва связис­тов. Потом обратился к Гридину:

—               Кто из разведчиков хорошо знает местность в районе Жубкино — Панево?

—               Троян и я.

—               Что вы успели осмотреть?

—               Мы прощупали все места вклинения про­тивника. Определили марки вражеских машин,— разведчик доложил комбригу, что ему удалось выяснить.

—               Вы, товарищ Гридин, проведете бригадное сводное подразделение к перекрестку дорог, что на краю жубкинской поляны. Там доложите обо всем моему заместителю… Скажете ему, что на вас, Аглушевича и Смирнова возлагаю задачу поддерживать связь между подразделениями…

Троян посмотрел на шагнувшего вперед Смир­нова. Сибиряк, спортсмен, этот разведчик всем своим видом внушал уверенность. Да, с такимбойцом Косте Гридину надежно будет идти ря­дом. Полушубок, наверное, самого большого раз­мера, с трудом сходился на его высокой груди и, казалось, в плечах вот-вот треснет по швам. А ли­цо юношеское, с совсем уж мальчишеской белозу­бой улыбкой.

Если он, Троян, останется в живых, то, может быть, когда-нибудь напишет книгу, и героем ее будет вот такой же сибиряк — богатырь, добрый и надежный товарищ…

 

Приближалось утро. Таяла белесая мгла. Воз­ле стройной, с опущенными ветвями ели, озира­ясь по сторонам, показался Аглушевич в белом маскхалате, с автоматом на груди и… с большим березовым веником в руках. Он внимательно посмотрел в направлении хорошо наезженной дороги, жестом подал кому-то знак: «все в по­рядке» и принялся энергично заметать широкие следы гусениц.

Две колеи увели его в заросли, где он поднял вдавленные в снег березки. Затем, наломав ело­вых веток, выстелил ими дно ячейки и устроился поудобнее.

Наступил рассвет. Смирнов, высунувшись из своего укрытия, старался на глаз определить расстояние до ориентиров, еще раз проверить, не заметно ли что-либо со стороны. Ни одна пташ­ка не должна знать, что там, в конце едва замет­ной гусеничной колеи,— вся бронетанковая мощь бригады. Полковник Беркутов поставил на кар­ту последний резерв.

—               Внимание!— тихо произнес Гридин.— На­чинается.

Над нарядными березами и соснами, растянув­шимися вдоль дороги на Жубкино, заструилисьсизые дымки. Слабым дуновением ветра донес, приглушенный гул моторов. С высокого дерева посыпался снег — словно кто-то вытряхнул на них мешок из-под муки.

Аглушевич ощутил, как содрогнулась мерзлая почва. Он привстал и увидел в мелколесье десятки красноармейцев. Они разбрелись по обширной местности. Началось наступление в направлении деревни Панево. А задача пехоты — отвлечь фашистов, вызвать их огонь на себя.

Но вот из-за березовых стволов показались танки. Вражеские машины разворачивались на девяносто градусов в сторону атакующей цепи красноармейцев.

Воздух вздрогнул от первых выстрелов. Мотострелки рассредоточивались, переходили на бег. Скрытый за полосой берез проселок ощетинился сплошным огнем. Утопая в снегу, падая, наперерез советским бойцам бежали гитлеровцы.

Теперь уже многие поняли, на какой риск отважились мотострелки, чтобы заставить противника обнаружить свои силы.

Разведчик Смирнов спрыгнул с сосны и крикнул Гридину:

—               Пора бежать, иначе опоздаем.

—               Действуем согласно приказу: Аглушевич к мотострелкам, мы со Смирновым махнем к танкистам. Терновому наблюдать за поведением противника.

Разведчики-связные скрылись.

 

Упомянутая танковая мощь — один, не полностью исправный тяжелый танк КВ — разместилась под березой, нацелив орудие вдоль дороги на Жубкино. Экипаж под командованием лейтенанта Дмитрия Кирьякова ночью был спешно сформирован из пяти танкистов, ранее вое­вавших на средних и легких танках.

Утром Кирьяков успел побывать на сиденьях механика-водителя, его помощника, радиста, ко­мандира танковой пушки, показывая, разъясняя каждому варианты действий в предстоящем бою. Он учил свой сводный экипаж, как следует бо­роться за сохранность машины.

—               Ты хорошо усвоил все, что я говорил о ее капризах?— обратился командир машины к механику-водителю Моторному.

—               Сам все осмотрел и прощупал. У машины нет недостатков.

Кирьяков ухмыльнулся — знал, что означало для настоящего танкиста сесть за рычаги управ­ления КВ.

—               Без моего разрешения люк не открывать, двигатель в бою не перегружать. Помни, что он свое отработал. Сегодня ни ты по молодости, ни двигатель по старости не должны подкачать.

—               Есть, товарищ лейтенант!

Разговор прервали близкие выстрелы из пушек.

К танку подбежал Гридин и доложил:

—               Противник полностью себя обнаружил. Бьет по мотострелкам.

—               Все. Данные подтвердились,— произнес Кирьяков.— Дела разворачиваются именно так, как предвидел комбриг.

Ему припомнились слова комиссара бригады Кузнецова: «Ваш тяжелый танк представляет танковую бригаду, и необычную… Внезапность создает вам преимущество перед врагом. Все это должно помочь вам задержать движение фашис­тов».

«Танковая бригада» в составе пяти танкис­тов, севших за рычаги и рукоятки управления

отслужившего свой срок и покалеченного в боях КВ, приготовилась выполнить свой долг.

Стальные люки со звоном захлопнулись. Мо­торный выжал сцепление, включил первую пере­дачу, и машина плавно тронулась с места. Мас­кировочные ветки, присыпанные снегом, раз­двинулись, обнажая ствол танкового орудия. Под гусеницами хрустнул валежник, мелкий сосняк. КВ вышел из засады на развилку дорог. Моторный переключил на вторую скорость. Вы­крашенный в белую краску танк незаметно под­крадывался к вражеской колонне, отражавшей фланговую атаку мотострелков.

—               Переходи на третью,— скомандовал Кирья­ков, прильнув к перископу.

Он разглядел пятнистые борта машины, кон­туры башен, пушку. Мигающие снопики света были направлены в сторону Волхова.

В почерневшем осиннике Кирьяков увидел легкий танк. Рядом с ним — помощнее. А еще дальше, среди опушенных снегом сосенок воз­вышалась остроугольная неуклюжая махина не­знакомой конструкции. Три ствола… Лейтенант Кирьяков решил начать с нее и предупредил механика-водителя. Тот сбросил газ, нажал на тормоза. Командир орудия Самохин получил указание уничтожить машину бронебойным сна­рядом. Как только улеглось колебание танковой пушки, в наушниках шлемофонов прозвучало:

—               Выстрел!

Щелкнул электроспуск. Одновременно с отка­том орудия дернулась башня, зазвенела гильза. Танкистов ударило воздушной волной. В носу, в глазах защекотало от порохового дыма. Ко­мандир танка увидел на лобовой броне цели свечение, которое мгновенно исчезло в небольшом облачке сизого дыма. Снаряд основательно тряхнул вражескую махину. Толстый, словно укороченный, ствол дернулся вправо, вниз и беспомощно застыл на месте.

—               Жми на сближение, — прозвучал приказ в наушниках механика-водителя.

—               Товарищ лейтенант, слева, из-за кустов, выползает многоколесное чудовище, кажись, французский трофей,— доложил радист-пулемет­чик Троян.

—               Вижу. Моторный, тормоз!— И, не дожи­даясь, когда уляжется колебание пушки, Кирьяков добавил: — Самохин, в борт!..

Командир орудия скользнул прицельными ни­тями по блестящим, отполированным гусеницам громоздкой машины. Она маскировала свой уязвимый борт за низкорослыми елочками, а пушка скачками поворачивалась к КВ, пытаясь заглянуть своим мрачным глазом в стекло тан­кового прицела.

Скрежет тормозов потонул в грохоте выстре­лов. Через мгновение башня отозвалась глухим звоном — враг ответил. Когда рассеялся дым, танкисты увидели, что фашистская машина продолжает как ни в чем не бывало свой ма­невр.

—               Мимо,— прошуршало в наушниках шлемо­фонов.

«Долбанул по нашей башне как следует. Мо­лодцы уральцы, спасибо им за стомиллиметровую броню»,— мелькнуло в сознании Кирьякова.

Гитлеровцы прекратили стрельбу по пехоте, которая отвлекла их умелым маневром, и повер­нули орудия против белого лесного призрака. Черные жерла десятков вражеских пушек бес­прерывно выбрасывали сгустки огня.

Экипаж КВ сражался в удушливой стальной коробке при закрытых люках. Пушки и пулеме­ты не умолкали ни на минуту. Младший механик-водитель из курсового пулемета бил по фашист­ским солдатам, которые копошились у повреж­денной машины.

—               Так их!.. Не зевать!.. Диски… Петро, подай с днища снаряд…— задыхаясь от порохо­вых газов, кричал лейтенант Кирьяков.

—               Есть! Слева… Переползает кювет… Пят­нистый…— выкрикивал в ответ Троян.— Норо­вит в бок…

—               Не успеет, гад…— сквозь зубы процедил Самохин и точным выстрелом достал пегого. Тот загорелся, уткнувшись носовой частью в кювет.

—               Моторный, не насилуй танк. Левая гусе­ница вязнет. Задний ход и чуть влево! Ударим по центру,— приказал Кирьяков.

КВ мощно фыркнул выхлопными трубами, по­пятился, выбрался на целину и грозно понес свое 46-тонное стальное тело на врага. Накал боя достиг высшего предела. Но инициативу крепко держал в своих руках лейтенант Кирья­ков. Он один командовал на поле боя.

 

—               Из Панево и Жубкино показались новые группы врага. Торопится подкрепление! — сле­зая с березы, прокричал Аглушевич.

С этим сообщением разведчики разбежались — к тяжелому танку, к командирам мотострелковой и сводной рот.

Горстка мотострелков давно залегла. И вот неожиданно подала голос. Из разбросанных по поляне кустиков во фланг вражеской пехоты ударил отсекающий огонь. С правого фланга били писаря, хозяйственники, связисты.

Однако гитлеровцы приходили в себя. Над головами зачастил свист пуль, вой мин. Вокруг КВ снаряды дальнобойной фашистской артилле­рии с оглушительным грохотом выворачивали из-под снега огромные глыбы черной земли.

Два с половиной часа стонала и клубилась земля. Происходило небывалое. КВ и горстка стрелков на какое-то время парализовали дей­ствия фашистского пехотного батальона, усилен­ного танками различных марок.

В это время на волховском берегу по направ­лению к Панево показалась еще одна замаскиро­ванная машина с танковой башней и пушкой. Гитлеровцы сразу же перенесли огонь орудий в сторону новой угрозы с фланга.

—               Нам подмога! — радостно выкрикнул Троян.

Кирьяков, выключив рацию, только кивнул. В ушах звучал голос комбрига: «Теперь ты близок к победе. Тебе помогают Чапурин с Мо­тыльковым». Полковник умолчал о том, что «атака» полуэкипажа тридцатьчетверки рассчи­тана больше на психологический эффект: не полностью отремонтированный Т-34 мог двига­ться только по прямой, без стрельбы. И все же этот отвлекающий маневр помог экипажу Ки­рьякова. В вечерних сумерках враг отказался от попыток прорваться к своим брошенным машинам.

КВ с разбитыми в клочья подкрылками, во­ткнутыми в броню, как иглы ежа, вражескими снарядами, с ободранной краской, на малой ско­рости, урча перегретым мотором, возвращался на исходную.

Показалась знакомая развилка дорог. Развед­чики бежали впереди, выбирая для танка наибо­лее легкую, твердую почву. Но КВ не дотянул. В двигателе что-то застучало, корпус дернулся — будто отказало сердце стального богатыря, и гусеницы с замирающим скрежетом останови­лись.

Открылись люки, и на землю медленно спу­стились танкисты. Усталые, закопченные. Чер­ными, негнущимися пальцами они хватали пу­шистый снег и жадно припадали к нему воспа­ленными губами.

К танкистам подошел инженер-майор из тех­нической части бригады.

—               Поздравляю с победой!— взволнованно произнес он и, оглядев машину, негромко доба­вил: — Сейчас же ремонтируйтесь. К утру — полная боеготовность. Завтра враг наверняка попытается взять реванш.

Кирьяков прикурил протянутую кем-то папи­роску и, глубоко затянувшись, задумчиво про­изнес:

—               Да… Хороша машина. Эх, дали бы нам новый двигатель, завтра показали бы гадам, где раки зимуют.

—               А мы и в старое сердце машины вдохнем жизнь, — ответил инженер-майор и полез на жа­люзи танка.

Неожиданно вдалеке послышался рокот какого-то странного мотора.

—               Это идет мой трактор,— пояснил майор и, обращаясь к Гридину, сказал: — Так и быть, разведчики, подарю вам самую лучшую трофей­ную машину, если проводите меня с трактором к вражеским танкам. Нам приказано вместе с ва­ми за ночь эвакуировать всю транспортабельную технику.— Майор повернулся к дороге. — А вот и трактор. Водитель, следуйте за мной.

—               Чапурин завел ЧТЗ, ползет сзади с едой — питьем, — доложил тракторист.

—               В таком случае, живем. Танковая бригада становится тракторо-танковой,— пошутил инже­нер-майор.— Ваш Чапурин — волшебник: за ночь оживил безнадежную тридцатьчетверку и два продырявленных осколками трактора.

Машины остановились в укрытии, на обочине. Майор и трое разведчиков, пригибаясь, побежа­ли к полю боя, чтобы найти надежные подходы для тягачей и установить, что из трофейной техники представляет ценность, ради чего стоит рисковать, разъезжая на грохочущем тракторе.

На заснеженной поляне темнели силуэты бес­порядочно разбросанных мертвых машин. Мно­гие из них отсвечивали развороченным, исковер­канным металлом.

—               Ну, братцы, такого танкового кладбища я еще не видывал! — воскликнул майор, обращаясь к разведчикам.

Вблизи первого трофея они залегли, пережда­ли минометный налет. Майор, опасаясь засады, вытащил две гранаты и, по-пластунски пробрав­шись вперед, залег возле гусеницы. В черной лобовой броне зияло круглое отверстие с наплав­ленными краями. Майор откинул крышку люка и залез в машину. На месте механика-водителя лежал труп гитлеровца.

—               Отправляйтесь за трактором, но предвари­тельно возьмите левее и уничтожьте пулеметчи­ка,— приказал майор. — Считайте, что имеете исправный танк. Снаряд вышел через днище. Управление и мотор целы.

Вскоре к подбитой вражеской машине прибыло отделение бойцов и наспех отремонтированный танк с буксирным тросом. Работа пошла быстрее.

От машины к машине переползали инженер-ма­йор и разведчики. Под визг осколков и пуль, которые поминутно пролетали в морозном воз­духе, со звоном рикошетировали от брони, они отбирали из трофеев все, что могло пригодиться.

В эту ночь один танк и два тягача эвакуиро­вали с поля боя пять трофейных машин. В лесу их встретили резервные экипажи. Тут же пере­крашивали и осваивали технику, готовясь к утру двинуться в бой. Оставшиеся пять фашистских танков угрюмо темнели в снежной белизне на обочине проселка грудой мертвого металла.

Близился рассвет. Бойцы работали все напря­женнее. Приказ комбрига — освоить трофейную технику и отремонтировать свою — должен был быть выполнен во что бы то ни стало.

—               С таким заданием и ремзавод бы не спра­вился,— бубнил про себя ремонтник с забинто­ванными пальцами. — Мне еще запчасти тре­буются.

—               Скажи, какие? — тут же отозвался Гри­дин.— Все достанем.

Ремонтник принялся перечислять. Гридин, по­лучив добро командования, вновь отправился с группой бойцов на поле боя подбирать необхо­димое военное имущество.

Некоторые расторопные ремонтники уже та­щили из ближайших окопов, недавно отбитых у противника, не только нужные детали, но и требовавшее небольшого ремонта оружие.

Троян, поставив в избе на железную печку ра­зогревать кашу для экипажа, склонился над сто­лом и на листке бумаги начал писать: «Великая цель рождает великую энергию…»

 

Г Л А В А 17.

На фоне лесного пейзажа едва заметно про-  ступают очертания деревенских строений. В центре села стоит добротная изба, в которой разместился командный пункт танковой брига­ды.

Перед резным крыльцом неторопливо выха­живал Троян, назначенный сегодня часовым. Время от времени он останавливался, прислу­шиваясь. В морозном воздухе отчетливо слы­шался треск автоматов и пулеметов, раздавав­шийся неподалеку. А на Волхове то ли рвались снаряды, то ли лопался лед. Из ближайшего палисадника доносился треск сучьев, пронзитель­ный визг калитки и скрип чьих-то шагов.

