Книга 2: «ОГНЕННЫЙ УЗЕЛ»

 

                    ОГНЕННЫЙ   УЗЕЛ

                  ( БАГРОВЫЙ ТУМАН)

      ( К Р О В А В Ы Й   М О Х )                                                                                                    

 

 

           Август 1941 г.  —  Февраль 1942 г.

Река Клязьма, Владимир, Ярославль, Данилов, Вологда, Тихвин, Волховстрой, 29 сентября 1941 г. (124 км до Ленинграда), Килуя, Гнори, Валдома, Войбокало, Путилово, Шум, Войполе, Сирокасска, Апраксин городок, Гонтовая Липка, Синявино, река Черная, 1 октября 1941 г. с. Тортолово, рощи Круглая и Огурец на пути к Синявино, 2 октября 1941 г. Гайтолово, 27 октября 1941 г. Карпово, Ратницы, Заречье, речка Сестра, 8 ноября Жубкино, Панево, речей Жубка, проселок Ульяшово, берегом р. Волхов на Волховстрой, по правому берегу Славково, Лынна, Веретье, Синявино, 10 декабря штурм и освобождение Тихвина, дер. Вячково,болото Долгий Мох, станция Зеленец, дер-ни Большой Зеленец Малый Зеленец, Буборино, деревня Валя, озеро Барское, болото Гороховое, станция Назия, лесное урочище Соколиное, болота: Малуксинский мох, Соколиный мох, река Мга, дамба реки Назия, урочище Пушечная гора (четыри возвышенности, одна из которых самая высокая), февраль 1942 г. Атака на урочище Соколиное.

 

 

     ОДЕССА Август1984 г.

О Г Л А В Л Е Н И Е   1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21  22 23 24 25 26 27 28

 

 

                            ГЛАВА1

 

 

    В предрассветных — сумерках густая, местами вытоптанная трава, кое-где уже затянутая тончайшей сетью паутины с застыв­шими в ней каплями росы, казалась синеватой. Совсем еще све­жая зелень, и не скажешь, что на пороге осень. На юге, отку­да был родом Гридин, к концу лета трава выгорала, становилась желтой, колючей.

Он прибавил шаг; минуя переднюю линейку, подошел к пира­миде с оружием. Рядом стояли ящики с боеприпасами, противога­зами. Осмотрев хозяйство роты, Гридин принялся очищать от травы и листьев водосточные канавки возле палаток. Конечно же, второй дневальный этим не занимался.

До подъема оставалось еще пятнадцать минут, когда Гридин закончил работу. Стало уже совсем светло. Нарядно желтели, почти белели штакетники и жерди березовой изгороди — грани­цы военного лагеря. Густо-синий небосклон на востоке стано­вился нежно-голубым, словно оттесняя на запад, к лесному мас­сиву, мрачную, похожую на гору, тяжелую тучу. Оттуда веяло прохладой, сыростью, ароматами хвои, ржаной соломы с приме­сью чего-то горелого. Из заросшего кустарником оврага, где была полевая кухня, поднимался темно-пепельный дым и стлался по зеленому лугу. Звонко повизгивала пила. Ей вторили гулкие удары топора. Изредка долетали приглушенные голоса.

Резко и неожиданно прозвучал сигнал побудки.

Гридин энергично потер руки: закончилась еще одна ночь. Что принесет этот новый день?

Первым из палатки выскочил Петр Троян.

—   Костя! С добрым утром!- воскликнул он радостно, будто не видел своего друга детства, целую вечность.

Гридин кивнул и сдержанно улыбнулся. Петр Троян не менял­ся: всегда веселый, жизнерадостный, немножко восторженный. Таким Гридин помнил его и по той, казалось бы, недавней мир­ной жизни, когда вместе учились и работали; таким же энергич­ным, уверенным в себе был и он в первые дни войны, которая на­чалась для них на Западном Буге.

—   Неужели ты дневалил без шинели? — укоризненно спросил Троян. Круглое, добродушное лицо его стало озабоченным. — Ведь по ночам уже холодно.

—   Закаляюсь, Петро. Всякое еще нам предстоит, война…     — очень серьезно ответил Гридин.

—   Это-то верно. Только бы скорей кончилось наше ожидание, — согласился Троян и шагнул на тропинку. И снова лицо его изменилось, выражая какой-то мальчишеский задор: — Смотри, смотри, что этот тенетник наткал. И шмель не пробьется, — возбужденно говорил он, указывая на паучью сетку, висевшую между двумя бе­резами. — Убьешь мизгиря — сорок грехов сбудешь, сказывал мой дедушка.

    Издали послышались слова команды. Троян рванулся с места. За ним последовал Гридин. Его смуглое, продолговатое лицо сно­ва стало суровым. На ходу поправил гимнастерку, пилотку и ог­лядел Трояна. Но у того форма была в полном порядке. Если, конечно, учесть, что они прибыли с фронта в тыловой лагерь только два дня тому назад и все в заношенном обмундировании. Троян один из первых позаботился о своем внешнем виде. На нем, хотя и выцветшая гимнастерка, но выстирана, тщательно заштопа­на на локтях; до блеска начищены танковые эмблемы на петлицах, аккуратно смазаны сапоги. Вот он шагает вдоль строя ровной, энергичной походкой. Настоящий солдат, расторопный, подтяну­тый. Недаром ему поручено исполнять обязанности командира от­деления.

    После физзарядки бойцы длинной цепочкой направились к речке. Каблуки застучала по скрипучему, шаткому настилу. Длин­ные сосновые доски прогибались до самой воды.

—   Ре-же! Двигаться не в ногу! — скомандовал старшина.

    Впереди — Троян. Старшинский голос словно подтолкнул его. Шаги быстрые, по-оленьи широкие, легкие. Парень будто только то и делал в жизни, что балансировал над пропастями.

    Гридин, глядя вслед строю, задумался. Отъезд в спешном порядке танковых экипажей с берегов пылавшего огнями Днепра понятен — торопились получить побыстрее боевую технику. Но… Сосредоточившись в лесу, вблизи идиллически тихой тыловой ре­чушки Клязьмы, они на второй день занялись… физподготовкой. Овладевали техникой хождения по буму, подтягивались на пере­кладине. Троян, да и Гридин разъясняли сослуживцам: танкисту нужна закалка, тренировка, броня не терпит дряблых мускулов… Они сами-то были огорчены. Надеялись тотчас же сесть за ры­чаги танков. Ведь враг дошел до Днепра, рвался к Москве, яро­стно наступал на всех фронтах.

    Внешне такие разные — суровый, подтянутый Гридин и доб­родушный, веселый Троян — отлично ладили и были преданны друг другу. И не только потому, что дружили с детства, что оба поступили в институт, вместе ходили подрабатывать грузчиками, когда стипендии не хватало, одновременно были призваны в армию. Оба они восхищались — Троян темпераментнее, Гридин бо­лее сдержанно — одними и теми же героями прочитанных книг, просмотренных кинофильмов. И насчет будущей военной специаль­ности решили категорически: станем танкистами, и попросились в военкомате в бронетанковые войска. Председатель призывной комиссии удовлетворил просьбу друзей.

    А потом был отъезд из Одессы. Толпы провожающих, резкий гудок паровоза. Длинный эшелон постепенно набирал скорость… Промелькнул Третий Водопроводный переулок со стройными рядами акаций. В вагон пахнуло ароматом ванили…

—   Наша, Костя, сладкая фабрика. — Троян тронул товарища за плечо.

    Летом сорокового года будущий филолог Петр Троян и он, Гридин, студент института инженеров морского флота, грузили на фабрике ящики с конфетами. Там Гридин и познакомился с Надей, которая работала санитаркой в медпункте фабрики и учи­лась в медицинском училище. Назначил свидание, но идти в об­щежитие в первый раз один не решился и позвал с собой Трояна.

    Друзья надраили до блеска полуботинки и отправились на встречу. Троян был влюблен в свою соученицу по школе Веру и никакие другие девушки его не интересовали, однако он пошел с Костей, потому что ни в чем не мог отказать другу.

    Надя встретила друзей так, словно давно была с ними зна­кома, шутила, смеялась. Напоила их чаем с домашним вареньем. Потом втроем они долго гуляли в парке.

    В сентябре, когда начались занятия в институте и Гридин уволился с фабрики, они продолжали видеться так же часто. Из всех звуковых сигналов, которые вечером раздавались в горо­де, самым музыкальным казался ему гудок кондитерской фабрики, и он спешил к проходной, чтобы встретить Надю…

    Каким далеким кажется теперь все это — родной город, за­нятия в институте. Вечерние свидания. Сейчас они фронтовики, опаленные первыми жестокими боями с врагом, уже испытавшие не только горечь первых поражений, но и почувствовавшие уверенность в том, что врага можно побеждать и он будет побежден.

    Гридин уже собирался было тоже ступить на мостик, как доски треснули, и несколько человек с шумом и гамом попадали в речку.

    Больше всех развеселился Троян, и совсем уж по-мальчишески обдал Гридина брызгами.

—   Давай прыгай! Водичка теплая, как чай; такая бывает в Аркадии среди лета.

—   У-у!.. Только что ледышки не плавают, — подивился Мотыльков, ежась и ожесточенно растирая широкую грудь и плечи, сплошь расписанные затейливой татуировкой.

—   Гляди, Мотыльков, чтоб тебя русалки не утащили, — не унимался Троян. — Все-таки живая картина!

    Кто-то из плескавшихся рядом поддержал Трояна:

—   Ей-ей утащат. Женский персонал таких, как наш Гера Мотыльков, очень даже уважает.

    И посыпались шуточки по поводу «подвигов» Мотылькова, о которых он сам на днях хвастал.

—   Во гогочут! Лучше бы человеку из тины помогли выбра­ться, — спокойно проговорил сильный, крепко сбитый коротыш Иван Моторный, указывая, на увязшего среди камышей долговязо­го бойца.

—   Это Федоту Чапурину помогать? — удивился Мотыльков.- Да он любого из нас там подомнет под себя. Пусть отбывает свой наряд вне очереди. Он даже доволен, что попал рабочим на кухню. Пусть попробует угодить ефрейтору Баченко — такому же человеку настроения, как сам.

    Моторный недовольно крутнул головой.

—   Нечего сравнивать трудягу — водителя Чапурина с фитюль­кой Баченко, — как бы про себя сказал он и не спеша, отпра­вился на помощь товарищу.

    Когда Чапурин одной рукой придерживал на пне бачок с во­дой, а другой старался вытащить из болота сапог, подоспел Мо­торный. Он, не сходя с полу затопленного пня, схватился за ба­чок. Потянул его на себя. Воду, однако, не пролил. Затем вдво­ем выбрались с тяжелой ношей на берег.

    Чапурин, недовольно бормоча, снял сапоги и стал выжи­мать мокрые портянки.

    Из шалаша показалась белая куртка повара.

—   Чапурин, давай быстрее воду, — попросил тот.

—   Что там загорелось? — небрежно ответил боец.

—   Твой плюшкинский сидор дымит. Скорее, кроме шуток…

—   В таком разе обуваюсь…

    Из-за спины повара вынырнула юркая фигурка ефрейтора Баченко. Его маленькие глазки округлились, словно у куклы.

—   Кто задерживает воду?.. Ах, опять вы?.. — накинулся он на Чапурина. — Посмотрите, какие тучи собираются на за­падном горизонте. Вы что шутите?..

—   Нет, я всерьез думаю мостки проложить… Хотел попросить досок…

—   Меня не интересует, о чем вы думаете и чего хотели, — По-обыкновению оборвал ефрейтор. — За пререкания получайте еще один наряд вне очереди… — И тут же куда-то исчез.

    Обычно немногословный Моторный изумлялся:

—   А поговаривали, что война изменила бывшего нашего стар­шину Баченко.

—   Кой черт! Каким был таким и остался, — бубнил под нос Чапурин, засовывая портянки в карманы. — На фронте я ни разу не слыхал голоса Баченко… Зато гремел старшина Кирьяков.

—   Да… И тут, в лесном лагере, для него нашлось дело. На второй же день он убыл по срочному заданию.

Оба подняли за ручки тяжелый бачок, и пошли к лесу.

В лагере начинался один из тех дней, который фронтовики хотели бы считать последним.

                      

 

 

 

 

                           ГЛАВА 2

 

Друзья сидели на бруствере окопа, у речной излучины. Трояну казалось, что Клязьма чуть-чуть дымилась.

—   Гляжу я на речку, — мечтательно заговорил он, — и как бы вижу полоску моря, когда на корабле подходишь к Одессе. Вдали, на возвышенности, видны крыши строений, силуэты дере­вьев в прозрачной дымке. Помнишь, Костя?..

—   Вот и запиши в свой дневник, — рассеянно отозвался Гридин, облокотившись на песчаный холмик. Он был занят сочинени­ем письма.

Дописав последние строки и сложив листок, аккуратно за­клеил конверт. В письме к Наде он объяснял, как получилось, что они с Петром уехали в армию, ни с кем не простившись. Ему, Гридину, тогда казалось, что надо пощадить маму. Пожилой жен­щине пришлось бы ехать в Одессу две сотни километров в пере­полненном людьми поезде. Но главное — она дважды провожала отца на фронт: в первую мировую войну и в гражданскую, с ко­торой он вернулся искалеченным и потом двух лет не прожил.