Из домика командира танковой бригады про­рывались краткие, четкие слова приказов, рас­поряжений, разъяснений. Дребезжал телефон.

К избе комбрига подошла тридцатьчетверка, остановилась впритирку к боковой стене. На землю спрыгнул полковой комиссар Куз­нецов.

—               Вам достается,— с участием обратился он к Трояну.— Днем в машине, а ночью на посту.— Огляделся и тихо добавил: — Сменитесь и пре­дупредите разведчиков, чтобы собирались через тридцать минут.

Кузнецов поднялся на крыльцо. Озабоченно посмотрел на месяц, вынырнувший из облаков, на вспышки огней, выхватывающие из мрака остроконечные вершины елей. Постучав каблу­ками, он кашлянул и скрылся в избе. Громкий говор стих.

У бани залаяли чужие автоматы, на опушке леса захрипел пулемет. Серую мглу прочертили огненные линии с двух направлений, перекре­щиваясь над КП.

Разведчики выскочили на улицу, разделились на две группы. Их белые халаты растворились в полутьме.

Полковник Беркутов, выйдя на крыльцо, от­давал распоряжения:

—               Аглушевич, временно назначаю тебя мине­ром. В помощники возьми Тернового. Загрузите мотоцикл… Мины присыпать свежим снежком. Трояну на трофейных танках восстановить крес­ты с добавлением треугольника внизу. Сообщить соседям…

Вдруг полковник как-то странно дернул голо­вой. Потом осторожно погладил себя рукой за ухом, взглянул на окровавленные пальцы.

—               Ты ранен, Владимир Лукич? — обеспокоен­но бросился Кузнецов к комбригу.

—               Не страшно, Александр Логинович, — не­громко проговорил Беркутов.— Какая-то шаль­ная пуля… Пустяк. — И как ни в чем не бывало бросил через плечо в избу:— Довольно звонить! Скажи, что это требование командующего. Я лич­но взялся. Сматывай связь.

Обращаясь к Трояну, комбриг приказал:

—               Поступаете в распоряжение Гридина,— и вместе с комиссаром направился к тридцать­четверке.

Троян нашел бронеавтомобиль на берегу в за­саде.

Моторный, откинув сиденье, наводил порядок в машине. Через открытый люк башни лунный свет просачивался внутрь, серебрил стреляные гильзы, гранаты, ствол автомата.

Обычная будничная картина подействовала как-то успокаивающе.

—               Мы опять вместе, Петро,— сказал Гри­дин, стоя у большого прибрежного валуна, из-за которого он вел наблюдение за левобережьем.— А я здесь обозначаю передний край. Выиски­ваю цели, и заряжаю, и стреляю… Обстреливаю противоположный берег то из-за штабеля бре­вен, то из-за кустарника…— он показал свои позиции вдоль хорошо накатанной колеи.

—               И там, в нашем тылу, стреляют. Слыши­те?— кивнул Троян на восток.— Прорвались небольшие группы. Основной бой идет в районе торфоразработок.— Он повернулся к Гридину:— Ты не жалеешь, что отказался от трофейного танка?

—               Нет! В машине было мало боеприпасов. Тут своими патронами пехота выручает и то приходится экономить… В двадцать четыре ноль-ноль мы свернем направо, вон за той роскошной березой, будем патрулировать между рекой и торфоразработками до девяти ноль-ноль.

Северный ветер, перекатывая орудийный гро­хот, с воем проносился над руслом широкой, скованной льдом реки. Надвигавшиеся с севера снеговые тучи, окрашенные пожарными споло­хами, напоминали страшные темно-красные глы­бы, словно излучавшие жар.

Гридин взглянул на часы.

—               Поехали!

Волхов медленно скрылся за деревьями, ветви которых были усеяны блестками мохнатого инея. Разведчики часто останавливались, чтобы осмот­реть следы на снегу. Когда машина миновала широкую поляну, позади, на Волхове, в небо взметнулся огромный столб дыма, который вдруг взорвался новым огненным вихрем.

 

Г Л А В А 18.

Под утро в блиндаже похолодало. Командарм посмотрел на часы. Поднялся из-за стола и, накинув на плечи шинель, стал прохажи­ваться по скрипучему настилу. Затем снял теле­фонную трубку и тихо отдал распоряжение.

Ординарец разжигал огонь в железной пе­чурке. В красноватых отблесках пламени на сте­нах затрепетали тени.

Генерал вынул из кармана платок, протер воспаленные глаза и посмотрел в окошко под потолком. Этот хмурый декабрьский день ни­чем не отличался от предыдущего. Летит время, летит. А отбросить врага до сих пор не уда­лось.

Еще 8 сентября гитлеровцы, перерезав все сухопутные дороги, соединявшие Ленинград со страной, вышли к Ладожскому озеру. Через два месяца, 8 ноября, они захватили Тихвин — была потеряна последняя железнодорожная ли­ния, по которой советские войска на Волхове снабжались боеприпасами и продовольствием. А на маленьком участке фронта в тот же день, 8 ноября, танковый экипаж Кирьякова выиграл единоборство с четырнадцатью фашистскими танками на подступах к Волховской ГЭС. Еще через месяц наши войска заняли исходные пози­ции для штурма Тихвина и на второй день ос­вободили его…

Должен же наступить перелом в этой жестокой схватке с врагом. Ленинград задыхается в бло­каде. Здесь, у ворот Волховской ГЭС, надо во что бы то ни стало разгромить врага. Но какими силами?.. Единственный выход — маневр.

Собрав командиров, командарм разъяснил им обстановку и поставил задачу: ускорить пере­броску мотострелкового батальона, оседлать участок железной дороги Волховстрой — Тихвин и закрепиться на достигнутом рубеже.

После неудавшихся попыток захватить Вол­ховстрой атаками в лоб враг вышел лесными тропами к железнодорожной линии Волхов­строй — Тихвин, перерезал ее и укрепился в при­дорожной деревне Вячково…

 

Голоса, звон оружия затихли. Измотанные длительным переходом мотострелки скрытно при­ближались к деревне.

—               В Вячково расположился усиленный пе­хотный батальон,— докладывал капитану Снеги­реву разведчик Гридин.— Замечено четыре тан­ка…— он перечислил средства усиления.

Подступы к деревне на возвышенности откры­тые, вокруг снежная равнина. Вдали, в серой мгле, смутно вырисовываются одинокие деревья, сельские строения. Над белыми крышами тяну­тся в небо сизые дымки.

—               Где расположены соседи, с которыми нам предстоит взаимодействовать?— спросил коман­дир батальона.

—               Огневые позиции артиллерийского диви­зиона в лесу, западнее болота Долгий Мох,— показал на карте Гридин.— Правее — стрелки… С Волхова с часу на час ожидается прибытие личного состава Волховских курсов младших лейтенантов.

Командир батальона понимал: предстояло раз­грызть крепкий орешек.

—               Только что утихла канонада,— продолжал Гридин. — Наши гаубицы дали гитлеровцам жа­ру. Вон к той чернеющей полоске железной до­роги фашисты подтащили лесоматериалы и пы­тались установить в насыпи огневые точки. Но наши артиллеристы ударили так, что от «строи­телей» только клочья полетели.

—               Пока гитлеровцы чухаются после артил­лерийской припарки, нужно атаковать их еще раз и доказать, что погоду здесь делаем мы,— вмешался старший политрук Марусич, военком батальона.

Решено было до наступления сумерек атаковать врага.

—   Вот и бригадные разведчики нам помогут,— обратился Марусич к Гридину.— Как у вас де­ла с боеприпасами, питанием людей?

—               Патроны есть,— ответил тот, тряхнув тя­желой сумкой. — Жаль, что мы без танков… И по сухарю с утра было у каждого в кармане.

—               Да, снабжение войск сейчас самое больное место. Мы на марше израсходовали свою суточ­ную норму… Я пойду во вторую роту… Одновре­менно разыщу хозяйственников и прикажу не­медленно приготовить бойцам обед.

Мотострелки встретили комиссара вопросами.

—               Почему не наступаем? Фашист отсижива­ется в натопленных домах.

—               Чем долбить задубелую землю, лучше дол­бануть по врагу.

—               И выгнать его на холод.

—               Что верно то верно!..

Старший политрук увидел, что и без особой разъяснительной работы воины рвутся в бой.

—               Правильно, товарищи,— сказал комиссар, вглядываясь в разрумяненные лица бойцов.— Так и поступим. Прежде всего вышвырнем из наших домов бандитов.

—               И соседи так думают, товарищ комиссар,— объявил только что подоспевший старшина вто­рой статьи Чмелевой. — Прибыл в ваш батальон для связи,— и он передал Марусичу пакет.— Моряки нанесут отвлекающий удар.

—               Добро. Рассчитываем на вашу помощь пос­ле выхода батальона за железную дорогу.

С наступлением сумерек бойцы двинулись по глубокому снегу к деревне.

…Одна из рот по-пластунски подобралась к приусадебным участкам. Шквальный огонь пре­градил им путь. Каждый боец в цепи думал: еще бы немного силенок, еще бы маленький толчок и деревня — наша. В этот момент во весь рост под­нялся старшина Чмелевой. В расстегнутой ши­нели, с трофейным автоматом в руках он рванул­ся к изгороди.

—               Ребята, гляньте! Наш моряк… Убьют же…

—               За мной!— крикнул командир роты и ув­лек за собой бойцов.

Старшина упрямо шел на врага. И, бросив­шись в атаку, бойцы не заметили, как за ним вдруг потянулся кровавый след.

Бесчисленные воронки изрыли подступы к де­ревне. Снег почернел от пороховой гари, от вы­вороченной снарядами земли.

К соседям, на огневые позиции артиллерии бы­ли направлены два разведчика и связист для координации действий. Еще одна небольшая группа во главе с Терновым подобралась к же­лезной дороге с фланга, чтобы докладывать о пе­редвижениях противника. По сигналу комбата им надлежало открыть отвлекающий огонь. Ос­тальные разведчики рассредоточились в боевых порядках рот.

Поздней ночью вспышки выстрелов погасли. От наступившей вдруг тишины звенело в ушах. Только изредка враг напоминал о себе корот­кими автоматными и пулеметными очередями.

Старший политрук Марусич разъяснил бойцам обстановку. Удар будет нанесен с двух сторон. С запада, вдоль дороги, бесшумно продвигались курсанты Волховских курсов младших лейтенан­тов. Мотострелки ползком подобрались к север­ной окраине деревни, чтобы железной подковой охватить вражеский опорный пункт.

Очевидно, тишина стала нервировать против­ника, потому что над деревенским кладбищем защелкали ракетницы. При бледном свете ракет на поле, вспаханном снарядами и чуть припоро­шенном свежим снегом, враг обнаружил наших бойцов, которые сосредоточивались для решитель­ного броска. Затрещали пулеметы, автоматы, за­выли мины, снаряды. Гулом отозвалась скован­ная морозом земля.

С правого фланга потянулись сверкающие трас­сы крупнокалиберного пулемета.

Разведчики вызвались уничтожить опасную огневую точку.

—               Действуйте!— кратко ответил комбат.

Крупнокалиберный бил со второго этажа един­ственного в деревне высокого здания. Разведчи­ки одновременно ударили по цели с трех направ­лений, и пулемет умолк. Мотострелки и курсан­ты поднялись, рванулись к крайним избам…

Но с северной окраины, из-за кладбищенской ограды неожиданно застучали еще два враже­ских пулемета и несколько автоматов.

На помощь пришла минометная рота. И сразу среди могильных холмиков, где маскировались гитлеровцы, стали рваться мины. Потом мина уго­дила в двухэтажный дом, который вспыхнул, как береста. Стало светло. В отблесках пламени суетились гитлеровцы с какими-то ношами на плечах. Надо было накрыть групповую цель

минометным огнем. Но мины кончились. Коман­дир минометной роты был ранен.

Тогда из воронки выбрался разведчик Смир­нов и, щелкнув затвором автомата, крикнул:

—               Сибиряки, за мной!

Старшина минометной роты скомандовал:

—               Расчет, стрелковое оружие — к бою! Ори­ентир — две сосны на кладбище…

Непривычная для минометчиков атака в стрел­ковой цепи закончилась на удивление очень быс­тро. Вся минрота вступила в деревню.

—               Молодцы разведчики и минометчики! — похвалил Марусич.— Установили на кладбище гробовую тишину. А теперь — на «главный прос­пект» Вячково!— и очередью трассирующих пуль он указал направление.

Мотострелки бросились к улице, которая крат­чайшим путем выводила к железной дороге…

Шел четвертый час ночного боя. Сопротивле­ние врага ослабевало. Разведчик Терновой до­ложил командиру батальона:

—               Противник отступает к переезду. Со сто­роны Волхова ударили моряки.

Капитан соединил две мотострелковые роты и подал зеленой ракетой разведчикам сигнал: от­крыть отвлекающую стрельбу в направлении пе­реезда.

—               В штыки, ура!!! — крикнул он, устремля­ясь на врага.

Фашисты штыкового боя не приняли. Под прикрытием буксируемых тягачами танков от­катились к железной дороге.

Разведчики первыми достигли южной окраины деревни. Недалеко от осевой улицы, в крайней избе обнаружили на столе оставленную фашис­тами при спешном отступлении топографическуюкарту, планшеты, компасы. На деревянных лавках, на полу валялось офицерское снаряжение ящики с патронами, продукты питания.

—               Бежали вояки!— воскликнул Троян и поправил танкошлем, надетый на великоватый по размеру подшлемник.— Ничего, от расплаты не убегут. И в Берлине достанем.

В сенях появился торжествующий Смирнов.

—               Ребята, клад!— Он вывалил на стол подмерзшую свеклу.— В углу нашел. Угощаю!

—               Вот это дело! Отрежь-ка, Петро, мне долечку, да побольше,— сказал Гридин, извлекая из-за голенища кортик.

—               Прошу вас,— церемонно произнес Троян. — Угощайтесь.

Свекольный ломтик искрился блестками льдинок. Гридин понюхал его, лизнул и похвалил:

—               Домом пахнет. Бывало, в поле испечешь — какое лакомство!

—               И мне дольку. Да ты не жмись, не жмись. Еще маненько отрежь.— Смирнов снял шапку перчатки и протянул широкую пятерню.— Люблю домашнее… Когда мама солила на зиму капусту, был настоящий праздник. Мы набрасывались на гору кочерыжек…

—               А у нас, на Херсонщине, кочерыжки едят печеные. И осенью в селе пахнет морем и жнивьем,— вставил Терновой, тщательно срезая ножиком свекловичный хвостик. — А во дворах — еще жареной рыбой. И виноградом тоже…

Многое впоследствии забудут разведчики, но о вкусе мороженой свеклы, съеденной после взятия Вячково, будут помнить всегда.

 

Г Л А В А 19.

Декабрьская ночь близилась к концу. Ярко светил окруженный белым ореолом месяц. Звезды казались особенно крупными при крепком морозе. Мрак, прячась по кустам, уходил с за­снеженных полян все дальше за горизонт. И мож­но уже было различить цепочку людей в белых халатах. Глубокую тишину нарушало лишь лег­кое шуршание снега под семью парами лыж.

Танковые экипажи, оставшиеся без машин, временно выполняли нелегкую задачу: вместе с пехотой удерживали только что освобожден­ный от врага многокилометровый участок желез­ной дороги Тихвин —Волховстрой.

Новая обстановка требовала новых форм борь­бы с гитлеровскими захватчиками. Создавались подразделения добровольцев-лыжников. Они пат­рулировали вдоль железнодорожного полотна, внезапными нападениями на врага в ближайших тылах изматывали и уничтожали его. Далеко не всегда такие вылазки проходили гладко. Но под­разделения продолжали свои рейды…

Резкий высокий звук, похожий на свист лес­ной птицы,— условный знак направляющего: «стой!» Лыжники замерли на месте, схватив­шись за автоматы. Здесь не было сплошной ли­нии фронта, поэтому возможны всякие неожи­данности.

За березняком прятался проселок, который вел в опорный пункт противника — деревни Большой и Малый Зеленец, разделенные речкой. На проселке вот-вот должно было начаться движение. Однако пока не улавливалось ни малейших признаков близкого расположения врага.

Двинулись дальше, спешили занять места в за­саде до наступления рассвета. За выступом ле­са заблестела накатанная полоска снега.

—   Боюсь, что мы поздние пташки. Ранниеуже пролетели,— предположил Гридин.

Он заметно волновался: ведь ему поручили новое, непривычное дело — назначили командиром добровольной группы комсомольцев-разведчиков. И он очень боялся допустить какую-либооплошность.

Троян подтянул тесемки маскировочного белоснежного капюшона, туго завязал их у подбородка, спрятав демаскирующий черный танкошлем. Угловато ступив в сторону от лыжни, он освободил путь товарищам.

—   Да… На санной колее — слабая пороша.

Значит, сани здесь проехали еще вчера,— опре­делил Аглушевич и, сделав из березовых веток веник, стал тщательно разметать следы.