    Легко ли было бы матери провожать сына… Они так и ре­шили: написать родным уже из воинской части и прислать фотокарточки.

    Надю разыскать не удалось, ее направили куда-то на крат­косрочные курсы переподготовка. А теперь, когда враг уже под Одессой, письмо вряд ли попадет к ней. Повсюду идут бои…

После спешного переформирования танковых подразделений им предстояло участвовать в контратаке врага, рвавшегося на Киев. Из-за потерь не хватало командного состава. Его, Гридина, ис­полнявшего обязанности командира танкового экипажа, вызвали в штаб.

—   Вы — коммунист, — сказал комиссар части. — Имеете опыт приграничных боев в экипаже танка и бронеавтомобиля… Назнача­етесь политическим руководителем сводной танковой роты.

    И вот Гридин — аккуратно подстриженный, в начищенных яловых сапогах и тщательно выстиранной гимнастерке — появился пе­ред танкистами. Глядя снизу вверх, выслушал рапорт высокого бравого старшины Кирьякова: «… Личный состав собран для бе­седы”. И… растерялся под критическими взглядами знакомых и незнакомых фронтовиков. Все они, в воинских званиях равных ему, а некоторые и рангом выше, вдруг стали подчиненными. Ка­залось, кое-кто из однополчан, люди в замасленных, рваных ком­бинезонах поглядывали на него с укоризной: лучше помог бы экипажам выверить оружие, почистить оптику прицелов, отрегулиро­вать тяги рычагов управления… Уж это ты умеешь… А то прифрантился — только трибуны не хватает. Но старшина -сверхсрочник Кирьяков, очевидно, все понял, ободряюще улыбнулся и дружески кивнул: начинай, мол, все будет в порядке… Он, Гридин, тогда с бла­годарностью подумал о старшине, который как будто угадал его мысли: агитировать в такой тяжелой обстановке фронтовиков надо и внешним видом, и делом. И он стал пересказывать статью из «Правды». Потом уже от себя произнес:

—   Так что мечта у врага была, да не туда повела. — Вспомнил, что эту поговорку не раз повторял Троян.

    После продолжительной паузы реплика поступила, как ни странно, не от старослужащих из соседнего танкового полка, ко­торые перешептывались, сидя особняком, а из уст сослуживца — писаря из хозяйственного отделения ефрейтора Баченко.

—   Пока — что фашистская мечта ведет Гитлера на Киев…

—   Не распространяй панических слухов, я те дам! — пере­бил старшина Кирьяков, по обыкновению погрозив пальцем.

    Он, Гридин, тогда едва сдерживая гнев, сказал:

—   Скоро, скоро дадим фашисту стальным кулаком под дых…

    На плутоватом лице ефрейтора заблестели зубы.

—   В одном месте уже дали под дых, так он попер в другом. Как бы кое-кто не завопил: «Мама!»

На этот раз Гридин не сдержался:

—   Болтун! Паникер!.. Не место среди танкистов. В пехоту!..

    Потом был удивленный взгляд старшины Кирьякова. А еще чуть позже — его, не совсем уверенно сказанная фраза:

—   Конечно, превышение власти… Но в данной обстановке это, пожалуй, меньшее зло.

    Да, многое произошло за эти несколько месяцев. Но об этом никому не напишешь, даже не расскажешь. Самому во всем разбираться надо. Правильно ли поступаешь в критических си­туациях. Ведь командование доверяет тебе работу с людьми, бо­евую технику, надеется на тебя. И все это — от имени Родины, в интересах защиты Родины. Нужно быть готовым ко всяким неожиданностям в настроениях людей, связанной с тяжелой обста­новкой на фронтах… Вот и думай теперь, и размышляй, как бы разобраться в каждом человеке, понять его, суметь вовремя ска­зать нужное слово. Скорей бы прислали технику, чтобы опять сесть за привычные рычаги танка…

—   … А левая прямая улица похожа на нашу Садовую, — про­должал фантазировать Троян. — Ты слышишь, Костя?

    Гридин, почесав указательным пальцем угловатый подбородок, на котором пробивался темный пушок, оживленно ответил:

—   В самом деле. Ну и глаз у тебя, Петро…

    За спиной зашуршали, захрустели стебли бурьяна. Перед окопом на песке возникли длинные тени. Послышался насмешли­вый голос:

—   О какой Садовой идет речь? Разве на таком боль­шом расстоянии узнаешь ее?

    Гридин обернулся и увидел Самохина Александра и с ним еще троих танкистов. Все они учились в полковой школе (но не окончили ее — помешала война) и вместе получили боевое креще­ние в приграничных боях.

—   Чем дальше, тем ближе, — подчеркнуто ответил Гридин. Подняв густые темно-коричневые брови, добавил: — Петро вооб­ражает, что за Клязьмой видны родные места.

    Бойцы расположились полукругом на склоне пологого хол­ма, изрытого учебными траншеями. И Самохин сразу же обратил­ся к Моторному:

—   А ну-ка, Ваня, скажи, что тебе видится за рекой?

    Тот, сложив ладони трубочками в виде бинокля, стал вни­мательно рассматривать дорогу, которая вела в город.

—   Ма-ши-на. Идет к вокзалу. А пылюка — что в нашем Краснодаре… — с перебоями рокотал он, словно двигатель на обед­ненной смеси.

—   Стоп, механик! Понятно… — Самохин вытянул шею, вгля­дываясь в два ряда высоких деревьев на окраине города.

—   Фе­дот, что тебе мерещится в том темно-зеленом раю?

—   Наш полевой: тракторный стан на берегу Урала. А дальше, за косогором — моя деревня, — ответил Чапурин.

—   С натяжкой допустимо. — И Самохин вопросительно взгля­нул на Мотылькова.

—   Окраина этого города похожа на мою Пензу. И местные девушки… Но…

—   Без «но». Нам известен твой конек, — оборвал Самохин и с положения на корточках сделал, разминаясь, несколько гимнастических упражнений. Друзья любовались его красивой, натренированной фигурой. Затем подсаживаясь к Гридину, он продолжил: — Я, например, ничего похожего на свой Орел не вижу… — Его вид, мимика давали понять: с лирическими отступлениями покончено, главное — впереди. Изменившимся голосом озабочен­но произнес: — Что же это наш боевой старшина Кирьяков с тех­никой задерживается?

—   Посадили бы нас в машины да двинули бы опять к Днепру, чтобы дать жару этой зарвавшейся погани, — горячо высказался Троян.

—   Куда и когда пошлют нас, никому неизвестно, — рассуди­тельно сказал Моторный. – И от старшины Кирьякова ничего не зависит. Он ведь не командование. В составе группы поехал.