    Гридин, пристально всматривавшийся в мо­лочную предутреннюю пелену, негромко сказал:

—   Внимание! Замереть: едут.

    Все медленно опустились на снег где кто стоял.

Терновой бросил на лыжню ком снега.

—   Отставить камуфляж! Ползком занять ис­ходные. Смирнов и Зеленков — в березняк.Аглушевич — к дереву с клоком сена на ветвях. Остальные — со мной,— распорядился Гридин.

Бойцы, заняв свои места, на скорую руку вы­рыли углубления в снегу, изготовились к стрель­бе. Вся группа растаяла в седых придорожных кустах. Вокруг стояла тишина. Только деревья на опушке леса поскрипывали от мороза.

    Трояна пробирала дрожь: и от холода, и от

нервного напряжения, и от неловкости — он ху­же всех ходил на лыжах. А вдруг через несколь­ко минут обстановка потребует быстрого передвижения по глубокому снегу? Как быть с не­привычно длинными полозьями?

Издалека до них доносилось фырканье лоша­дей, голоса. В утренней дымке на дороге показа­лись подводы с гитлеровцами.

—               Захватить живыми! А заартачатся — унич­тожить!— приказал Гридин, напряженно всмат­риваясь в первую подводу и еще не зная в точ­ности, какие силы противника приближались к засаде.

Гитлеровцы размахивали руками, горланили во всю глотку. Один из них, в нахлобученной пилотке, перевязанной сверху черным бабьим платком, в тесной форменной шинелишке, встал на ноги и с визгом стеганул лошадей. Неожи­данно лицо его исказилось страхом, и он спрыг­нул в глубокий снег. Лошади встали на дыбы, и подвода перевернулась.

Воздух разрезали автоматные очереди, дорогу преградили две фигуры в белых халатах. Коман­дир указал стволом в сторону, куда следовало сойти «пассажирам». Ни один гитлеровец не ше­лохнулся.

—               Не понимают,— сказал Терновой.

—               Хенде хох! Влево шагом марш!— крикнул Гридин.

Щелкнули затворы автоматов, направленных на врага. Зашевелились кусты. Полностью бойцы себя не обнаруживали, чтобы не раскрыть мало­численность группы. Только плотно сбитый, мо­гучий Смирнов выдвинулся вперед и как бы случайно закрыл собой командира.

Гитлеровцы поглядывая друг на друга, стали медленно сползать в снег, двое шагнули к обо­чине, неожиданно кто-то крикнул, раздались вы­стрелы. Гитлеровцы бросились за подводы, подняли беспорядочную стрельбу. В ответ разда­лись частые очереди автоматов Гридина и Тер­нового.

Пять гитлеровцев остались на дороге. Ос­тальные вместе с толстым обер-лейтенантом от­ползли в кустарник.

Разведчики бегло осмотрели разгромленный обоз. В повозках были ящики с боеприпасами, птицей, а также теплые вещи, отнятые у населе­ния.

—               Взять трофейное оружие и два ящика бое­припасов к нему. Остальное поджечь. Соотноше­ние сил не в нашу пользу. Будем отходить,— рас­порядился Гридин.

—               Никак не справиться с этими чертовыми палками, только путают меня. Может, вовсе их бросить…— бормотал Троян.

—               Без лыж по глубокому снегу далеко не уй­ти,— произнес Гридин,— вмиг выловят. Смотри, как идет Смирнов. Еще и лыжню пробивает. В дороге будем учиться.

Сибиряк редко взмахивал палками, не отры­вал от земли ног. Казалось, этот великан не скользил, а плыл по воздуху, быстро, легко, плавно.

Гридин сочувствовал другу, ведь и сам он не так давно научился ходить на лыжах, но старался изо всех сил, чтоб никто не заметил, как ему тя­жело дается это передвижение. Он как коман­дир и комсорг должен подбадривать товарищей, а не раскисать.

—               Два шага до леса… Нажми, ребята!

Лес укрыл их — густой, спасительный. Под тенью одетых в снежные шубы деревьев бойцы почувствовали себя уверенней, сбавили ход, по­том остановились.

Смирнов вернулся на опушку, чтобы прове­рить, нет ли погони. Из-за стволов сосен он уви­дел, как по санной дороге к подводам прибли­зился мотоцикл, за ним следовал транспортер. И в этот же момент раздались один за дру­гим несколько мощных взрывов — в воздух взле­тели боеприпасы, оставшиеся в горевшей под­воде.

—               Передохнули, и хватит! Вылазка не закон­чена.— Командир указал каждому сектор наблю­дения.

Идти стало полегче. И теперь Троян мыслен­но принялся укорять себя. Тоже мне «комсомо­лец-доброволец»! А ведь сам бросил клич: «Вы­куривай фашиста на мороз!» — выступил с ини­циативой создания для этого добровольных групп. И вот вместо того, чтобы служить примером… Но кто же знал, что придется стать на лыжи?! И в голову не приходило, ведь он, как и все, ждал эшелон с танками… Так-то оно так. Но сначала надо отогнать врага подальше от желез­нодорожной линии Тихвин — Волховстрой. Ина­че не то что танков не дождешься, а скоро и по сухарю на брата не будет… Вот, кажется, изо всех сил помогаешь руками движению вперед, а ноги как назло скользят назад…

 

Г Л А В А 20.

Троян напряженно вглядывался в сторону поляны, окаймленной березами: там мая­чил какой-то силуэт. Наконец удалось разгля­деть вдали церковный купол.

—               Братцы, взгляните-ка, куда мы притопа­ли?— произнес он.

—               Да мы наконец-то у монастыря!— восклик­нул Аглушевич.

—               Верно. Уже на своей стороне,— удовлетво­ренно подтвердил Гридин. За деревьями пока­залась высокая каменная стена.

Разведчики приблизились к железнодорожно­му полотну, осмотрели станцию Зеленец, затем свернули на утрамбованную тропинку и остано­вились у монастырских ворот.

Во дворе было пусто. После долгих поисков разведчики наконец обнаружили в подвале из­можденную женщину в порванной телогрейке.

—               Они тут наскоками появляются, грабители, убийцы эти,— скороговоркой рассказывала жен­щина, испуганно оглядываясь.— Какие в пилот­ках, какие в бабьих платках. Старика нашего уби­ли, инвалида… и пошли грабить…

—               Скажите, бабушка, по какой дороге они приехали и по какой уходили?— спросил Гридин.

—               Прямехонько за воротами был летом вы­топок в лесу. Теперя это санная снеговина, на де­ревю Зеленцы идет. Вторая тропа сворачивает на Буборино. Оттуда кривая Фроська вчерась приходила. Сказывала, что немчура от них кар­тошку вывозит.

—               С сегодняшнего дня путь грабителям сюда заказан.

Разведчики осмотрели постройки.

—   Патрулировать вдоль железной дороги,— распорядился Гридин.— Особенно держать в поле зрения проселки, которые ведут с юга к монас­тырю и к Буборино.— Он показал пункты на карте и на местности. — С началом движения Аглушевич и Смирнов — дозорные…

Разведчики вышли на насыпь. Повернули в сторону Волховстроя и медленно заскользили на лыжах вдоль железнодорожного полотна. Впере­ди никаких следов, лишь сугробы да старыеворонки. Троян подумал: эти рельсы ведут к разъ­езду Валя. Вспомнилась красочная сентябрьская природа, а потом — зимний деревенский пейзаж в Ратницах и встреча с двумя девушками. Вот бы повстречать когда-нибудь эту милую, нежную ленинградку Лизу…

Аглушевич и Терновой вырвались вперед мет­ров на пятьсот. Вернулись с поворота на Буборино и доложили, что давняя санная колея от­ветвляется от основного проселка в сторону буборинского овощехранилища и дальше поблес­кивает свежими следами в направлении Большо­го Зеленца.

Разведчики изучили укрытия, кустики вблизи железнодорожного полотна и не обнаружили ни­чего подозрительного. Они не заметили, что за ними наблюдали. А на следующий день старый крестьянин рассказывал обитателям монастыря:

—               Мы с семьями хоронимся от проклятого супостата в лесу, глаз с тропки не спускаем… Так вот, вчерась наши в белых халатах весь день ох­раняли железнодорожный путь на перегонах… И скажу вам точно: со стороны Зеленцов в нашу сторону мышь не прошмыгнула. Во всей округе было тихо, мирно. А на рассвете прибежал кум из-под Буборино и рассказывает… Мать чест­ная!.. Только подъехал санный обоз этих гра­бителей к овощехранилищу, как поднялся такой треск и грохот, будто на них, окаянных, небо громы и молнии наслало. Ни один чужак не убег… Потом наши бойцы в белых халатах переловили напуганных шумом лошадей, сказывают, отпра­вили с каким-то мальчонкой в сельсовет. А са­ми — на лыжи и опять вдоль насыпи — шарк, шарк по снегу. Сразу видать — Красная Армия! Все как надо и — порядок…

 

Г Л А В А 21.

Экипаж отремонтированного бронеавтомобиля встречал Новый год в пути. Подъе­хав к переправе, Гридин наклонился к смотро­вой щели и увидел на берегу реки бойца-регулировщика — с флажками в руках, в валенках, белом полушубке и в посеребренной инеем шап­ке-ушанке,— который кричал им:

—               Эй там, в броневичке! Не уснули? Проволынитесь до ночи и только в будущем году въе­дете на переправу.

Моторный, воспользовавшись случаем, копо­шился в моторе.

—               Попробуем пересечь Волхов в западном направлении еще в этом году,— сказал Гридин, указывая на мост.

—               Да, именем Волхова позавчера назван но­вый фронт. Это — большое событие, — добавил Троян, настраивая рацию на прием.— Теперь мы бойцы Волховского фронта.

Сквозь треск радиопомех стал пробиваться знакомый голос Левитана.

—               Ну и Петро! Добился все-таки…

—               Сейчас, Костя, запишу последние известия. Для тех, кто там, за Волховом…

Бронеавтомобиль поднялся на западный берег. Вдаль уходила прямая заснеженная трасса, по обочинам тянулись линии заиндевелых телефон­ных проводов. Знакомая рощица. А вот луг, ко­торый они с Гридиным пересекали. Еще полтора десятка километров и — Ратницы.

По мере увеличения скорости Троян все больше волновался и поглядывал на Гридина. Неужели тот не вспоминает встречу в деревне? Как бы там ни было, он разрешил на несколько минут остановиться у домика, где жили девушки.

Троян с замиранием сердца постучал в дверь.

Но она была заперта. Соседи сообщили, что де­вушки еще в ноябре уехали в направлении Войбокало. Трояну взгрустнулось, хоть он и пред­полагал, что Лиза и Валя на месте сидеть не бу­дут.

На новом КП танковой бригады, возле стан­ции Назия, разведчиков ждали с нетерпением, и сразу поручили им новое задание.

Моторный остался с броневиком на охране КП бригады. Гридин с отделением лыжников полу­чил приказ разведать путь выхода из района На­зии во вражеское расположение.

Разведчики вышли на маршрут, указанный комбригом. За ними к линии фронта следовал от­ряд в две с половиной сотни бойцов, сформиро­ванный накануне. В лунном сиянии темнели ору­жейные ремни, поблескивали автоматы.

Отряд шел вдоль просеки осторожно, медлен­но — люди опробывали лыжные крепления, плотность снега, скольжение.

—               В тихую новогоднюю ночь гитлеровцы не думают не гадают, что пожалует столько «гос­тей»,— говорил с хрипотцой проводник — при­земистый энергичный пехотинец.— Будет им хо­рошенький сюрприз.— Он скользил рядом, по нетронутому снегу, уступая проторенную лыжню разведчикам. — На участке нашего полка уже делались вылазки, но не такие серьезные, как ваша. В канун Нового года мы фрицев не тревожили, вот они и успокоились. Сейчас небось пьянствуют или дрыхнут. А тут — здрастье-пожалуйста, я ваша тетя!

—               Эх, времени мало было! Нам следовало бы заранее, днем изучить подступы к переднему краю, выбрать наиболее подходящее место для перехода линии фронта, — говорил Гридин, яв­но не разделяя радужных планов проводника.

—               Ничего другого вы бы не нашли, кроме того болота, через которое мы не раз ходили во вражеское расположение.

—               Вон она — «долина смерти». Видите бугор­ки? Это засыпанные снегом трупы фашистов — вполголоса сообщил юркий напарник пехотинца, очевидно, желая показать, что и он бывал в на­стоящем деле.

—               Болотистая низина простреливается врагом насквозь, с двух сторон, но на этом участке фрон­та другой дырки к фашисту нет,— продолжал проводник.— В лесу, на твердых возвышеннос­тях,— окопы, блиндажи, дзоты… А зимушка — наш помощник. Все кругом замерзло, присыпано снегом. Проскочим.

—               Для вас переход линии фронта — финиш, для нас — начало. Вы вернетесь назад, а мы дви­немся вперед, чтобы разведать путь, — говорил Гридин, рассматривая таинственный мглистый коридор в заснеженном лесу.— Не попробовать ли нам уклониться влево или вправо?

—               Пробовали: нельзя. Сорвем выполнение за­дачи. Мы изучали это замороженное болото с разных точек. От нас видны на нем мельчайшие кочки. Со стороны противника — все в тени. Своеобразная игра света.

Разведчики цепочкой заскользили по снеж­ной целине ничейной территории. Стало необык­новенно тихо. Только изредка эхо доносило оди­ночные, будто проверочные, выстрелы, да тре­петало над ними бледное свечение ракет.

Когда разведчики ступили на залитое холод­ным лунным светом мертвое болото, под ногами раздался странный гул, точно внизу была пустота. Металлические наконечники палок, проты­кая скрипучий снежный песок, скользили по льду. Пробираться надо быстро и бесшумно. До­рога каждая минута. До предела напряжены мус­кулы, нервы. Даже дыхание казалось временами слишком громким. Вдруг за кустами раздал­ся резкий треск, совсем рядом — шорох, скре­жет.

—               Лед трещит от мороза, а ветви ивняка ше­велятся от ветра и скребут потихонечку лед,— пояснил Троян.

Проводник-пехотинец тщательно обходил буг­ры. Конец лыжи задел в снегу чей-то валенок. Да, «долина смерти…» Малейшая оплошность — и попадешь под свинцовый ливень.

Почувствовав, что бойцы устали, он замедлил шаг. Желанный лес медленно приближался. Тан­кисты с замиранием сердца покидали нейтраль­ную зону, вступая в расположение противника. И все же казалось: самое худшее — позади.

Почти над головой вспыхнула ракета. Гридин подал знак, и бойцы замерли. Морозная тишина разорвалась звучным треском пулемета. Затем все улеглось.

—               Пронесло. Гитлеровцам спросонья что-то померещилось,— негромко сказал проводник.— Взгляните налево… Этого поселения раньше не было.

На пологом склоне редколесья темнели конусообразные кровли, над которыми струились дымки.

Разведчики стороной миновали расположение противника и двумя группами заняли на опуш­ке леса удобные позиции для прикрытия колонны лыжников, которая уже появилась на кочкова­том белесом поле.

Весь отряд бесшумно перебрался через опасное болото и сосредоточился в сосновом бору. После небольшого отдыха бойцы двинулись дальше. Разведка вырвалась вперед, пробивая лыжню через глухой лес и перелески, точно по карте к железной дороге. Только перед рассветом они подошли к ближайшей цели — развилке полевых дорог, что юго-западнее озера Барское.

—               Разведчики остаются на охране развилки,— распорядился командир,— а мы частью сил прощупаем тех, кто отдыхает на курорте.— Он кивнул на крыши, белевшие в просветах между стволами сосен.

Три десятка лыжников тремя цепочками заскользили к строениям в прибрежном лесу. Над замерзшим озером раздались автоматные очереди, затем разразилась яростная пальба, вспыхнуло яркое пламя, поднявшееся выше макушек деревьев. Застигнутые врасплох гитлеровцы сопротивлялись слабо.

Через полчаса стрельба стихла, танкисты в белых халатах вернулись без потерь. Командир набросал карандашом на листке из блокнота короткое донесение, вложил его в вещмешок, набитый захваченными у противника документами, и передал увесистую ношу Гридину.

—               Любой ценой сегодня же доставить командованию бригады. Ждем вас с боеприпасами в лесу южнее болота Гороховое.

…На рассвете Гридин с разведчиками сделал привал. Прошли почти треть пути. Издалека доносились гулкие взрывы. Очевидно, танкисты-лыжники выполняли последующую задачу — взрывали вражеские склады с боеприпасами, горючим возле железнодорожной линии Мга — Кириши.

Возвращаясь во вражеское расположение, раз­ведчики еще раз пересекли бугристую «долину смерти». Знакомая тропа вдоль длинной, лома­ной просеки вывела к гладкой белой поляне. Вы­рубка. Далее за лесом простиралась равнина — болото Гороховое, место встречи с танкистами. Однако в условленном месте ни души. Лишь зар­ницы на западе, оттуда доносился грохот боя. Салазки с тяжелыми ящиками и вещмешками за­скользили через замерзшее болото на звуки вы­стрелов.