—   Вот спасибо, Иван, все нам разъяснил, — иронически вставил Самохин. — Если бы ты нам пояснил еще одно обстоятельство…

—   Пожалуйста. — Спрашивай, — простодушно согласился Мо­торный.

    Иронии Самохина он не заметил. Опершись каблуками сапог в песочные лунки, он потянул на себя ветки олышанника, точно это были рычаги управления танком.

    Сидевший рядом Мотыльков неожиданно пробормотал с при­творным безразличием:

—   Пойду, похожу… — застегивая гимнастерку с чисто-бе­лым подворотничком, поднялся.

    Но Самохин положил ему руку на плечо, и, казалось, без особого труда удержал на месте.

—   Посиди, посиди. Отдохни немного. — Самохин повернулся к Гридину. Он потому и сел рядом, что рассчитывал на его под­держку в предстоящем важном разговоре.

    Мотыльков с деланной озабоченностью потянул рукав гимна­стерки, с нарочитым удивлением посмотрел на циферблат ча­сов, из-под которых виднелся хвост русалки, наколотой на ру­ке, и неторопливо застегнул на манжете пуговицу. Затем выломал из кустика тросточку и принялся рисовать на песке женскую фи­гуру с карикатурно гипертрофированными формами.

    Чапурин, дремавший в стороне, приоткрыл глаза, внимательно поглядел на Самохина.

—   Мне вчера выпала милицейская работенка, — обращаясь уже к Гридину, продолжал Самохин. — Сразу же после объявления в лагере «личного времени» ротный направил патрулировать вдоль берегов Клязьмы. И вот — самовольщики! Всех троих при­вел. — Его осуждающий взгляд остановился поочередно на Чапурине, Мотылькове и Моторном.

    Гридин резко обернулся к ним, но заговорил шутливо:

—   Что потянуло Федота и Геру на поиски острых ощуще­ний, ясно. Но ты, Иван, спокойный, уравновешенный… — и не договорил, но подумал: «сущая флегма, а оказался в компании с вертихвостом Герой”.

—   Наверное, хотел оправдать свою фамилию — Моторный, что в переводе с украинского значит: быстрый, подвижный, проворный… — поясняюще заметил Троян.

—   Подожди ты, профессор-лингвист, — остановил друга Гри­дин. —   Мы знаем, что наш флегматичный Иван, когда надо может заткнуть за пояс самого верткого ловкача. Нас интересует дру­гое; как он мог перед тем, как сесть за рычаги танка, пойти на нарушение воинского порядка в лагере?

—   Моя фамилия совсем другого корня,- невозмутимо возра­зил Иван. — Люблю моторы, технику… Вот и вчера…

—   Не об этом тебя спрашивают! — разозлился Самохин. — Объясни, почему ушел в явную самоволку?

—   Какая еще самоволка?! — изумился Моторный. — Просто хотел разведать маршрут к железнодорожной платформе. Вон, на взгорке проселок желтеет, а чтоб узнать, что там — песок или глина, надо сходить… Может, придется выезжать отсюда в дождь.

    Троян старался унять перепалку:

—   Как видите, каждый смотрит со своей колокольни. Не ду­маю, чтобы хлопцы намеренно искали «чэпэ». И вообще ничего не случилось.

—   Не случилось потому, что я помешал, — не сдавался Самохин.

—   Тут спорить не о чем, — строго сказал Гридин. — И я уверен, что каждый сделает для себя вывод.

—   Конечно, — сразу же согласился Чапурин.

—   Ага… — поморгав длинными ресницами, сказал Моторный

Мотыльков молча, дорисовывал прутиком на песке женскую

фигуру.

    Гридин кольнул его осуждающим взглядом.

—   Костя, ты по партийной линии информирован. Сделай со­общение, — попросил Самохин.

—   С нами, бывшими курсантами, которые уже воевали коман­дирами боевых машин, новый ротный советовался насчет форми­рования танковых экипажей для тридцатьчетверок.- Притихшим голосом добавил: — Новые танки вот-вот на подходе. И предва­рительно наметили так: в экипаж командира роты Самохина, Чапурина и Мотылькова, в боевую четверку старшины Кирьякова — меня, Трояна и Моторного.

    Танкисты обрадовались:

—   Это же, как нельзя лучше!

—   По существу сохраняются фронтовые экипажи.

—   Наши тройки хорошо сработались на старых легких маши­нах, теперь споются и четверки на средних…

—   Умница новый ротный! — воскликнул Чапурин.

—   Но иногда умный план может расстроить какая-то глу­пость,- предостерег Гридин. — То, что вчера благополучно на­лаживалось, сегодня маленький проступок разладит. — Он с тру­дом силился не горячиться.

    Чапурин скривил губы. В уголках образовались независимые своенравные черточки.

—   Не гримасничай, Федот! — отрезал Самохин. — Думаешь, капитан спит и видит в своем экипаже механика-водителя, кото­рый любит заглядывать в бутылку…

—   Опять за старое…- взвился Чапурин.- Один раз только… Местные товарищи встретили с хлебом-солью. Угостили…

—   Кстати, новый ротный потребовал, — добавил Гридин, — чтобы мы, бывшие курсанты полковой школы, хотя и не успевшие получить сержантские звания, всегда, были примером дисциплини­рованности для новобранцев. И строго предупредил: у кого не хватит терпения дождаться новых боевых машин, тот будет от­правлен в пехоту и с первым эшелоном — на фронт.

—   Нашел чем пугать пуганых! — взъерошился пуще прежнего Чапурин. — Могу и в матушку-пехоту… Эх, дорваться: бы! Дал бы раскрутку…

—   И что ты за человек? — нахмурился Гридин. — Ты ему вдоль, а он поперек.

—   Малейшее ослабление дисциплины — и в тебя какой-то черт вселяется, — добавил Самохин. — Возьми себя в руки.

—   А вы заметили, ребята, — Троян старался перевести раз­говор на другую тему, — что этот город Владимир напоминает Владимир-Волынский, где мы стояли перед войной? Даже соборы у них одинаковые.

—   Да, Владимир — тоже древний город, хотя чуть моложе то­го, приграничного, — обрадовался Гридин перемене разговора. — Посмотрите, среди зелени высятся крепостные стены, башни, тем­неют бойницы, неприступные укрепления… Князь Всеволод и его последователи не искали мастеров в чужих краях. Русские лю­ди своими руками соорудили эти крепостные стены, торжественные арки, городские ворота: золотые, серебряные, медные, — расска­зывал Гридин. — Да, друзья, перед нами памятники старины. И как это здорово: мы формируемся у стен Владимира-Суздальского для того, чтобы вернуться к Владимиру-Волынскому и осво­бодить его.

—   Как тут не вспомнить автора ”Слова о полку Игореве»? — не выдержал Троян, перед самой войной сдавший экзамен по древней литературе. — Безвестный патриот, обеспокоенный неу­дачным походом Игоря против половцев, обращался к сильнейше­му князю Руси Всеволоду Юрьевичу, сыну Юрия Долгорукого… Войско этого князя, говорится в «Слове», могло бы Волгу вес­лами расплескать, а Дон шеломами вычерпать. Вот на какой зем­ле мы формируемся!

    В это время в вышине послышался нарастающий гул.

—   Симфония… — нараспев произнес Самохин и показал вверх.

    В осеннем небе, кое-где подернутом тучками, два истреби­теля с пронзительным завыванием выполняли фигуры высшего пи­лотажа. Второе звено шло низко над рощей. Вдали, за картофельным полем, над облаками пыли, поднятыми двигавшимися танками, парил У-2. А к шоссе, за рекой, тянулись две колонны войск.

—   Боевая учеба… — сказал Троян. — Новенькие, только что сформированные части выходят на шоссе Энтузиастов.

—   К Москве… вероятно, — негромко заметил Гридин.

—   Эх, душа горит! — воскликнул Чапурин, ударив себе кулаком в грудь. — Надоело бездействовать. Скорее бы давали танки!..

 

                         ГЛАВА 3

 

    С утра повсюду слышался гул, словно приближался гроз­ный горный обвал.

    Улицами города двигались мотомеханизированные колонны. От рокота моторов, лязга гусениц сотрясалась земля, звенели оконные стекла. В воздухе кружили осенние листья, устилая желтым ковром путь танкистов на запад. Гранитный, отшлифо­ванный веками булыжник искрился под стальными гусеницами, выдерживая невиданное множество машин.

    Впереди танков катил бронированный автомобиль БА-20. Об­текаемой формы башня с пушкой и пулеметом устремлена вперед. Сотни горожан — на тротуарах, балконах, из открытых: окон при­ветствовали танкистов. Бронеразведчик, миновав несколько пе­реулков и развилок, легко выскочил на широкую улицу. Из полу­открытого люка выглядывал Гридин — в черном танкошлеме и тем­но-синем комбинезоне.

—   Ваня, нет зрительной связи с главными силами. Тише ход.

    Моторный уменьшил скорость.

    Гридин прощальным взглядом окидывал монументальные бело­каменные здания, украшенные скульптурами, золоченой медью и фресками. Своеобразная, торжественная архитектура города исто­чала силу, красоту, величие. Вот Дмитриевский собор. Среди скульптур выделялся князь Всеволод Большое Гнездо — отец Алек­сандра Невского. Властным, энергичным жестом напутствовал он своего наследника и подданных на борьбу с крестоносцами. Про­щай, древний мужественный город. И напутствуй нас на ратные под­виги, великий князь Всеволод, подумал Гридин и оглянулся, буд­то кто-то мог подслушать несвойственную ему, определенно Троя­новскую высокопарность мысли. И, как бы заглушая в себе это влияние друга детства, стал думать о том, почему произошло срочное перераспределение людей в экипажах. Самохин и Чапурин теперь назначены в легкий танк. Троян и Мотыльков — радистами-пулеметчиками на тридцатьчетверках. Старшина Кирьяков, на­мечавшийся командиром средней машины, пока еще задерживался на заводе. А он, Гридин, не успев осмотреться на командирском си­денье Т-34, получил новый приказ представителя штаба: “Идете на повышение…» И, направляясь к колесной бронированной машине, недоумевал: разве переход из новейшего мощного Т-34 в устаревший бронированный автомобиль БА-20 с ограниченной проходимо­стью является повышением?

    … Колонна остановилась перед небольшой площадью.

    Экипажи побежали на построение.

    На импровизированную трибуну — груженный военным имущест­вом автомобиль — взобрался сухощавый немолодой человек в выц­ветшей спецовке.

    Зажав в кулаке кожаную кепку, волнуясь, он горячо начал:

—   Предки наши верно говорили: поднявший меч от меча и по­гибнет! На том стояла, и стоять будет земля русская!

    Ветер шевелил его седые волосы. Сделав паузу, он энергично взмахнул кулаком:

—   Бейте оккупантов! Не давайте им передышки. Вам вручили новые танки. И мы, рабочие, будем трудиться денно и нощно во имя Родины. Разбейте наголову врага и возвращайтесь с победой!

    Он поднял вверх древко, которое держал в руках и на ветру заполыхал алый шелк.

—   Рабочие и партком поручили мне передать вам красное зна­мя, — торжественно произнес оратор. — Верим, что вы с честью и доблестью пронесете его через все бои и сражения, вплоть до окончательного разгрома фашистов.

    В наступившей тишине как клятва прозвучали слова коман­дира машины Гридина:

—   Не выпустим из рук оружие, рычагов управления, пока не добьемся победы!

    Он принял знамя и, крепко стиснув древко, сказал:

—   Смерть немецким оккупантам!

    Бронеавтомобиль подошел к развилке улиц. Моторный нажал на педаль. Скрип тормозов потонул в нараставшем позади скреже­те гусениц. Гридин оглянулся — на пятки наступала танковая ко­лонна. Из башенки маленького танка поднялся хмурый Самохин — все еще не свыкся, что попал не на тридцатьчетверку, а на лег­кий танк. Заверения представителя завода в том, что это новая, более усовершенствованная модель, мало успокаивало. Рядом — ве­селая физиономия Чапурина. Дальше, на тридцатьчетверке с антен­ной возился Троян. Из такого же танка выскочил Мотыльков. Уви­дев стайку девушек, он сразу же оказался среди них с букетом цветов.

—   Гера и здесь нашел землячек. И цветы ему, и милые улыб­ки … — натянуто шутил Самохин. Завидовал Мотылькову, но не тому, что тот разговаривал с девушками. Ведь он, Самохин так мечтал о тридцатьчетверке…

    Многолюдная улица бурлила под кронами деревьев-великанов, умытых ночным дождем. Город выглядел празднично.

—   Петро, ты интересовался нашим маршрутом, — сказал Гри­дин Трояну. — Погляди вон на те золотые флюгера. Когда-то они указывали направление ветра. Возможно, сейчас покажут, в какую сторону направит нас военная судьба?

    Троян, сидя на башне тридцатьчетверки, послюнил и поднял палец.

—   И флюгера показывают на северо-запад. И ветер северо-западный. А нам бы:

 

              Повій,вітре, на Вкраіну,

              Де покинув я дівчину…

 

—   Тихо! — Гридин прислушался и, приняв сигнал командира роты, распорядился: — Водитель, заводи!