—               Хорошо, что сумели найти нас. Эти увеси­стые ящики дороже всего,— говорил командир отряда, осматривая синевато-белые, запаянные оловом по углам коробки с патронами.— И гра­наты — очень нужные «новогодние подарки».— Он достал из деревянного ящика несколько по­крытых смазкой гранат Ф-1.— А вот это гостинцы для наших ребят,— перебирал командир бумаж­ные кульки, пакеты, в которых были консервы, печенье, конфеты…

После боя он раздал новогодние подарки сол­датам. А через несколько дней разведчики дер­жали курс к Назии.

 

После стычек с врагом разведчики, измучен­ные, обессиленные, сделали привал в лесу, у по­лотна железнодорожной линии Мга — Кириши.

Прежде всего — проверка оружия. Защелкали затворы.

—               В магазинах пусто.

—               У меня осталось четыре патрона,— доло­жил Троян.

Зеленков молча снял с плеча санитарную сум­ку и осторожно пододвинул командиру:

—               Получите трофеи.

—               Что там у тебя, Яша?

Зеленков еще ближе пододвинул сумку с красным крестом.

—               Гранаты, подбирал в последнем бою.

Гридин энергично потер небритый подбородок.

Запас невелик, нужно быть предельно собран­ным и осторожным.

А Троян засмотрелся на седой утренний лес. В воздухе беззвучно кружились ажурные сне­жинки и мягко падали на землю. Вот белобокая сорока снялась с дерева. Ветви сосны закачались, поймав на свои белые шапки первые солнечные лучи. Троян, забыв, что находится на вражеской стороне, любовался наступлением яркого солнеч­ного морозного дня…

 

Уже сутки идет тихий снегопад. Крупные хло­пья мягким пухом покрыли мелколесье, болото Линево, невидимую зимой речку Светленькую, приток Назии. Разведчики продвигались вдоль ее русла, словно по траншее. Одежда их за вре­мя перехода стала демаскирующей — рваная, обгорелая, в пятнах сажи и крови.

Наконец линия фронта осталась позади. Те­перь нечего уже опасаться за жизнь друзей.

На КП их ждали новости. Моторный откоман­дирован в танковый батальон. Гридин и Троян тоже получили новые назначения. Прощаясь с земляком, Троян со вздохом заметил:

—               Жаль, что Новый год принес нам разлуку. Но на то война. И все же я уверен, что мы еще повоюем рядом.

—               Была надежда, что этот сорок второй при­мчится к нам на новеньких тридцатьчетверках. Потребовались бы экипажи…— задумчиво про­говорил Гридин.

—               Ничего, Костя. Судьба — она дамочка кап­ризная. Так что будем ждать ее улыбки. Когда я подъезжал к переезду, то увидел, как к станции Назия подошла санитарная летучка, и услы­шал — ей-ей, не вру! — ратницкие частушки. А вдруг нам предстоит еще одна встреча с Ли­зонькой и Валей. Я просто уверен: после разлуки будет и встреча…

 

Г Л А В А 22.

Полуторка с грохотом неслась по бревен­чатому настилу.

Дорога представляла собой то неровную, буг­ристую лежневку из поперечно уложенных бе­резовых и осиновых бревен, то хорошо укатан­ный снежный тракт. На ровных и гладких от­резках пути машина шла бесшумно, на большой скорости. В низинах колеса мягко шуршали. Но временами под автомобилем дорога опасно про­гибалась. Ведь внизу, под снегом, были болота.

Гридин, сидевший на ящиках, придвинулся к кабине, чтобы не так трясло.

Час назад он познакомился со своим непосред­ственным начальником — комиссаром батальона старшим политруком Захаровым — и был дово­лен этим первым с ним разговором.

Захаров — на первый взгляд хмурый, замкну­тый — оказался душевным, дружелюбным, доб­рым человеком. Коммунист с солидным партий­ным стажем. О нем говорили, что человек он мудрый, храбрый и волевой.

Они торопились, чтобы успеть засветло прие­хать в свое «хозяйство». До мотострелкового батальона Гридин вместе с Захаровым добира­лись на груженной боеприпасами машине, кото­рая прибыла за ними с артсклада.

Захаров на ходу открыл дверцу и, высунув­шись из кабины, давал Гридину разъяснения, а «сынок», так сразу же стал называть его стар­ший политрук, пригибался с борта кузова, что­бы лучше слышать.

—               Справа — станция Назия. Левее — лесное урочище Соколиное, водораздел между болотами Малуксинский Мох и Соколий Мох. Сейчас мы приближаемся к правому берегу Назии и даль­ше поедем вдоль дамбы. В этой речке воды по колено, но летом на танке сюда и не суйся. Гиб­лые места — мхи, болота. Вблизи ни одной де­ревни.

Машина выехала на небольшую поляну и ос­тановилась у ветвистых берез.

—               Приехали,— улыбнувшись, сказал Захаров и, выпрыгнув из кабины, встал у обочины хо­рошо наезженной площадки. По-хозяйски окинул взглядом ряд саней, груженных военным иму­ществом.

Гридин со все возрастающей симпатией рас­сматривал рослую, по-строевому подтянутую фи­гуру старшего политрука, открытое лицо с беле­сыми бровями и ресницами и чуть сощуренными живыми глазами. Зажатая в углу тонких губ короткая черная трубка постоянно дымила, от­чего, казалось, пожелтели не только брови, но и выбившаяся на лоб прядь волос, и мех шапки.

Гридин осмотрелся. Увидел, что дальше, за поляной, дороги нет, а на опушке рощи, возле штабеля ящиков, замаскированного только свер­ху ветками сосны, стоит часовой. Затем он встал на борт, помедлил немного и пружинисто соско­чил, коснувшись локтем старшего политрука. Тот похлопал Гридина по плечу и широко заша­гал вытоптанной в глубоком снегу тропой. Через несколько десятков метров деревья расступились и забелел длинный снеговой вал, испещренный воронками.

—               Это дамба перед речкой Назия. Как ви­дишь, дальше машины не ходят. Все грузы пере­возим на санях по этому мостику,— сказал За­харов, попыхивая своей трубкой-носогрейкой и вышагивая на подъем вдоль жердевых перил. Доски зыбкого настила поскрипывали. Под ними угадывалась речка, покрытая льдом и засыпан­ная снегом.

—               Мы вступаем на территорию нашего «хо­зяйства», — разъяснял Захаров. — Перед то­бою — урочище Пушечная Гора — семейство че­тырех возвышенностей, одна из которых являет­ся самой высокой точкой на фронте. Все прохо­ды противник закрыл, соединил узлы блокад­ной петли цепью окопов. В конце просеки, спра­ва — минометная рота, слева — зенитчики, вы­ше — истребители танков. Завтра познакомлю… А сейчас — в гору, на командный пункт.

На подъеме все чаще попадались поваленные, расщепленные деревья. Бойцы тащили на воло­кушах ящики с боеприпасами, несли вязанки дров, везли на санках бачки с пищей. Гридин, вытирая пот со лба, едва поспевал за длинноно­гим Захаровым.

—               А я и не подозревал раньше, что в этом царстве болот может быть такая крутая гора. Не­легко, видно, было ее захватить.

—               Пока только половина наша. Вчера пере­довая рота чуть-чуть не овладела всей высо­той. Но ничего, в следующий раз рванем ту­да со свежими силами… А вот и наш «рабочий кабинет».— Захаров показал рукой на дверь, врезанную в пологий скат горы.

На высоте человеческого роста видны были торчавшие из-под снега три наката бревен. Над вершиной холма тянулся тонкий столбик дыма.

Старший политрук остановился и с видом че­ловека, подготовившего сюрприз, сделал рукой широкий приглашающий жест:

—               Добро пожаловать. Теперь это и твой дом. Представься старшему лейтенанту.— И, взгля­нув в бойницу-окошко, крикнул:— Встречай по­полнение, комбат!

В сумраке подземелья, за столиком, шевель­нулась чья-то фигура с вихрастой головой. Над снарядной гильзой со сплющенным верхним кон­цом светился раздвоенный лепесток медно-красного огня. От свежей струи воздуха пламя дрог­нуло, вытянулось одним длинным языком, осве­тило очень знакомое лицо и напомнило о недав­них больших событиях.

—               Товарищ старший лейтенант!— четко ра­портовал Гридин.— Представляюсь по случаю назначения на должность комсорга вверенного вам мотострелкового батальона. Политрук Гри­дин.— И подумал: ну прямо двойник Дмитрия Ивановича Кирьякова.

Перепачканное сажей лицо расплылось в озо­рной мальчишеской улыбке. И тут же привычно — но серьезным голосом самого настоящего Кирья­кова комбат ответил:

—               Здравствуй, коли не шутишь. Поздравляю со званием. Желаю и в полковниках долго не ходить…

—               Дмитрий Иванович! — воскликнул Гри­дин.— Глазам своим не верю,— и он пожал про­тянутую комбатом руку.

—               Ну как сюрприз?..— очень довольный встречей, проговорил Захаров.— Я ведь знал, что вы знакомы.

—               Ты только не горюй, разведчик-танкист, что угодил в пехоту. Это не так уж плохо,— об­ратился Кирьяков к своему бывшему подопечно­му.— Я вон тоже убыл из Владимира-Суздальского на фронт последним эшелоном. А здесь ли­шился танка и попросился в мотострелковый. И вот покуда бригада ждет новую матчасть, мы с пехотой пытаемся взобраться на вершину Пу­шечной Горы. Какой смысл терять время? А нас тут в руководстве мотострелкового — полный танковый экипаж. И не волнуйся, Ефим Ильич,— обернулся он к Захарову, — четыре танкиста и в пехоте выполнят свой долг. Ведь и ты — самый что ни на есть танкист, но виду не подаешь.

Захаров снял полушубок, повесил на сучок по­верх комбатовой шинели и вернулся к столу. На груди старшего политрука сиял орден Ленина.

Комбат развернул на столе топографическую карту.

—               Когда наше зимнее наступление выдох­лось,- заговорил он, — противник решил за­рыться в землю и начал создавать себе условия для зимовки. В тепле и сытости надеется пере­ждать. На этой горушке хочет создать себе тихую жизнь. Но не получится у него тихая жизнь. А для этого нужно…— И Кирьяков стал обосновы­вать, почему в районе Пушечной Горы надо по­стоянно держать в своих руках инициативу бо­евых действий.

Захаров слушал внимательно, время от вре­мени подавая уточняющие реплики. Трубка его спокойно дымилась. Вдруг снаружи донесся силь­ный грохот. Печка фыркнула дымом и пеплом. В блиндаже потемнело. Пламя коптилки затрепе­тало и едва не погасло, когда от движения воз­духа внезапно распахнулась дверь.

Из-за дребезжания стекол был еле слышен требовательный телефонный звонок. Комбат взял трубку.

—               Да. Понятно. На них непохоже. Подготов­ка к встрече нового года по старому стилю? Ра­новато. Да… Сейчас выходим…

Кирьяков отошел от телефона, коротко бросил:

—               В неурочное время фашист полез. Ведь к вечеру всегда затихал, а сегодня взбесился. Связь со взводом лейтенанта Маркина нарушена. Как смотришь, комсомол, если начнешь изучать «хозяйство» с правого фланга?

Гридин по обыкновению ответил:

—               Хорошо, могу и с правого. Могу и с левого.

—               Может, пошлем туда начальника связи?— оглянувшись на Кирьякова, озабоченно произнес старший политрук Захаров.

—               Связиста лучше направить к истребителям танков. Им предстоит серьезная работенка. Но согласен, можно и заменить.

—               Нет, пожалуй, не надо. Гридин еще не зна­ет вариантов смены огневых позиций артилле­рии. Иди, сынок, к Маркину, к комсомолу. С че­го начинать знакомство со взводом, ты знаешь. Маркину дано задание повысить активность обо­роны, использовать каждую минуту для углубле­ния окопов, укрепления огневых точек. Выясни, что сделано. Это и будет началом твоей деятель­ности.

 

Г Л А В А 23.

В предвечерних сумерках Гридин проби­рался на дальний фланг с расторопным свя­зным Чернигиным. Разрывы вражеских снаря­дов и мин оставались слева и сзади. Постепенно лес редел, а снег доходил до колен.

Командира взвода Маркина они застали в тран­шее, у костра. Молоденький лейтенант — круг­лолицый, с тонкими усиками над пухлыми гу­бами, в подпаленной шапке, в прокопченном, не­когда белом полушубке — сидел на корточках и медленно грыз кусок мерзлого хлеба. Дым от костерка попадал в глаза. Он вытирал слезы, раз­мазывая грязь по лицу, и смотрел, как горели сосновые ветки, осыпаясь серым пеплом в лужи­цу мутной воды.

Рядом грохнул снаряд, и Маркин вздрогнул.

—               Товарищ лейтенант, к вам политрук,— до­ложил сержант.

—               А-а.— Тот, вздохнув, встал, шагнул на­встречу Гридину, доложил о состоянии взвода, пригласил к костру.

Разговор не клеился.

Всем своим видом лейтенант как бы говорил: ты такой же молокосос и чего только пыжишься, сидел бы лучше в своем штабе. Маркину не нравился инспектирующий тон Гридина, его ко­пание в мелочах, и он уныло морщился.

—               Почему вы так безразличны ко всему?— без обиняков спросил Гридин. — Почему, на­пример, не строите блиндаж?

—               Вчера начал рыть, будто… могилу, вот и бросил.

«На мелководье ты, брат, воспитан»,— поду­мал Гридин. Он решил побеседовать с бойцами. Собрав взвод, стал говорить, что в то время, когда фашист рвется в Ленинград, он, Маркин, со своим взводом наносит врагу удары с флан­га, сидит у него в печенках.

—               Только вы — и никто другой, — горячо убеждал Гридин,— делаете погоду на Пушечной Горе. А теперь пойдемте достраивать блиндаж.

За работу принялось все отделение. Закон­чили ее только поздно ночью. Новое сооружение было приспособлено для отдыха и для ведения огня. В стенах, сложенных из кряжистых сосен, зияли свежевырубленные амбразуры, из которых просматривался весь передний край и самый дальний фланг.

—               Как во взводе организована подготовка истребителей?— спросил Гридин Маркина.

—               У меня нет снайперов.

—               А энтузиасты?

—               Был тут один, дразнил фашиста, пока сам не получил пулю. У других этот случай отбил охоту.

—               Не верю! Ну-ка, послушаем, что думают об этом ветераны, комсомольцы. Пошли.

…Широкоплечий ефрейтор в подшлемнике говорил:

—               Здешний фашист страшно глазастый. Не успеешь шевельнуться, как бац между глаз.

—               И вы так думаете? — обратился Гридин к бойцу в шапке с аккуратно завязанными на макушке тесемками, которого видел месяца два назад и сразу узнал.

—               Я здесь недавно. Однако…— начал боец и стушевался.

—               Миша Морозов упросил командование, что­бы его перевели из штаба во взвод,— вставил ефрейтор.— В школе у него были пятерки по немецкому и черчению, вот он и сидел на КП, чертил схемы да переводил ответы пленных на допросах. А теперь…

—               Знание языка и на передовой пригодится,— сказал Гридин. — Только вот говорить с врагом придется по-иному. Вы, товарищ Морозов, ка­жется, из этих мест родом?

—               Да. Из Тосно. Приближаюсь к своему дому. Но фашисты все дороги и тропинки пере­крыли. Выжить бы их отсюда до весны.

—               А что если каждый из нас поставит перед собой скромную задачу: каждый день одного бандита на тот свет?

—               Товарищ политрук, можно попробовать и ночью,— сразу оживился Морозов и обернулся к своему командиру. — Товарищ сержант, разре­шите снайперскую?

Младший командир посмотрел на молчавшего лейтенанта, переступил с ноги на ногу, кашля­нул.

Гридин пошел навстречу:

—               Что ж, попробуйте, товарищ Морозов.

Морозов натянул на шапку капюшон маск­халата, лег на бруствер и, поддерживая винтов­ку на предплечье правой руки, пополз в направ­лении ближайшего кустарника.

Спустя четверть часа, вслед за хлопком из ракетницы треснул винтовочный выстрел. Прош­ло несколько минут, и сержант доложил:

—               В лучах ракеты было видно: фашист рух­нул на землю вместе с приставленной к дереву лестницей.

Вскоре возле того места, где упал немецкий ракетчик, мелькнули три тени. Ефрейтор сразил их двумя пулеметными очередями.

—               Значок Ворошиловского стрелка я еще до войны получил,— смущаясь, объяснил Морозов.— Но без ежедневной тренировки ни в жизнь бы не попал.

—               Вот именно,- сказал Гридин.— Считайте для себя потерянным день, если не сумели по­тренировать глаз, руку.

Негромко переговаривались бойцы. Удачный

выстрел Морозова им явно пришелся по душе, и они обсуждали, как последовать его примеру.

В блиндаже Гридина встретил связист.

—               Связь с батальоном прервалась,— прогово­рил он озабоченно.— Лейтенант трошки погре­лись и ушли. Тут я повреждения не нашел, так что разрешите выйти на линию?

—               Доложите командиру, — ответил Гридин.

Маркин проверял, как бойцы выполняют при­каз, достаточно ли углубили окопы и стрелковые ячейки. «И принесла же нелегкая этого штаби­ста,— ворчал он про себя.— Наделал шуму… без его указаний сделали бы все как надо утром. А тут на ночь глядя начали пилить, валить деревья, долбить мерзлую землю, да еще и стрельбу затеяли… Все это взбудоражило врага. Теперь жди беды».

Гридин сел в блиндаже на приступке пере­дохнуть.

От мерзлой земли тянуло холодом, дуло из амбразуры. И хотя раскаленная докрасна пе­чурка дышала жаром, однако теплый воздух сразу же вытягивало наружу. Когда в трубу задувал ветер, она дымила и угарный воздух ще­котал в горле, вызывал мучительный кашель. С оттаявшего потолка на голову капала вода.

В блиндаж вошел лейтенант Маркин и угрю­мо проговорил:

—               Не успели закончить укрепление пулемет­ной точки… Боец, посланный по телефонному кабелю для восстановления связи с батальоном, не вернулся. И ваш связной Чернигин, вероятно, не дошел до штаба. Обстановочка.

Гридин, ничего не ответив, вышел наружу.

Вьюга не утихла и к рассвету. Бойцы отды­хали попеременно. Противник не проявлял активности, и Гридин, вернувшись в блиндаж, решил отдохнуть. Зевая, он расстегнул полушубок, под­нял воротник и, улегшись на нары, уснул.

Впервые за многие месяцы ему приснилась На­дя. … Они шли по берегу. Воздух, пропахший во­дорослями, теплыми волнами накатывал с моря. Городской пляж давно опустел. Далеко в море убегала лунная дорожка, серебрилась на при­брежном песке, на котором то появлялась, то исчезала клочковатая пена.

—               Куда мы идем, Костя?— ласково спросила Надя, взяв его за руку.

—               Вон к тем лодкам. Там водная станция нашего института.

Она оживленно воскликнула:

—               И ты покатаешь меня на лодке?

—               А почему бы и нет?

—   Это будет прекрасно. Мы вдвоем. И море… И тишина…

—               Мы никогда не ценили тишину…

Потом они катались на лодке, и Надя смотре­ла в небо.

—               И чистое небо мы не ценили,— как бы продолжая его мысли, сказала вдруг Надя.— Смотри, какие над нами звезды.

А он верил и не верил, что кончилась война и он может быть с Надей, слушать ее, смотреть в ее милые глаза… Сейчас, сейчас он ей скажет о своей любви, скажет, что всегда они будут вместе…

И вдруг налетел ветер, погасли звезды. Оглу­шительный гром обрушился с неба на землю. Лодка накренилась, и Надя отчаянно вскрик­нула:

—               Спаси меня, Костя, спаси!..

И снова удар грома, еще более яростный.

Гридин вскочил с нар, зная уже, что это за гром.

В лицо ударила волна холодного воздуха. На голову посыпалась земля. Там, где была дверь, зияло рваное, бледно-синее отверстие, озаряемое беспрерывными огненными всплесками. Гридин выскочил в траншею. Вокруг рвались мины и снаряды.

Всю оборону заволокло дымом. Вдоль опушки леса в утренней дымке видна была цепочка бойцов, рассредоточившихся в окопах по своим ячейкам. Сквозь гул разрывов слабо прорывал­ся охрипший голос сержанта. Из-под обломков пулеметного гнезда двое солдат извлекли конту­женного лейтенанта Маркина. Усадили его в блиндаже.

Вражеский артналет закончился. Из-за даль­него леса показалось холодное, тусклое солнце. Неожиданно из мелкого соснячка на окопы двинулись гитлеровцы. Гридин, отметив, что бойцы на своих местах, осмотрел из блиндажа сектор обстрела и крикнул:

—               Фашисты прут стеной. Очень удобно их бить. Огонь!

По групповой цели ударил пулеметчик. Его сосед, вооруженный винтовкой, бил то из амбра­зуры, то из дверного проема, приговаривая:

—               Так… Одним гадом стало меньше. Вот уже два… И еще…

Маркин постепенно пришел в себя. Припав к автомату, он старался тщательней целиться, потому что руки еще дрожали. В прояснившемся сознании тревожно билась одна мысль: нельзя было прерывать оборудование пулеметной точки. Пусть устали бойцы, пусть глубокая ночь… По­жалел. А жалость обернулась смертельной опасностью… На Гридина злился. А он в самое время приехал…

—               Выстоим. Выстоим…— сквозь стиснутые зубы бормотал Маркин. Потом, не очень-то рас­считывая, что его услышат, ободряюще кричал своему взводу:— Бей нечисть! Прицельно!.. Снайперским! Молодцы, ребята!

Взвод почти двое суток удерживал рубеж. Связи с командованием батальона все еще не было. Телефонист и связной Чернигин не верну­лись.

К полудню установилась тихая погода. И ког­да, казалось, бой стал затихать, вдруг послы­шался шум чужих моторов. Вслед за сигнальной ракетой противника начался артиллерийско-ми­нометный обстрел.

Голодные и уставшие бойцы внимательно на­блюдали за мелколесьем, откуда, как они и жда­ли, появилась цепь гитлеровцев. Стреляли эко­номно, по ясно видимым на снегу темно-зеленым целям. Будто за эти тяжелые дни подготовки к бою и в самом бою обрели второе дыхание, пришла особая спаянность.

Боеприпасы кончились, когда фашисты, от­чаявшись ворваться на рубеж взвода, повернули назад. Вновь повторился артналет, но бойцы были надежно укрыты в глубоких щелях.

Маркин, совсем недавно полагавший, что так­тически правильно оценивает обстановку (гит­леровцы, мол, на его участке ведут себя спокой­но), теперь понимал, насколько вовремя подо­спела помощь, оценил и упрямую настойчивость Гридина в подготовке к бою. Вот только бое­припасы…

—               Чем теперь отбиваться? — взволнованно обратился он к Гридину,

Тот, обнадеживающе кивнув, метнулся по тран­шеям. Выбиваясь из сил, искал и искал где-либо забытые боеприпасы. Не мог поверить, что оказались в тупике. Все его существо не при­знавало поражения.

—               Товарищ политрук, что же теперь де­лать? — тревожно захрипел коренастый пулемет­чик.

—               Найдем, что делать, — уверенно ответил Гридин, хотя отлично понимал, что положение безвыходное.

И все же… Связной, посланный им вслед за Чернигиным, быть может, уже докладывает ко­мандованию. Это его долг, а боец не может не выполнить своего долга. И в бой не ввяжется, ведь знает: жизни товарищей зависят от выпол­ненного им задания.

«Что же еще предпринять? Что предпри­нять?!»— стучало у него в висках. В этой кри­тической обстановке необходимо было найти вы­ход.

Вдруг Гридин бросился к пулеметному гнез­ду, накануне засыпанному вражеским снарядом. Стал лихорадочно разгребать застывшие комья обледенелой земли. Еще не зная, зачем это по­надобилось Гридину, пулеметчик начал помо­гать ему. И вдруг в глинистых комьях что-то блеснуло.

—               Ура! Хлоп-цы! Ры-ба!! Жи-вем! Та-щи!! — неистово заорал Гридин.

Красноармейцы увидели, как вместе с пулемет­чиком он извлек из сугроба длинную пулемет­ную ленту, набитую снегом и… патронами.

—               Как же мы раньше не догадались пошны­рять!.. — выкрикнул пулеметчик, подхватывая ленту.

В это мгновение горячая взрывная волна уда­рила Гридина в грудь, затем подхватила и стала медленно опускать на землю. Сквозь звон в ушах, грохот и вой снарядов до него донесся чей-то испуганный голос:

—               Политрука вбыло!

Убило?!. Но ведь он слышит! Значит, неправда. Однако невозможно пошевелиться. То­лько не поддаваться страшной черноте. Нельзя поддаваться. Бой еще не окончен… Темнота постепенно отступила. Сквозь дым и гарь едва обозначился диск луны, она отражалась в море серебряной дорожкой. Почудился едва различи­мый Надин голос: «Мы вдвоем… И море…»

Словно током ударили его эти слова. Надя ждет, ждет живым… Усилием воли он заставил себя открыть глаза. И… замер от радости. Он увидел солнце, низко над горизонтом большое солнце. И в его косых лучах мелькнули тройки краснозвездных самолетов.

Наши! Милые наши соколята… И уже совсем отчетливо услышал:

—               Где же? Где его присыпало? Показывай скорее!

Над Гридиным склонилось озабоченное и та­кое родное лицо Кирьякова. Задорный голос одобряюще произнес:

—               Держись, курсантик мой давний. Сейчас тебя откопаем.

 

Г Л А В А 24.

—   Комсомол, принимай гостей!— раздался веселый возглас.

Дверь блиндажа распахнулась, вместе с де­вушками в шинелях и в шапках-ушанках со звез­дочками в помещение ворвался чистый морозныйсмолистый воздух. Последним вошел улыбаю­щийся Кирьяков:

—               Экое счастье подвалило тебе, Гридин. Да­же завидно. Кстати, только что опять звонил твой лучший друг — Маркин. Сказал, что хочет похвастаться какой-то новинкой. Ты сходи к нему.

Кирьякова заглушили звонкие, перебивавшие друг друга голоса:

—               Девочки, здесь совсем темно.

—               Осторожно. Не опрокиньте фронтовую лам­паду.

—               Александра Васильевна, куда сложить вещмешки?

—               Сюда, в уголок,— ответила статная моло­дая женщина, судя по одной «шпале» на петли­цах с эмблемами медработника, старшая груп­пы. — Здравствуйте! — обратилась она к Гридину.— Наша санитарная летучка остановилась тут, неподалеку, на разъезде возле станции Назия. И вот мы привезли фронтовикам подарки к пра­зднику.

Гридин представился и от имени товарищей поблагодарил за внимание.

—               А вы меня не узнаете?— спросила высо­кая крепкая девушка, лукаво поблескивая голу­быми глазами.

Военврач Александра Васильевна с деланной строгостью взглянула на нее и сказала:

—               Валя, дай человеку прийти в себя от не­ожиданного нашего вторжения.

Но Валя и не думала следовать ее совету. Ве­село глядя на Гридина, она продолжала:

—   Ну тогда мы станем с Лизой рядом. Мо­жет, скорее припомните.— Она обернулась и, взяв казавшуюся очень худенькой в не по росту просторном полушубке девушку за руку, подвела к Гридину.

—               Неужели вы?! Наши ратницкие знако­мые?— ошеломленно вскрикнул Гридин. И не­вольно добавил: — Как жаль, что здесь нет мое­го друга Петра Трояна. Он так часто вспоми­нал Лизу.

—               По логике вещей, тогда вы, Костя, должны были вспоминать меня?— со смехом закончила Валя.

Александра Васильевна, видя смущение Гри­дина, сочла нужным вмешаться и придать встре­че официальный характер.

—               Девушки, все ваши личные вопросы выяс­ните позже, а пока займемся делом.

—               Еще только один вопрос,— не унималась Валя.— Петя жив, здоров? Лиза, чего ты мол­чишь? Можно подумать, что я, а не ты, мечтала о встрече с ним.

Лиза покраснела.

—               Петро совершенно здоров,— незамедлитель­но ответил Гридин.— Воюет здесь, неподале­ку…— И, вспомнив, как в Ратницах обе девушки просили помочь им попасть на фронт, добавил:— Мы тогда с Петром ничего не смогли для вас сделать, но очень рады, что вы своего добились и теперь помогаете нашему брату возвращаться в строй.

—               Спасибо,— негромко проговорила Лиза.

—               Рассаживайтесь, девушки,— уже строже добавила Александра Васильевна.

Гости, перешептываясь и посмеиваясь, с инте­ресом слушали разговор Вали с Гридиным, а те­перь весело рассаживались на ящиках, нарах и просто на земляных приступках, покрытых лапами елей.

—               Трудящиеся тыла, — начала Александра Васильевна, — прислали на Волхов к юбилею Красной Армии письма и посылки. Мы, работ­ники санитарной службы, добавили к ним свои гостинцы и по распоряжению генерала прибыли вручать подарки лучшим воинам. Ну и, конечно, хотим посмотреть, как вы живете.

—               Хорошо,— сказал Гридин.— Можем пока­зать вам окопы и пулеметные гнезда, там и по­знакомитесь с воинами, геройски отстоявшими эту Пушечную Гору.

Среди гостей поднялся шум.

—               Все вместе пойдем…

—               Там и вручим подарки.

—               А Петя… Петя там? В окопах?— немного осмелев, негромко спросила Лиза у Гридина.

Он ответил тоже тихо, только ей:

—               К сожалению, там его нет. Но вы можете написать ему несколько слов, указать свою по­левую почту, а я передам.

—               Спасибо. Я сейчас же напишу,— обрадо­ванно сказала Лиза.

Девушки оживленно переговаривались. Всем не терпелось прямо в окопах порадовать фронто­виков подарками.

Гридин, извинившись, попросил разрешения отлучиться ненадолго, чтобы согласовать с ко­мандованием порядок встречи медиков с бой­цами.

Кирьякова, Захарова и начальника штаба Гри­дин застал в обширном капонире, где они при­нимали новое пополнение, прибывшее в бата­льон.

—   Проводите двух девушек в минометную роту, — сказал Захаров. — Только соблюдайте маскировку, и ни малейшей небрежности в обращении с оружием. Головой отвечаете!— строго предупредил комиссар.

—               Есть!— козырнул Гридин и выбежал из капонира.

Вернувшись в блиндаж, он удивленно остано­вился у порога. Над входом горел красочно вы­шитый вымпел: «Да здравствует 24-я годовщина Красной Армии!» А на столе, окошке, тумбочке пестрели салфетки, искусно сделанные цветы. На нарах — вышитые подушечки, стопки раз­ноцветных кисетов, носовых платков. В зем­лянке сразу стало уютно и по-домашнему тепло.

—               Когда вы успели?— изумился Гридин.

—               Не с пустыми же руками к вам ехать. А тут еще посылки с Урала и Сибири подоспели,— объяснила Александра Васильевна.

—               Не знаю, как и благодарить вас за такое внимание к нашим воинам.

—               Ну что вы, что вы? Все мы, как можем, стараемся помочь вам…— взволнованно говори­ла военврач.

Вошел сержант и, обменявшись с политруком несколькими фразами, вывел девушек из зем­лянки.

—               Мы пройдем немножко назад, в тыл,— объяснил сержант девушкам.— Но и здесь сле­дует соблюдать осторожность. Тропа ведет через обстреливаемую поляну. Мы берем ее обычно одним броском, но сначала разведаем.

Подошли к низине. На заснеженной поляне чернело множество воронок. Все остановились.

—               Жинчин и Пивоваров,— распорядился сержант, — вперед!

Красноармейцы, нагруженные тюками с посыл­ками, спокойно прошли опасный участок тропы.

—               Гостям везет. У противника затяжной от­дых после завтрака.

Необычная для фронта группа людей появи­лась на огневых позициях минометной роты. Боевые расчеты, приятно изумленные, застыли на своих местах. А командир роты, высокий старший лейтенант в длинной шинели, вышел из-за молодой ели и приветствовал гостей.

Красноармейцы рассматривали кисеты, пла­точки с вышивками: «Отличному артиллеристу», «Отличному минометчику», «Отличному воину».

—               Рады вам, девчата, слов нет,— прочувство­ванно высказался боец с забинтованной кистью левой руки.— Можно ли узнать адрес той, что вышила этот платочек и связала теплые мягкие носки?— указал он на свои подарки.

—               Один «адрес» стоит перед вами,— кивнула военврач в сторону невысокой девушки с серы­ми глазами.— А второй адрес ты, Тося, сама сообщи. Носки, кажется, из Барнаула.

Девушка достала из кармана записную кни­жечку, полистала и прочла:

—               Ленинская железная дорога, станция Удельная, улица Кривоколенная, дом 39, Бабыкина Евфросиния.

—               Если вы не возражаете, посылочный адрес я уступлю своему другу, Скороходову, он при­был к нам из кавалерии. Да, пожалуй, и носки ему больше подойдут. А я и на морозе горяч. Взамен сообщите мне ваши точные координаты.

Распрощавшись с новыми знакомыми, девуш­ки направились вверх, по склону Пушечной. Минометные расчеты занимали свои места.

Старший лейтенант нетерпеливо открыл за­писную книжечку, чтобы прочесть оставленный для него адрес.