    Бронеавтомобиль тронулся с места. Птицы-благовестницы, ук­рашавшие старинные здания, позолоченные солнечными лучами, поплыли назад.

Танковая колонна с грозным рокотом направилась к месту погрузки.

                                                                               

                        ГЛАВА 4

 

    Воинский эшелон мчался днем и ночью. Мощный паровоз, с ревом рассекая утреннюю зарю, вечерние сумерки и ночную темень, вихрем проносился мимо больших и малых станций. Казалось, тяжеловесный состав так и не остановится, пока не до­стигнет цели.

    А в подразделениях новой танковой бригады уже в пути, пос­ле двухнедельного срока пребывания в лагере, уточнялись спис­ки коммунистов, комсомольцев, заканчивалось создание партий­ных и комсомольских организаций.

    В вагон разведывательной роты бригады зашел полковой комиссар Кузнецов — невысокого роста, с мягкими чертами открыто­го лица.

—   Ну как, разведчики, готовитесь к встрече с противником? — спросил он, усаживаясь рядом с красноармейцами.

    Бойцы не раз видели комиссара бригады во время формирования, слышали хорошие отзывы о нем и не удивлялись тому, что комбриг называл его не иначе, как Александр Логинович.

    Комсоставское обмундирование — по четыре рубиновых «шпалы» и золотистые эмблемы танков в петлицах — требовало стро­гого соблюдения подчиненными правил субординации. Но в, то, же время приветливое выражение больших ясных глаз как бы сводило на нет разницу в служебном положении начальника и рядовых.

    Гридин,вблизи увидев комиссара, чуть не вскрикнул: «Неужели?!” Ему вспомнилась бережно хранимая в семье групповая фотокарточка буденовцев. На ней рядом с отцом сидел «по-турецки» человек, очень похожий на Кузнецова.

    Теперь Гридин, случайно оказавшись рядом с полковым комиссаром, наверное, потому отозвался первым:

—   Все-таки интересно было бы знать, на какой местности будем действовать: в степях, среди болот или в лесах?

—   Узнаете… В свое время. А пока что припоминайте все, чему вас учили: как на любой местности обнаруживать врага, ок­ружать и уничтожать его, — ответил Кузнецов. — Для нагляднос­ти можете смотреть на местность, по которой проезжаем.

    Предложение комиссара взглянуть на местность, прилегавшую к железной дороге, некоторые бойцы восприняли как намек и прильнули к окнам, надеясь разгадать военную тайну.

Не оторваться от этих чудесных осенних красок. Будто не увядает природа, а еще пышнее расцветает. — Комиссар смот­рел в открытую дверь вагона.

—   Как у нас, в Белоруссии, — подал голос здоровяк Аглушевич. Прислонившись к дверному косяку, он старался не закры­вать собой лесной пейзаж. — Грибные места… По обочинам про­селка обычно золотистые лисички, а дальше наверняка пробивают­ся белые…

—   Не пройдите и мимо орешника, — шутливо поддержал его полковой комиссар. — Как заноет спина за грибочками нагибаться, так принимайтесь за орехи.

—   Мы сено косили прошлым летом в таком же перелеске. А что там теперь?.. Подумать страшно, — тихо произнес помрачнев­ший Аглушевич.

—   И не только там, — ответил ему Кузнецов.

    На какое-то мгновение воцарилась гнетущая тишина.

—   У нас еще не создана комсомольская организация, — после паузы снова заговорил Кузнецов и попросил у старшины рот­ный список.

    Знакомился с каждым человеком. В заключение обратился к Гридину:

—   Как вы смотрите на то, чтобы возглавить комсомольскую организацию разведчиков?

—   Я был секретарем в школе и в институте… Но в боевой обстановке — совсем иное. Не уверен… — Гридин смущенно умолк, не решаясь сказать, что тянет его к тому же в танковую роту, к друзьям, к Петру Трояну — воевал с ним в одном экипаже…

    Однако комиссар Кузнецов без труда догадался о том, че­го не сказал Гридин. Во время формирования бригады он успел узнать уже многих. Но интересы дела требовали укрепления бригадной разведки людьми, уже понюхавшими порох.

—   Вы молодой коммунист. Учились в институте, — заговорил Кузнецов. — Уже воевали, действовали в разведке. Вам и бог ве­лел стать во главе комсомолии разведчиков. Убежден, что все будет хорошо. Поможете в боевой обстановке необстрелянным бой­цам и знаниями, и, прежде всего, личным примером… — И с лу­кавинкой добавил: — И с земляком своим будете воевать бок о бок.

    На ближайшей же остановке по распоряжению штаба брига­ды произошли небольшие перемещения. Разведроту усилили пятью комсомольцами, а в экипаже Гридина появился башенный стрелок Троян.

    В роту прибыл работник политического отдела бригады, и после организационного собрания Гридин стал ответственным сек­ретарем бюро первичной комсомольской организации разведроты.

    Вечером мимо вагона проплыла вывеска на здании вокзала: «Данилов».

—   Ярославль. Теперь Данилов… Флюгер был хоть и золотой, а показал не то направление, куда рвалась душа, — огорченно заметил Троян.

—   Ну и что?! А, может, обстановка на юге улучшалась, вот на север и посылают.

—   Не надо, Костя, меня успокаивать. Сам понимаю — раз едем, значит, так надо.

—   Тогда историческая справка: в этом же направлении дви­гался Александр Невский против немецких псов-рыцарей.

—   Пожалуй, но не по этой дороге… Однако параллель полезная,- улыбнулся Троян.

    Позади остались Вологда, Тихвин…

    Эшелон остановился.

—   Взгляни, Костя, в окно. «Валя»! — будто о долгожданной встрече объявил Троян.

—   Название обычного разъезда, — спокойно отозвался Гри­дин. —   Ты, Петро, словно, того…

—   О, сухарь! Неужели не чувствуешь, сколько поэзии в этом названии? А какой чудесный ландшафт вокруг станционно­го здания!

—   Что бы я делал без такого бодрячка, как ты, Петро?..

    Разговор заглушили продолжительные очереди зенитных пулеметов. Им яростно вторили пушки. За первым звеном «мессершмиттов» шло второе, третье. Эшелон упорно отражал воздушные атаки противника.

    Первое нападение вражеских самолетов не причинило особо­го ущерба. Состав продолжал двигаться со всеувеличивающейся скоростью. Но вскоре в придорожном березняке стали рваться тяжелые авиабомбы. В вагонах сыпались стекла, звенела осколки. По крыше ударили корневища вывороченных деревьев, комья земли.