 

Г Л А В А 25.

Комбриг потребовал от командира мото­стрелкового батальона, чтобы на Пушечной Горе был добыт «язык». Гридин решил, что с этой задачей успешно справятся такие опытные разведчики, как Василий Смирнов и Владимир Аглушевич, недавно прикомандированные из бригадной разведроты. Правда, хотя сибиряк Смирнов человек спокойного нрава, но со своим другом Аглушевичем он постоянно затевает спор  из-за пустяков. Быть может, сказывается раз­ность характеров. Вместе с тем они как нельзя лучше дополняли друг друга. Молчаливый Смирнов обычно в разведке брал дерзостью и силой, а весельчак Аглушевич действовал хит­ростью.

Гридин сопровождал разведчиков к переднему краю.

Услышав их пререкания, он остановился, рез­ко предупредил:

—               Вот что: совсем забыл про ваши вечные распри, а то не стал бы вас рекомендовать. Запомните: во время вылазки соблюдать дисцип­лину. Смирнов — старший. Все ясно?

Оборона противника была не сплошной, а со­стояла из отдельных узлов сопротивления. По­этому разведчикам удалось незамеченными про­ползти между двумя наиболее отдаленными друг от друга огневыми точками.  

Гридин с отделением бойцов занял заранее  намеченный рубеж, чтобы в случае необходимости прикрыть движение разведчиков туда и об­ратно.

Ночь была морозная, с ветерком и слабой метелью. В расположении противника разведчи­ки набрели на тропинку, местами заметенную небольшими сугробами.

—   Я беру «языка», а ты помогаешь,— скомандовал Смирнов. Затем едва слышно добавил:— Я уже почти вижу добычу.

Он неожиданно свернул в сторону и показал рукой на телефонный кабель, свисавший с низеньких березок. Обменявшись выразительными взглядами, друзья двинулись вдоль провода.

Наконец в мутной мгле обозначился силуэт гитлеровца. Разведчики залегли в стороне от тропы. Вскоре послышался скрип снега. Сутулясь и пританцовывая, к ним приближался фашистский солдат с какой-то ношей через плечо.

Гитлеровец поровнялся с разведчиками, и Смирнов стремительно бросился на вояку. Аглушевич, упав под ноги гитлеровца, повалил его на землю и мгновенно заткнул рот кля­пом. Потом они связали ошалевшего от страхе «завоевателя» и поволокли к своим.

—               Тяжелый, чертяка, — бормотал Смирнов взгромоздив гитлеровца на спину. Миновав передний край, они развязали пленному ноги, и Аглушевич скомандовал:

—               Вперед! Шнель, шнель! И не вздумай бе­жать, иначе — капут!— Он выразительно по­грозил автоматом.

Гитлеровец поспешно закивал головой.

—               Хорошо, что нам связиста удалось при­хватить,— сказал Аглушевич.

—               Почему именно связиста? Ты что его спра­шивал? — В голосе Смирнова чувствовался иро­нический оттенок.

—               Так оно же понятно. Шел заделать порван­ный кабель, в мешке у него был моток провода.

—               А ведь верно… Между прочим, Володя, это мой пятый «язык», — сказал Смирнов.

В землянке, на КП батальона, пленный показал комбату и Гридину на карте, где в оборо­не расположены огневые точки, блиндажи, скла­ды с боеприпасами, указал места огневых пози­ций для минометов, которые скоро будут под­везены. Допрос затянулся заполночь. С рас­светом гитлеровца отправили в штаб бригады.

 

Захаров продолжал диктовать:

—               Теперь отступи немного. Так… Продолжай. Первое. Движение снайперов-истребителей, раз­вернутое по инициативе комсомольцев, подхваче­но многими бойцами, командирами и политработ­никами. Каждый комсомолец обязался к 24-й го­довщине Красной Армии повысить боевую ак­тивность. Обязательства выполняются…

Назвав фамилии комсомольцев, в личных бое­вых счетах которых самые высокие цифровые показатели, Захаров спохватился:

—               Постой. Мы пропустили самого главного истребителя — Кирьякова.

—               Но он не комсомолец,— возразил Гридин.

—               Да… Вынужденная запятая,— согласился Захаров.— Хотя… Ничего страшного: комбат еще не вышел из комсомольского возраста. Так что убери запятую и продолжай: старший лей­тенант Кирьяков Дмитрий Иванович истребил двести оккупантов. Второе. На танковую колонну «Комсомолец» собрано 12 тысяч рублей, из них уже сдано 5 тысяч наличными и полторы тыся­чи облигациями. Кроме того, в фонд обороны отчислено 11 тысяч рублей. Третье…

В землянку вбежал сержант.

—               Товарищ старший политрук, разрешите до­ложить: истребители в сборе. Комбат знает.

—               Подождите малость. Доведем до точки и придем.

В глубоком капонире, замаскированном наверху хвойными ветками, собрались наиболее активные участники движения снайперов-истребителей и те, кто собирался последовать их примеру.

Бойцы делились своим опытом. Больше всего интересовались, как старшему лейтенанту Кирьякову удалось уничтожить столько гитлеровцев.

—               Секрет тут простой,— улыбнувшись, объя­снял старший лейтенант.— Главное — надо бить врага. Изо всех видов оружия бить. И опять—таки — метко. Вот вам и весь совет.

    Но слушателей не удовлетворил этот общий

ответ, им нужны были конкретные советы. И очень важно было получить их от знаменитого снайпера, о котором столько пишут газеты.

—   Опять же все очень просто,— снова за­говорил Кирьяков.

—   Первое — не ждать фашиста в своем окопе, а искать его. Повсюду искать. А для этого надо хорошенько изучить местность перед своим отделением, взводом, каждый кустик, каждое деревцо или ложбинку. Потом выбрать с десяток укромных местечек вблизи линии обороны противника, тщательно осмотреть подходы к ним…

—   Второе — научиться выбирать цель, то есть знать, кого бить в первую очередь. Поясню на примере. Случилось так, что у меня завелся на переднем крае один «знакомец», эдакий рыжий верзила. «Познакомился» с ним просто… Подобрался однажды вплотную к блиндажам гитлеровцев. Только устроился поближе, смотрю — ковыляет этот рыжий тип. Хотел снять его, но очень вовремя заметил неподалеку пулемет, а около него дежурил приземистый пулеметчик. Принял в соображение: пулеметчик-то цель более важная, чем рыжий верзила. Кроме того, в ответ на выстрел сразу же по мне ударил бы пулеметный огонь. Значит, первым надо уни­чтожить пулеметчика. Так я и сделал. Одной пулей снял, благо мишень была крупной. А ры­жий шмыгнул в траншею и оттуда больше носа не показывал. Через несколько дней спозаранку снова отправился на охоту. И опять мне на гла­за эта рыжая скотина. Но убрать его, как и в первый раз, не пришлось. Около пулемета по­явился худой ефрейтор в шинелишке. Тут и ду­мать нечего — сначала надо снять этого, более важного, гуся. А рыжий мой «знакомец» опять улизнул целым и невредимым. И теперь вот не выманить его. Но все равно от своей судьбы, а проще говоря, от моей винтовки не уйдет. Это уж я точно знаю.

—               Этот пример показывает, что надо обла­дать большой выдержкой, не поддаваться увле­чению,— наставительно заметил старший полит­рук Захаров.

—               Третье, истребитель не должен бояться обнаружить себя,— продолжал Кирьяков.— Дей­ствуй осторожно, но обязательно храбро, дерзко, без страха. Некоторые, бывает, наткнутся на группу гитлеровцев, а огня не открывают, опаса­ясь, что сами будут обнаружены. Так ведь вол­ков бояться — в лес не ходить. По опыту знаю, фашистские волки нас боятся… И неудивитель­но — они забрались в чужой лес. Приведу при­мер, товарищи. Подобрался я к вражеским блин­дажам во время дележки каши из термосов. Рас­селись возле кормушек тридцать фашистов. А я по ним — тра-та-та-та! — из автомата. И подня­лась такая паника…

—               Товарищ старший лейтенант, разрешите спросить? — выступил вперед смуглолицый боец с узкими черными глазами.— Я еще не убил ни один фашист. Разве он допустит, чтобы ты выбрал десяток огневых точек. Бандит не дурак. Не даст себя стрелять.

—               А ты, Камилов, вступи с ним в перегово­ры: сначала с рупором, потом заключи договор,— съязвил долговязый сосед.

    В капонире прошел сдержанный смешок.

—               Вы из какой роты, товарищ Камилов?— спросил Кирьяков.

—               Из второй.

—               Вот как раз по плану наш путь лежит к вам,— сказал Кирьяков.— Отвечу на ваш вопрос на месте. Покажу, как следует действовать. Же­лающие могут к нам присоединиться.

    Бойцы оживились. Все хотели посмотреть, как

действует снайпер-истребитель Кирьяков.

—               Э, нет! В данном случае массовость ни к че­му. В районе второй роты противник ученый, на мякине не проведешь. Я его знаю. Всем скопом нагрянешь и спугнешь это зверье. Поэтому со мною отправятся только Камилов и те, кто еще не успел открыть свой боевой счет.

…На левом фланге в траншее сосредоточилась группа бойцов.

—               В этом месте гитлеровцы никогда не появ­лялись,— сказал Камилов.— Они всегда вон там, за сосна…

На фланге стрельбы не было. За траншеей переднего края простиралась вдаль чистая снеж­ная поляна, дальше виднелись редкие кустики.

—   Ничего, Камилов, и здесь попытаемся най­ти зверя. Возьми, Гридин, мою снайперскую винтовку, ползи замыкающим, но старательно оберегай оружие от снега. А мне дай свой авто­мат. Временно, конечно, пока проползу вон к тем сосенкам… Вперед, за мной!— приказал Кирьяков и, не дав никому опомниться, вылез из око­па, лег на бруствер и стал зарываться в снеговую толщу. Затея комбата показалась такой же не­серьезной, как и выражение его лица.

Бойцы, ошеломленные дерзостью командира, на мгновение застыли в напряженном ожидании.

Но старший лейтенант работал ногами и руками так искусно, что его маскхалат совсем не выделял­ся в окружающей белизне. Ни голова, ни оружие не были заметны над белоснежной равниной — так тесно прижимался к земле Кирьяков.

В течение двадцати минут вся группа благо­получно перебралась через открытое простран­ство и углубилась в перелесок, находившийся уже во вражеском расположении.

—               Ну-ка, проверю, какой у вас нюх, какой слух,— сказал старший лейтенант и приложил к губам два пальца.— Что улавливаете?

—               Справа — запах горелой сосны и глины,— определил Камилов.

—               Верно. Метрах в семидесяти отсюда — блиндаж противника,— подтвердил Кирьяков.

—               Левее скрипит пила, несет конским наво­зом, квашеной капустой,— доложил Гридин.

—               Точно! А не нагрянуть ли нам всей компа­нией на обед? Правда, далековато — это за до­рогой, на соседней высотке. Нет, лучше заявить­ся к ужину. А сейчас всем оставаться здесь. На­блюдать за просветом между большой березой и кустами осинника. Не шевелиться и не шуметь. Я беру курс к покалеченной снарядами сосне.

Кирьяков взял у Гридина свою снайперскую винтовку, проверил, не застыла ли смазка, по­грел немного затвор под полушубком и пополз, извиваясь, между кустами. Через несколько минут бойцы увидели, как он вырос возлесосны и слился с ее ободранным желтоватым стволом.

Все напряженно ждали дальнейших событий. И вдруг, словно из-под земли, у березы появи­лись гитлеровцы. Их головы то поднимались над снежной пеленой, то исчезали, будто нарочно дразнили снайпера. По-видимому, они шли не­ровной дорогой. Постепенно стали видны вполроста, затем до колен. Их было пятеро. Двое солдат, двое в длинных шинелях и фуражках и пя­тый в шапке и шубе. Он что-то говорил, указывая рукой в том направлении, где спряталисьбойцы, будто давал указания, как их взять.

—   Неужто, братцы, нас обнаружили? Может,

пальнуть и назад…— неуверенно пробормотал кто-то.

И, словно в ответ, прозвучали три громких выстрела. Гитлеровец в высокой фуражке схва­тился за грудь. Тот, что был пониже, наклонился. А человек в шубе так отчаянно шарахнулся влево, что шапка слетела на землю.

—               Да, наш веселый шахтер крепко знает свое дело. Вон как его шуточки для гитлеровцев обо­рачиваются,— заметил сосед Гридина.

А тот подумал, что всегда воспринимал Кирьякова только как военного и не подозревал, что гражданская профессия у него такая мужествен­ная и благородная. Видимо, и она наложила от­печаток на характер Кирьякова. Комбат вернул­ся раскрасневшийся, запыхавшийся.

—               Теперь главное — быстро уйти, — сказал он.— Давай, ребята, наш обед стынет. За сверх­урочные дела нам положена основательная пор­ция борща. Вперед, комсомол!

Шум и стрельба во вражеском логове поднялись, когда группа уже подползла к своим окопам. Отдышавшись и закурив, старший лейте­нант обвел взглядом бойцов и обратился к ним будничным тоном:

—               Что неясно из показанного? Какие будут вопросы?

Многие были наслышаны о необыкновенной храбрости комбата, а теперь увидели, как «обыкновенно» он действует и словно никакого особо­го значения этому не придает.

—               Ясно. Делать надо все ладком и будет толк,— рассудительно высказался боец в новом маскхалате. — А главное, не теряться и не ро­беть. Жаль, что мы раньше вот так, на примере, не подучились.       I

—               Ваша работа, товарищ старший лейтенант, очень хорошая, — заявил Камилов. — Я завтра же открою счет. Так будет, потому что слово сказал — стрелу послал.

В капонире Гридина ожидал Захаров. Закон­чив свои дела, обсудив дальнейший план дейст­вий, они поднялись из-за стола.

—               Вооружимся автоматами, гранатами и от­правимся за передний край, — сказал Гридин. — Ефим Ильич, одобряете мой замысел?

—               В нем одна серьезная заковыка — слишком молод состав группы.

—               И я в том числе?

—               И ты, сынок. Если бы тогда, к Маркину, не двинул Кирьяков во главе истребителей танков, то от всех вас после вражеских гусениц осталось бы только мокрое место.

—               И я, и все мы обязаны жизнью вам и Кирьякову. Но позвольте и самому начать и закон­чить дело самостоятельно.

—               Кое-что ты уже сделал. Сержант из взвода Маркина сказал: политрук упрямый, как черт. За три дня боев доказал, что при желании мож­но найти выход из любого трудного положения.

—               Но в разведку я ведь могу пойти?

—               Можешь. Однако вылазки надо проводить силами разведвзвода. Для стажировки брать не более двух добровольцев. Приобщай к движению истребителей и танкистов, у которых нет сейчас машин. И еще: не копируй, головушка твоя го­рячая, во всем старшего лейтенанта Кирьякова. Вырабатывай свой почерк.

—               Так что же теперь?— растерянно спросил Гридин.— Задание откладывается?

Захаров сосредоточенно примял табак в труб­ке, раскурил ее и только тогда ответил:

—               Все остается в силе. Только группу твою мы сами с комбатом подобрали. Так что можете от­правляться на задание. И перед выходом не ме­шает поесть. Связной, подавай котелки!

 

Г Л А В А 26.

Гридин вышел с комсомольцами еще за­светло. И когда стемнело, они уже успели углубиться в расположение противника. Пурга мела целый день. На небе — ни месяца, ни звез­дочки. Семь теней пробирались в глубь незна­комой местности, ориентируясь по орудийным выстрелам, вспышкам ракет, еле уловимым за­пахам. В тон завыванию ветра монотонно поскри­пывало надломленное дерево. Оно одиноко тем­нело в стороне, среди кустарника. Потом навяз­чивый скрип сменился… повизгиванием пилы.

—               Неужели мы так быстро очутились возле их землянки? — зашептал разведчик-новичок.

—               Точно,— ответил Гридин. — Все по плану. Пока мы шли в рост, а теперь — ползком, к за­валу!

В засаде Гридин оказался рядом со здоровяком-танкистом в маскхалате, из-под капюшона которого выглядывал черный налобник танко­шлема.

—               Был приказ заменить танкошлемы на шап­ки-ушанки,— шепотом заметил Гридин.

—               Все и заменили,— приглушенно пробуб­нил здоровяк.— А я намереваюсь перенести бо­евой танковый дух в пехоту. И заверяю, что не демаскируюсь.— Он повернулся набок и при­нялся натягивать капюшон на лоб, завязывая тесемки у подбородка.— Кстати, привет от Пет­ра Трояна. Его не пустили на передовую — за­нимается с новобранцами.

—               За привет спасибо,— ответил Гридин.— Еще ни один однокашник по полковой школе, где бы на фронте ни оказался, не ударил лицом в грязь. В этой вылазке надеюсь и на тебя, Фе­дот…

Да, это был механик-водитель Федот Чапурин. Человек настроения, как о нем отзывались ста­рые сослуживцы, и комсоргу танкового батальо­на Петру Трояну пришлось немало с ним пово­зиться. Воевал Чапурин хорошо. А в противо­газовой сумке он носил вместо маски гайки, бол­ты, мелкие запчасти для танка. Ремонтируя тех­нику, забывал обо всем, и об обеде тоже, хотя на еду, как сам выражался, был «плечист». После боя танк не покидал до тех пор, пока не приво­дил его в полную боеготовность.

Гридин, выглядывая из засады, настороженно прислушивался — больно долго гитлеровцы не принимались за ужин. Наконец слева и справа от землянки, от которой попахивало горелой кашей, потянулись фашисты с термосами. Гридин не­громко подал команду:

—               Приготовиться к броску!— и добавил: — Сейчас мы наведем у кормушек свой порядок.

Он первый двинулся на вспышки фонариков. Завал остался позади. И неожиданно сбоку, из темноты послышались выкрики:

—               Хальт!.. Хальт!..

—               Не ори, Курт! — по-немецки отрубил Гри­дин.

А Смирнов, по-своему истолковав слова стар­шего, крикнул:

—               Бей гадов! — и подкрепил сказанное авто­матным огнем.

—               Алярм!.. Рус!..— закричал рядом с развед­чиком фашист, хлестнув очередью из автомата.

Кто-то взвизгнул от боли и выругался, кто-то выкрикивал команды, кто-то со стоном просил перевязать рану. Разведчики били по сновавшим теням. Но их количество все увеличивалось. Гла­за слепили белые и красные вспышки огня. Мо­мент внезапности — главное условие успеха в борьбе с численно превосходящим противником — исчерпал себя. И Гридин приказал:

—               Взять раненых и отходить. Смирнов — на­правляющий. Чапурин — помощник. Я прикры­ваю отход.

Великан Смирнов снова проявил свое мастер­ство, далеко и точно швырнув одну за другой три гранаты. Выбраться из сложной ситуации разведчикам помогла неожиданно усилившаяся метель. Вся группа вернулась к своим окопам, в пути наспех перевязав двоих раненых.

В землянке горячо обсуждали итоги вылазки.

—               Жаль! Упустили живыми столько фашис­тов. Но и подбили немало.

—               Даже не посчитали трупы.

—               Не до этого было. Сами еле вырвались.

—               Начало было неудачным. Упустили ини­циативу. Первое слово сказали они, а не мы.

—               Это я виноват,— уныло оправдывал свою поспешность Смирнов.— Не понял, что полит­рук говорил по-немецки.

—               Тут и мой просчет: заранее не предупредил, что обстановка может вынудить крикнуть на их языке, — сказал Гридин. — А Чапурин, выстре­лив раньше времени, обнаружил себя.

—               Какого сигнала я должен ждать, когда трое гитлеровцев изготовились прыгнуть на вас, това­рищ политрук, — оправдывался Чапурин.

—               Тебе, миляга, померещилось. Прояви ты выдержку, мы незаметно подползли бы к самой кухне, — темпераментно доказывал Аглушевич, поправляя бинты на кисти левой руки.

Гридин не мешал бойцам высказываться. Так выяснялись недочеты, которые могли бы оказать­ся роковыми. Не щадя собственного самолюбия, он тоже честно признался:

—               Я вначале полагал… Словом, не догадался о вражеских секретах.

В землянку торопливо вошли комбат и комис­сар. Далеко за полночь затянулось обсуждение вылазки. На следующий вечер старший лейте­нант Кирьяков и политрук Гридин опять напра­вились в землянку разведчиков.

—               С какой целью вы меня вызвали по секре­ту от комиссара? — спрашивал Гридин по до­роге.

—               Не всегда цель сразу вырисовывается,— уклончиво проговорил комбат. — Посумернича­ем с комсомолом, скоротаем вечерок.

Беседа началась с анекдота. Затем речь зашла о трудностях проникновения во вражеское распо­ложение, о предстоящей большой вылазке в рай­он вновь подвезенных противником минометов. В конце беседы Кирьяков спросил:

—               Нет ли у кого желания расквитаться с га­дами за вчерашние раны товарищей?

Бойцы живо откликнулись:

—               Есть, конечно. Но разве можно опять… после такого трам-тарарама? Обожглись на го­рячем…

—               И на этом поставить точку? Нет, не согла­сен. Надо переиграть вчерашнюю вылазку.

—               А как, без подготовки?

Старший лейтенант Кирьяков наклонился к коптилке и прикурил, пряча хитроватую улыбку.

—               Почему же без подготовки? — сказал он. — Подготовку я начал утром и только что закон­чил. Так что, комсомол, готовься… Пожелаем гитлеровцам приятных сновидений.

Бойцы оживились. Но комбат несколько охла­дил их пыл словами:

—               Группу ограничим двумя участниками вче­рашней вылазки и тремя новичками.

Кирьяков вывел разведчиков, среди которых были Гридин и Аглушевич, длинным кружным путем к тому месту, где недавно показывал снай­перскую стрельбу. От разбитой сосны группа продвигалась на несколько десятков метров в сто­рону, откуда несло запахом дыма. Небо было пасмурным. Ветер посвистывал, шуршал в кус­тарнике. Казалось, в темном лесу кто-то затаил­ся, подкарауливал. Разведчики насторожились, замедлили шаг. Старший лейтенант, догадываясь об их состоянии, негромко произнес:

—               Здешние гитлеровцы не ходят в эти кусты. Я знаю точно. Но сейчас мы пригласим их на аудиенцию. Гридин, оставайся здесь. Ударишь со своими соколятами по тому темному сухостою.

Кирьяков, изложив план действий, ушел с Аглушевичем по направлению к землянке, из тру­бы которой ветер разносил искры.

Полчаса показались вечностью. Наконец в мут­но-серое небо взметнулись два огненных столба, грохнули глухие подземные взрывы, затем уда­рили автоматные очереди, началась перестрелка.

В темном сухостое фашистский ракетчик выдал себя хлопком выстрела. Гридин ударил по нему из автомата. Рядом заскрипел снег, и комбат, да­же не отдышавшись, распорядился:

—               Довольно рвать воздух треском. И без то­го мороз трескучий.

—               Мы по ракетчику…

—               Раз больше не иллюминирует, значит, ухло­пали. В землянки мы с Аглушевичем опустили через дымоходы гранаты… Все. Пошли домой.

Прощаясь с разведчиками, старший лейтенант Кирьяков сказал:

—               Теперь с чистой совестью можно и на бо­ковую.

Бойцы разошлись по своим блиндажам.

—               Вот так, комсомолия, следует действовать,— удовлетворенно говорил Кирьяков, шагая рядом с Гридиным к своей землянке.— Уловил мою мысль? Нельзя после неудачи оставлять людей в подавленном состоянии. Надо сразу же изме­нить настроение. И давай в дальнейшем не мучай меня комсомольскими поручениями. А то в по­следнее время на вас только и работаю.

—               Вообще-то спасибо за науку. Но я… — на­чал было Гридин, который никогда не приставал к комбату с просьбами, стараясь быть самостоя­тельным.

—               Знаю, знаю,— перебил тот.— Сегодняшнее не забудь записать в свой талмуд и в графу мо­его счета. Учет — важное дело. Кстати, приплю­суй и результат вчерашней вылазки.

Кирьяков похлопал политрука по плечу и за­шагал к себе. Гридин вошел в землянку, и Заха­ров сразу же поздравил его с успешным выходом за передний край.

—               Вот видишь, сынок, во вчерашней вылазке двое были ранены. Пойми: единым махом не пре­вратишь каждого комсомольца в лихого сокола- истребителя. И ты, кстати, тоже слишком рети­во стремишься угнаться за Дмитрием Иванови­чем, а он — натура сложная, и опыта ему не за­нимать. Так что тебе по молодости некоторые тонкости порой не понять. Не сорвись…

—               Постараюсь,— ответил Гридин и подумал, что не только ему, всем бойцам хотелось бы быть такими же умелыми и храбрыми, как комбат.

 

В ожидании техники и предстоящих боев про­должались вылазки в тыл врага, а результаты их бойцы обсуждали во время бесед в землян­ках, в окопах. Таким образом бойцы передавали свой опыт не только друг другу, но и новичкам. Ведь всех случайностей в боевой обстановке не учтешь и не предугадаешь, тем более что снай­перами стремились стать и ремонтники, и шофе­ры, и водители мотоциклов, оставшиеся без ма­шин. Очень интересно о своих вылазках с Гридиным рассказывал Степан Терновой, который уже давно лишился мотоцикла.

—               Ничего страшного,— говорил он друзьям.— Когда вместо мотоцикла стал на лыжи, то даже понравилось это тихое и плавное скольжение по нетронутому снегу. Невольно представлялось, с каким треском и завыванием мотора буксовал бы я на оледенелых кочках Малуксинского болота… А тут проскользнёшь бесшумно на Лыжах мимо дзотов в тылы противника и — будь здоров!

Бойцы — новоприбывшее пополнение,— про­слышав о том, что Степан Терновой заниматель­но рассказывает о делах снайперов, попросили и с ними побеседовать. Каждому хотелось непре­менно стать таким же известным, как комбат Кирьяков, политрук Гридин, разведчики Смир­нов и Аглушевич. Степан Терновой не стал отне­киваться, он даже был польщен вниманием моло­дых бойцов, но предупредил, что расскажет толь­ко о том, что сам видел, в чем сам участвовал, а насчет геройских подвигов того же Кирьякова или Смирнова говорить не будет. Это дело их са­мих, пусть сами делятся опытом.

Он же, Терновой, только объяснит, с чего на­чалась его снайперская выучка.

—               Это нам очень даже нужно,— сказал высо­кий паренек с насупленными бровями из ново­прибывшего пополнения и кивнул остальным:— Замерли, ребята.

Терновой прокашлялся, несколько смущенный таким вниманием, и не торопясь начал, как ему казалось, с самого главного:

—               Я, между прочим, убедился: очень важно вдали от своих уметь прежде всего экономно стрелять. Бывало, в суматохе выпалишь все пат­роны, а потом хоть волком вой: кругом фашисты, а ты клацай затвором пустого оружия — вот я, берите голыми руками. Ну и подумал: пока мой новый мотоцикл грузят на Урале в воинский эше­лон, пусть старый однокашник политрук Гридин научит меня поражать цель с первого выстрела. О нем у вас уже кое-что рассказывали.

В землянке прокатился шумок: ясно, мол, с че­го надо начинать.

—               И вот я прибыл в мотострелковый,— про­должал Терновой. — И в тот же день Гридин взял меня с собой на левый фланг. Погода ясная, ви­димость хорошая. Ползем в метровом снегу по косогору. И устал я, и пальцы задеревенели. Пе­ревел дыхание, выглянул из-за пня — ужас! Мы — как на ладони, вокруг все голо. Знаете то место, где горелый лес?.. По правде сказать, я не удержался и заныл: значит, целый час ползем и все навстречу смерти. «Какой там час, — шеп­чет мне в ответ политрук. — По твоей теории уже больше двух десятков лет. Выходит, четверть века шагал костлявой навстречу. Даже когда с девчонкой по парку гулял, когда с мальчишками футбол гонял, тоже шел навстречу щербатой? Понял, какую чушь спорол?! Вот доживешь до ста, будешь с палочкой ковылять по земле, тогда и скажи: уже одиннадцатый десяток шагаю на­встречу щербатой, а ее все не видать. А теперь, земляче, мы с тобою пробираемся не к смерти, а к жизни! И жизнь свою и всей нашей земли отстаиваем. И за счастье большое воюем…» Здо­рово и просто сказал он эти слова. И понрави­лись так, что я сразу ожил. И вот вскоре заме­тил, что между двумя обгорелыми поленницами шевельнулся серый бугорок. Ясно — фашистский наблюдатель в секрете… Я рассмотрел получ­ше—видимо, он пригрелся на солнце и дремлет… Гридин подал мне знак, а сам распластался у пня. У меня сердце похолодело. Так и подмывало бухнуть, и что-то мешало — вроде бы не принято стрелять в спящего. Завозился я возле кучи хво­роста, словно наседка в гнезде. Примерялся, из­готавливался. Выстрелил и… мимо. А гитлеровец уже переметнулся на другую сторону поленницы и как сыпанет в меняогнем! Мать родная… Вдруг фашист ткнулся головой в березовое брев­но и затих. Политрук перезаряжает свою снай­перскую и говорит: «Еж, когда увидит спящую гадюку, сначала затевает возле нее пляску, чтоб разбудить, только после этого уничтожает ее. Нам его прием не подходит — рядом с одной дремлющей гадюкой может бодрствовать дру­гая…» Потом, уже вернувшись, я думал над сло­вами Гридина о жизни, смерти, счастье…

Некоторое время Терновой молчал. Молчали и бойцы, потому что они услышали не только о боевых делах политрука, но и о его мыслях, рассуждениях. И уже в ином свете предстал пе­ред ними их суховатый и строгий комсорг.

—               А еще… Вы еще ходили в тыл с Гриди­ным?— спросил все тот же боец с вихорком.

—               И не раз,— ответил Терновой.— Однажды добрались мы к проволочному заграждению. Мер­зли, глаз не спускали с сосенки, из-за которой должна была появиться «дичь». Гридин преду­предил: как только враг поднимет голову, унич­тожить… Я стал ждать. Глядь — из-за моего ориентира появилась голова гитлеровца. И зырк стеклами окуляров в мою сторону. Неужели и этот очкастый заметил меня? Минутку терпе­ния… Пока прицеливался, солдат, гульк, вверх, будто хотел взлететь, и тут же упал. И на этот раз Гридин упредил. «Я же говорил тебе, — объяснял политрук мой промах, — что не надо мешкать, а то сам попадешь к черту в зубы». Третий раз мы забрались к ручью, откуда фа­шисты из проруби воду берут. Залегли, выжида­ем. На фоне снежного склона стал прохаживать­ся солдат, вроде часовой, что ли… Моего роста, только на кривую палку похож. Я уже мысленно назвал его цифрой 1, то есть началом моего личного счета на Пушечной. Вижу, политрук волнуется за меня, а я, скажу вам по правде, чувствовал себя очень уверенно. Ведь между эти­ми выходами «на охоту» я по подсказке Миши Морозова усиленно тренировался. И вот, как только гитлеровец остановился, я его — бац! И хотя цель была тоньше лозины, ей-богу, не промахнулся.

 

Г Л А В А 27.

На обочинах зимника, проторенного по за­снеженной равнине — полуразрушенные земляные валы, кое-где, среди невзрачных со­сенок, развороченные снарядами дзоты, блинда­жи. Остатки укреплений поблескивали льдом, в крепкие морозы их обливали водой и теперь они напоминали торосы на поверхности застыв­шего моря. Это — болото Соколиный Мох. На западе мшистые кочки переходили в редколесье, за которым поднималось урочище Соколиное. Эти трясины, всегда подернутые туманами, поро­дили речушку под названием Мга. Петляя среди лесов и болот, она уходила на северо-запад, что­бы отдать Неве свою торфянистую воду.

Почва под тяжестью машин, орудий прогиба­лась, покачивалась, и во многих местах на повер­хность проступала желтоватая вода. Грузовики застревали, задние колеса, буксуя, уходили все глубже в рыже-снежное месиво. Шоферы затал­кивали под скаты все, что попадалось под руку: связки хвороста, доски и, казалось, сами готовы были лечь поперек колеи, лишь бы выбраться из ледяной трясины. Но под слоем торфяной каши будто находился неведомый чудовищный магнит, который притягивал к себе все, что име­ло хоть какой-нибудь вес. Полгода в этих местах

не утихали бои, особенно на подступах к вражес­ким узлам обороны, составляющим основу юго-восточной части блокадной петли. Наконец фев­ральские морозы сковали топи, и советские войска прорвались в расположение противника.

В уцелевшем срубе, обложенном огромными глыбами смерзшегося моха, дерна, торфа, стар­ший политрук Захаров разговаривал с Гриди­ным. Он сообщил ему, что в бригаду только что прибыла колонна отремонтированных танков, а в мотострелковый — маршевая рота.

—               Думаю, что уже к вечеру штаб бригады прикажет откомандировать новобранцев, которые разбираются в технике,— говорил Захаров.

—               А ведь и я танковый специалист,— с за­миранием сердца произнес Гридин.— Может, по­искать среди новобранцев комсомольского ра­ботника и подготовить его на мое место, а мою фамилию вписать в донесение?

—               Да. Подбросил ты, Костя, серьезную за­дачу. Душою я, конечно, «за».— Захаров глубоко затянулся дымом. — Но ты попробуй-ка с НП старшего командования взглянуть на свое место в боевом порядке.