    Темной ночью, когда близились к концу третьи сутки пути, неожиданно заскрежетали тормоза, лязгнули буфера и вагоны с людьми, платформы с машинами замерли. Ни звука, ни огонька. Волховстрой. Конечная! — услыхали танкисты голос железнодорожника, фигура которого едва виднелась в дождливой мгле.

 

                         ГЛАВА 5

 

    В туманном рассвете дождь словно оплакивал разрушения. Боевые машины вытянулись вдоль изломанного забора, в конце которого приткнулся разбитый трактор. Приглушенно гудели моторы. Слышались негромкие голоса.

—   Итак, мы на западном берегу Волхова. Далеко…

—   Все равно. Река-то нашенская…

    Гридин ушел по вызову командира роты, а Троян вылез по пояс из люка. Слева чернели огромные воронки. Валялись выворо­ченные с корнями деревья. Возле покореженной металлической фермы высоковольтной линии передачи виднелись оборванные и спутанные электропровода. Троян подумал: неужели нарушена передача энергии с Волховской ГЭС, о которой он столько чи­тал, слышал?

    За спиной Трояна возился Моторный — осматривал приборы, проверял надежность креплений. Потом склонился над двигателем. Скрипела зажимаемая гайка, звякал ключ.

—   Вот так. Теперь ты, милая, не отвинтишься, — негромко говорил Моторный. — Ну, ты, я знаю, меня не подведешь. — Защелка прерывателя-распределителя издала резкий звук. — Вот это порядок. Надежно зажата. Не выскочишь на ухабах.

    Троян, привыкший к тому, что Моторный разговаривает с механизмами, как с живыми существами, запрокинув голову, рассматривал водонапорную башню.

—   Не время изучать небеса, — сказал Гридин, выскочивший из-за встречного грузовика. — Лучше поинтересуйся ходами и выходами на земле. Поэтому, Петро, пока мы с Иваном осмотрим хо­довую часть машины — колеса, запаски к ним, рулевые тяги — сбегай вон к тем окраинным баракам и разведай, в каком состоянии выездная дорога.

    Троян спрыгнул на обломки крашеных досок и двинулся к полуразрушенным строениям.

    Моторный устроился между колесами, начал проверять рулевые тяги, рессоры, задний мост.

    Вся улица была запружена транспортом, людьми — гражданскими и военными. Они двигались в двух направлениях. Хрустел мокрый, размолотый гравий, прерывисто и натужно урчали грузо­вики, выбираясь из глубоких колдобин.

    Крышу окраинного домика снесло, очевидно, взрывом авиа­бомбы, и она придавила к земле несколько молодых фруктовых деревьев. Рядом белел расщепленный осколком придорожный столб с указателем. Троян наклонился и с трудом прочитал поврежден­ную снарядом надпись: «Ленинград — 124 км». Проверив полотно дороги, он вернулся к машине.

    Моторный, стирая тряпкой с брони грязевые разводы, ворчал:

—   Не успел съехать с платформы и уже какая-то раззява поцарапала борт. А другая вон как обдала левый борт грязищей…

—   Оставь, Иван, потом будешь красоту наводить, — тороп­ливо говорил Гридин. — Запомни: разведчик берет не блеском, а маскировкой.

—   Совершенно верно, — подтвердил Троян. — Щебеночная до­рога вся в колдобинах, лужах, захламлена обломками. Однако до Ленинграда рукой подать.

—   Было бы близко, если бы на днях не стало далеко,- хму­ро возразил Гридин, раскрывая на крыле броневика свой планшет.

—   Посмотрите, вот только что полученная схема маршрута к фронту.

    Все трое впились глазами в цепочку кружков, соединенных прямыми линиями.

—   Впервые встречаю такие названия, — растерянно произнес Троян. — Неужели это в том направлении, куда нацеливает дорож­ный указатель?

—   Наш передовой отряд должен пройти за два часа примерно треть пути, обозначенного на дорожном указателе, разбить врага и встретиться с ленинградскими войсками. Запомните названия де­ревень, — и Гридин вручил Моторному лист бумаги со схемой маршрута.

    Троян доложил, что из Волховстроя выводит единственная разби­тая дорога, именуемая «шоссе». И бодро добавил:

—   Проберемся. Другие ездят… Как люди, так и мы. А ты, Ваня, не нервничай, что наша красавица-машина тускнеет от гря­зи.

—   Наш еще необкатанный бронеавтомобиль обкатит такими брызгами, — сказал командир и понизил голос: — Хорошо бы отделаться одними царапинами…

    Неподалеку пожилой железнодорожник кричал трактористам и колхозным ездовым, сбившимся возле станции, чтобы они быстрее отправлялись на восток, к переправе через Волхов.

    Моторный подошел к старику и спросил:

—   Папаша, нельзя ли рвануть отсюда к фронту в объезд? Или с наступлением дня сутолока рассеется?

—   Объезда, сынок, нет. Вчера тут еще не такое было — ад кромешный, да и только. Ты оттирай в сторону эту неорганизован­ную эвакуацию и выезжай, иначе, неровен час, он опять налетит…

    И как бы в подтверждение его слов яростно застучали зенитки.

    Среди лохматых туч мелькали черные крестообразные силуэты. Фашистские самолеты тройками шли на восток. Вдруг земля дрогнула, будто закачалась. Люди бросились искать спасения на огородах, в канавах и развалинах.

—   Это «хенкеля» бомбят мост через Волхов, — прокричал капитан, проехавший мимо на подножке грузовика.

—   Немец с утра норовит разбомбить ГЭС, мост или алюмини­евый завод, а бухает по воде и болоту, — сорванным голосом по­яснил старый железнодорожник. — А опосля непременно примется за шоссе. Эй, землячки, чей это трактор поперек путей? Убери­те, иначе танкисты блин из него сделают.

    Колонна военных машин начала пробираться вперед. Красноармейцы спрыгивали на землю, сталкивали с проезжей части бро­шенные повозки, коляски.

    Небо светлело. Танкисты услыхали команду: «К машинам!»

    Двинуться вперед, однако удалось не сразу. Над шоссе завывали невесть откуда взявшиеся вражеские пикировщики. Через небольшое окно в облаках они один за другим ныряли к земле, сбрасывали бомбы, стреляли из пулеметов, снова взмывали вверх и бесследно исчезали.

    Горели машины, придорожные строения. Отовсюду слышались крики и стоны раненых. Грохот медленно утихал, отходил вдоль дороги на запад.

    Разведывательная рота выступила первой. Водители осторожно объезжали разбитые и горящие грузовики, подводы, чуть ли не вслепую пересекали дымовую завесу. Машины садились днищем на смешанный с торфообразной кашей гравий.

    Во второй половине дня разведчики, наконец, вырвались на относительно ровное полотно дороги и увеличили скорость.