Гридин его почти не слушал. Он уже представ­лял себе тридцатьчетверку, которая неслась че­рез болота, едва касаясь кочек. Ему казалось, что он уже слышит лязг, перестук гусениц, ме­тодические удары танковой пушки. Даже в нозд­рях защекотало от сладковатого запаха выхлоп­ных газов дизеля вперемежку с пороховым ды­мом.

—               Ну что ж, попробуем, Костя. Однако на­чальству виднее, где наш брат должен воевать.

Снаружи хлопнула дверца машины, послышал­ся голос полкового комиссара Кузнецова:

—               Ефим Ильич не показывается. Может, не рад гостям.

Захаров выскочил навстречу приехавшим.

—               Здравствуй! Привез из медсанбата тебе за­мену: живого и здорового, да еще и в повышен­ном воинском звании. Он хоть сейчас готов при­нять у тебя, Ефим Ильич, служебные дела.

Из машины вылезал батальонный комиссар Марусич, улыбаясь в пышные черные усы.

—               А я… Меня куда же?.. Неужели…— Со­лидный, степенный Захаров, догадываясь, но еще не смея поверить, что его направляют в тан­ковый батальон, был в эту минуту очень похож на размечтавшегося о тридцатьчетверке Гридина.

—               Кажется, догадываешься куда? — добро­душно спросил Кузнецов.

И тут Гридин, сообразив в чем дело, с самой неприкрытой мальчишеской обидой воскликнул:

—               Так ведь и я просился… С самого начала…

 

Тридцатьчетверка получила приказ: направле­ние атаки — урочище Соколиное, превращенное врагом в узел сопротивления.

—               Показался сосед справа,— доложил заря­жающий, наблюдая через триплеск за выступом дальнего леса, из которого выкатился большой снежный ком с длинным дымным хвостом.

—               Отлично. Там сынок прорвался и хотя на­ступает не на быстроходной машине, а время вы­держивает, — звучал в наушниках шлемофона механика-водителя голос командира Захарова.— Погляди влево, что-то ничего не видно. Выходит, царица полей топает по своим заржавленным хо­дикам. Жаль. Была бы поблизости пехота, по­садили бы десантом на броню… Третья скорость, на всю железку!

—               Не забывай, Федот, что в бою стоянка — смерть для танка,— толкнул в правый бок води­теля радист-пулеметчик Троян.

—               Сейчас дам раскрутку,— ответил Чапурин.

До неузнаваемости изменился Захаров. Перед

атакой это был мягкий, рассудительный человек. А в бою фразы стали рубленые, тон жесткий. Может быть, это броня повлияла на бывшего уральского сталевара? Стоило комиссару мото­стрелкового занять командирское место в танке, и в его голосе зазвенела сталь.

Ветераны танкового батальона обрадовались возвращению к ним и старого кадрового танкис­та Захарова, и знакомых по осенним боям това­рищей. Троян и Чапурин, хоть и заняли в трид­цатьчетверке нижние сиденья — радиста-пулеметчика и механика-водителя,— почувствовали себя на седьмом небе.

—               Петро, твоему земляку Гридину опять не повезло, —сказал Чапурин Трояну. — Наступа­ет со своим комсомольским десантом на тяже­лом тихоходе. — Чапурин обернулся к товарищу и блеснул дерзкими глазами: — Сейчас наш ко­миссарский танк задаст всем копоти.— Он при­поднял крышку люка, и в машину ворвалась хо­лодная струя воздуха.

—               Отставить лихачество! Закрыть люк!— приказал Захаров резко.— Смотрите, у трех бе­рез остановился фашистский тягач с орудием. Не позволяйте обслуге спешиться!

Заряжающий схватил осколочный снаряд и ловко двинул его в канал ствола. Выстрел. Вто­рой. Цель! И еще один тягач был уничтожен.

Перед выходом на рокаду спаренный с пушкой пулемет поджег какой-то диковинный фургон и прочесал огоньком придорожные кусты.

Впереди забелели березовые кругляки, из-под которых взвились пульсирующие дымки.

—               Прямо — дзот!

Троян навел курсовой пулемет под основание нижнего наката и нажал на спусковой крючок. Пули заплясали дымными вихорьками на торфя­ном холмике. Взял чуть пониже. К выстрелам радиста-пулеметчика присоединился башенный ДТ. Опять ударила танковая пушка.

Захаров, вырвавшись на тридцатьчетверке впе­ред, не видел соседей ни слева, ни справа. Во вре­мя прорыва первой полосы обороны противника было израсходовано пятьдесят пять снарядов. Осталось пятьдесят и половина боекомплекта патронов. С такими боеприпасами можно жить. Только вот где соседи? Где соседи?..

Танковая рация вышла из строя еще во время первой атаки, и поэтому старший политрук не знал, что сосед слева отражал фланговую контр­атаку противника, а справа наши танки завязли в канавах торфоразработок, и мотострелки помо­гали им выбраться на танкопроходимое место.

Тем временем в узкой смотровой щели механи­ка-водителя сверкнули новые вспышки: за жид­кой маскировкой лихорадочно дергались, под­прыгивая, два противотанковых орудия. Чапурин сразу же доложил об этом командиру.

—               Раздавить!— приказал Захаров.

Чапурин выжал правый рычаг, и танк стал

надвигаться прямо на небольшое орудие, затем на второе. Перед гусеницами засуетились фа­шистские солдаты, а орудия все подскакивали, окутываясь дымом. Видимость из танка ухудши­лась — огонь ослеплял смотровые щели.

—               Федот, быстрее!

Механик-водитель указал на спидометр, стрелка которого, вздрагивая, приближалась к цифре максимальной скорости.

—               Не отвлекайся, Петро. Лучше подсыпь огоньку вон туда…— флегматично заметил Ча­пурин, спокойно делая свое дело.

Машина только качнулась от удара, когда под гусеницами скрылось фашистское орудие. Расчет вражеского ПТО бросился врассыпную. Маши­на с грохотом перевалила через какое-то дере­вянное сооружение. Мотор урчал на пределе, и под ногами экипаж ощущал резкую вибрацию. Множество осколков, пули зловеще барабанили по танку, создавая сплошную завесу огня. В смот­ровых щелях помутнели триплексы — пулене­пробиваемые пластинки защитных стекол рас­трескались. Командир приказал выбросить не­годные триплексы. И только экипаж собрался укрыться в густом ельнике, как навстречу вы­ползли три фашистских танка…

С правого фланга наконец появился КВ с де­сантом мотострелков на броне. Гридин тревожно застучал прикладом автомата по башне. Внутри услыхали, и тяжелый танк пошел к тридцать­четверке Захарова. Однако он сразу же завяз одной гусеницей в канаве. Десантники спеши­лись, вооружились шанцевым инструментом — надо было помочь танкистам выбраться из тря­сины. Где-то недалеко слышалось неровное ур­чание остальных машин. А эти два оказались на виду у врага. Они били с дистанций прямого выстрела и, естественно, навлекли на себя всю силу ответного огня. Неистово забушевал артил­лерийский ураган вблизи вырвавшегося вперед среднего танка. По броне раздавались оглуши­тельные удары снарядов — «болванок», которые рикошетировали с душераздирающим завыва­нием. Вдруг в корму врезался тяжелый снаряд, затем еще один. При новой встряске в моторном отделении послышался звон и скрежет. Запахло перегретым металлом, горелым маслом.

—               Неужели воспламенились? — подал голос Троян.

—               Впереди групповая цель! — старший полит­рук указал на танки с черными крестами.

 

…Тридцатьчетверка неслась, как горящий фа­кел. Из пушки, объятой пламенем, вырывались сгустки огня. В промежутках между орудийны­ми выстрелами заливались длинными очередями два ДТ. Экипаж выжимал из машины все, что она могла дать. И противник не устоял. Брони­рованное чудовище с остроугольной башней и толстой пушкой загорелось. Другие танки с крес­тами на бортах нырнули в осинник.

—               Чапурин, стоп!— приказал Захаров. — Экипажу покинуть машину. Троян — первым. Прикроешь выход остальных.

Тридцатьчетверка остановилась, вздрагивая и шипя, как огнедышащая паровозная топка. Тро­ян вывалился из люка механика-водителя, дымя фуфайкой. Катаясь в снегу, старался удержать в руках оружие и погасить на себе огонь. Взрыв­ная волна отбросила его в ледяную воду воронки.

К тому времени мотострелки помогли КВ вы­браться из канавы. Танк продвинулся немного вперед и остановился перед болотом, перепахан­ным снарядами. Повсюду сверкали выворочен­ные из-под снега ледяные глыбы, темнели россы­пи торфа, озерца воды. Из-за насыпи узкоколей­ки били пушки. Непроходимая местность не по­зволила КВ продвинуться ни к этим орудиям, ни на помощь горевшей тридцатьчетверке.

—   Водитель, глуши мотор, бей осколочным!— распорядился командир тяжелой машины.

В сторону фашистских огневых позиций, рас­положенных в урочище Соколином, полетели снаряды из пушки тяжелого танка.

 

Гридин бежал впереди группы мотострелков через пересеченную канавами низину на помощь экипажу Захарова. Он не знал причины оста­новки Т-34, не видел контуженного Трояна. И не было еще известно, что в последнюю ми­нуту вражеским снарядом заклинило люк меха­ника-водителя. Над башней поднялась крышка командирского люка.

—               Скорее выскакивайте на левую сторону!— крикнул Гридин, размахивая на бегу автоматом.

Однако новый снаряд прихлопнул крышку люка, обдав танк каскадом искр. Захаров не ви­дел и не слышал Гридина. Он всматривался в зловещие огни полевой артиллерии, вырывавшие­ся из-за насыпи узкоколейки. В сети внутреннего переговорного устройства прозвучал его голос:

—               Нет! Это еще не такая страшная заковыка. Не враг, а мы поставим точку в этой бата­лии! И не на подступах, а в самом урочище.

Чапурин включил первую передачу. Перешел на вторую. Толкнул заряжающего и сказал:

—               Комиссар решил отдать жизнь с музыкой. Выкладывайся, брат, полностью.

Тот поднялся со снарядом, положил его на клин затвора и с усилием двинул в канал ствола.

—               Раз! Долбанем!… С ходу. И — наверняка. Гридин на бегу к тридцатьчетверке кричал:

—               Сто-о-оп! Впереди болото, утонете…

—               Неужто комиссар решил потушить пожар в воде? — проговорил Аглушевич, замедляя бег.

—               В атаке пожар не тушат, а раздувают,— ответил Гридин, заряжая диск патронами.

    Мотострелки остановились. Мимо них с роко­том и лязгом пронеслась тридцатьчетверка, обдав людей жарким пламенем, едким дымом. Огромный костер рассекал искромсанную сна­рядами равнину. Казалось, для танка не суще­ствовало ни воронок, заполненных водой, ни глыб мерзлой почвы, ни оледенелых валов…

Стрелять из машины было все труднее. Ши­пящие языки пламени расползались по днищу, лизали окрашенные стенки, извивались среди гильз, обжигали руки, лица. Экипаж задыхался. Захаров в своей башне судорожно кашлял. За его спиной раздался треск, и что-то горячее обо­жгло лицо, горло. Он лихорадочно сорвал с шеи ларингофон. На грудь давила тупая, горячая тя­жесть. Если б дотянуться к люку, но руки, ноги словно налиты свинцом. Сквозь закрытые веки все равно краснел поток расплавленного металла. К ногам подступала огнедышащая масса, над ко­торой клубился удушливый дым. Провентилиро­вать выстрелом… Захаров невероятным усилием воли дотянулся к затвору пушки. В его руках оказалась длинная палка, ее концом он попытал­ся проделать в грунте канавку, чтобы направить поток расплавленного металла против врага. Но палка мгновенно сгорела…

Еще одно, последнее усилие… Рванув воротник

гимнастерки, Захаров наклонился к окуляру прицела. Урочище Соколиное приближалось. Сокрушить огненный узел стальным тараном, сжечь и развеять пепел. Захарову казалось, что он кричит, но в наушниках слышался лишь едва различимый хриплый шепот:

—               Газу!.. Заряжай!.. Огонь!.. Огонь!..

Раздался удар и рухнуло препятствие—нагро­мождение валунов, скрепленных льдом…

На снегу чернел танкошлем Трояна. Выкараб­кавшись из воронки, танкист медленно пополз. Одежда дымилась. Коротким броском он пере­сек снежно-белую полянку и куда-то провалил­ся. Затем его спина опять появилась среди ле­дяных глыб, уже почти на середине замерзшего болота. Он, почти не сознавая этого, двигался навстречу противнику, к передовой, двигался по углублениям, проделанным на заснеженной по­верхности танковыми гусеницами, переползая из одной колеи в другую. Наконец поднявшись во весь рост, вытер ладонью запекшуюся кровь с почерневших губ. Словно кто-то чужой сказал ему:

—   Силен огонь, вода сильнее, земля сильнее воды, а человек сильнее всего…— И он повто­рял, повторял эти слова.

Перед ним потянулась длинная борозда, в кон­це которой приземлился вражеский снаряд, поте­ряв скорость, — и не взорвался. Противотанко­вый, целились в тридцатьчетверку… Троян побе­жал. Он спотыкался, падал и снова поднимался.

Слева к узкоколейке вырвались разведчики в белых халатах. Аглушевич и Смирнов овладе­ли перевернутой набок вагонеткой и приладились стрелять из-за нее трассирующими пулями по березовому заборчику, за которым маскирова­лось противотанковое орудие. В том же направ­лении, зашипев, пролетела ракета, выпущенная Кирьяковым из цепи мотострелков, чтобы ука­зать экипажу КВ важную цель. Тут же последо­вало несколько выстрелов из танковой пушки, и в воздух взлетели березовые жерди вместе с колесом противотанкового орудия противника.

Внезапно КВ прекратил стрельбу: кончились снаряды. Из открывшихся люков на снег вы­прыгнули танкисты и побежали к узкоколейке, лавируя между глубокими воронками. Впереди бежал Самохин с танковым пулеметом на плече, за ним — Моторный, не отставал от них и Мо­тыльков с автоматом на изготовку.

На дальнем правом фланге рвались к задым­ленному урочищу советские танки с десантом на броне. На головной машине своим высоким рос­том выделялся разведчик Терновой. Переговорив с танкистом, который показался из командирско­го люка, он перешел на корму и оттуда жестами продублировал сигнал комбрига: «Десантники, подготовиться к спешиванию!»

Они бежали через поле, по следу гусениц танка, и вскоре Троян оказался в одной цепи со своими старыми товарищами-танкистами, ко­торые выводили мотострелков к участку проры­ва вражеской тыловой обороны.

Впереди, на груде покореженных танковыми гусеницами бревен, Гридин подавал сигналы зе­леными ракетами. И там, где ракета исчезла в черном дыму, начался приступ на гряду-насыпь. Мотострелки сразу же захватывали ее.

А дальше, в направлении артиллерийских по­зиций противника, уже за речкой Мгой, танк-метеор рассекал поляну, укрепленную березовы­ми срубами, застроенную шалашами из лапни­ка, капонирами. И когда стальной корпус натолк­нулся на первое сооружение противника, прикры­вавшее подступы к артиллерийской батарее. Захаров последний раз нажал на электроспуск.

Убедившись, что от удара о препятствие мотор не заглох, Чапурин включил скорость, налег на правый рычаг, легким толчком опрокинул нагромождение пустых ящиков и взял курс на орудие. Остальное произошло молниеносно.

Таран!.. Выхлопные трубы тридцатьчетверки взревели. На Чапурина надвигалась прямоуголь­ная громадина, обтянутая светлым брезентом. За ней, уступом влево, гитлеровцы лихорадочно разворачивали пушку — третью, после двух уни­чтоженных танком. Т-34 ринулся на брезент и с разгона мощным ударом обрушил ящики со снарядами на полевое орудие. Почву встряхнуло. В небо рванулись огромные клубы огня, дыма. Заалели воронки, ледяные глыбы, кочки снега. На узком горизонте дрожал багровый туман…

 

Троян выполз за валун. В ушах звучало эхо недавнего взрыва. Гридин тихо сказал:

—   Комиссар Захаров через узкую щель три­плекса увидел ключевую позицию во вражеской петле. И показал, как разорвать эту петлю…

Танкисты и мотострелки, наконец, захватили едва приметную среди окрестных болот возвы­шенность — урочище Соколиное.

Сутки спустя на берегу Мги задымился же­стяной трубой новый блиндаж. Бойцы, получив газеты, впервые за эти дни узнавали последние новости. Когда все было прочитано, обсуждено, кто-то негромко продекламировал:

 

О нас не печатают сводок.

Здесь нет даже местных боев.

Здесь только котел небосвода

Клокочет огнем до краев…

 

…Поздно вечером Троян записал в своем днев­нике: «Похоже, что мы не одни рубанули по узлу вражеской петли… Теперь прорыв блокады не за горами. Одно только можно сейчас сказать: ско­ро Ленинград вздохнет с облегчением».