Гридин высунулся из башни и наблюдал за движением колонны. Рядом с ним лихо вел перегруженный мотоцикл красноармеец Терно­вой — худой, с длинной шеей, с озорным, мальчишеским выражени­ем лица. Гридин приметил его еще тогда, когда тот дежурил с пулеметом на крыше вагона, потом на разгрузке эшелона. Там Терновой не мог завести мотор. Горячился, стремился подавить в себе растерянность и наконец, вымученно улыбаясь, крикнул бойцам: «Безлошадные, ко мне! Налетай! С ветерком прокачу аж до Берлина!” Бойцы на руках снесли мотоцикл с платформы.

    Теперь Терновой вел мотоцикл, виртуозно маневрируя на разбитом шоссе. Легкая трехколесная машина везла на себе шесть человек. «Больше, чем экипаж тяжелого танка”, — хвастал мо­тоциклист.

    За ним следовал бронеавтомобиль. Из люка выглядывал башенный стрелок Аглушевич — рослый, атлетического сложения. Гридин хорошо запомнил светловолосого, улыбчивого парня из Белоруссии. Колонна разведчиков обгоняла пеших стрелков, строй которых растянулся на несколько километров; многие шагали обочинами.

    Из-за туч выглянуло солнце, и засверкали зеркальца дождевых луж. Нарядной стала темная хвоя лесов, что перемежалась с желтыми прямоугольниками колхозных полей. За поворотом, по­среди зеленых крон показались серые крыши.

    Колонна разведроты с трудом протискивалась к окраине деревни. Дальше улица была загромождена рухнувшими телеграфными столбами, развалинами длинного сарая. Провода электропередачи и связи опутывали расщепленные деревья, колья и жерди пова­ленных заборов. Немного поодаль стоял рассеченный надвое жилой дом. На уцелевшей стене косо висело разбитое зеркало. Фа­садная стена лежала, достигнув почти середины улицы. И рядом — чудом уцелевший горшок с алой геранью.

    Через разбитую деревню пришлось пробираться долго.

    Потом зачастили небольшие населенные пункты.

—   Кипуя, Гнори, Ратницы, Валдома, Рындела, Войбокало, Шум, Войпола и вот Сирокасска, — перечислял Иван Моторный по памя­ти. — Откуда такие названия?

—   Молодец, Ваня. Отлично запомнил маршрут, — похвалил Гридин. — Вот память, так память.

—   Я и говорю — диковинные: Шум, Апраксин Городок, Гон­товая Липка…

    Троян счел своим долгом вмешаться:

—   Предки местных умельцев не только строили, украшали жилища художественной резьбой, но и умели защищать свои селения от врага. Вот тебе и Ратницы… А Шум? — продолжал он фанта­зировать. — Возможно, отсюда услышали шум приближавшегося вой­ска. Или, может, на этом перекрестке дорог и в прежние времена было немало шума. Интересно звучит Войбокало. Так и чудится могучая фигура Петра 1 и будто слышится перезвон бокалов в честь победы над врагом…

—   Ну, а остальные? — спросил Моторный.

—   Позже и остальные разберем.

    В Сирокасске шоссе круто сворачивало вправо и сбегало вниз, к ручью. Через мостик войска пропускал регулировщик. За ручьем машины натужно взвывали, преодолевая подъем.

    В наступивших сумерках виднелись поваленные плетни на обочи­нах. Дымились, стреляя искрами, какие-то темные кучи.

    Бронеавтомобиль забуксовал в неглубокой, но скользкой, воронке.

—   На голом бугре не задерживаться! — крикнул регулиров­щик. — Того и жди фашист налетит.

    Подбежали бойцы из подразделения, которое отдыхало на привале.

—   Раз, два — взяли! — скомандовал Гридин, и бронированная ма­шина выбралась на ровное место. Моторный, чтобы опять не вле­теть в воронку, стал накоротке мигать светом фар.

—   Приказываю строго соблюдать маскировку! — предупредил командир роты.

    И вдруг — знакомый надсадный гул: ночная бомбежка. Прокатилась команда: «Ускорить движение!» Но тут бронеавтомобиль дернулся и заглох. Моторный растерялся: такого он от своей техники не ожидал.

—   Терновой на открытом мотоцикле укатил. А мы?! Иван! Да что это такое? Газ!.. — кричал Гридин.

—   Ничего не видно, — бормотал Моторный. — Что ж, в кана­ву свалиться или таранить кого-нибудь?!

    Впереди и сзади сверкали огни взрывов. Выли моторы машин. Лились и лились с неба светящиеся смертоносные струи, барабаня металлом по броне.

    Моторный, сдвинувшись, наконец, с места, повел автомобиль, вслепую.

    Неожиданно из-за мрачной  сосновой рощи по­казались горящие факелы — охваченные пламенем дома.

    В деревне было светло, как днем. Моторный переключил скорость, и бронеавтомобиль понесся вперед. Дымно-красные клубы буйно клокотали, разгоняя и уплотняя мрак. В машину проникал удушливый запах гари.

    Самолеты противника с еще большим остервенением обрушились на освещенную пожарами колонну.

    Кровавые языки пламени то рвались в небо, то преграждали дорогу. Перед глазами бешено плясали рои искр. Рушились перекрытия домов, лопались стекла в окнах. Этот шум сливался с грохотом бомб, трескотней пулеметов, хлопками малокалиберных пушек…

    …Радиатор БА-20 уперся в каменную глыбу. Почва все еще охала и вздрагивала. Мощный басистый гул бомбежки постепенно удалялся.

    Над головою стало синеть небо. Вдруг где-то прокричал петух. Постепенно начали проступать очертания машин, скопивших­ся в каменоломнях на западной окраине Путилово. Лучшего укры­тия от авиации противника ночью не нашлось.

    Бойцы, свалившиеся от усталости тут же, на земле, отдыхали недолго. Теперь они поднимались, осматривали машины.

БА-20 был неузнаваем: царапины, вмятины, пробоины, колеса про­дырявлены, фары разбиты.

    Моторный — мрачнее тучи — горестно охал, стонал, в отчаянии сжимал кулаки.

—   Не ныть! За дело! Чего не сделаешь утром, вечером не нагонишь, — подбадривал и экипаж, и самого себя Гридин.

    Троян выбросил из машины покореженный осколками патронный диск и стал протирать тряпкой пулемет Дегтярева, удовлетворенно приговаривая:

—   Главное — оружие цело, и мы… между прочим. Это не так уж плохо. Могло быть куда хуже.

—   Бодрячок ты, мой милый, — совершенно неожиданно улыбнул­ся Гридин.

—   Оптимист, — нарочито строго поправил Троян. — У комсор­га не может быть другом какой-то бодрячок. А оптимист — это уже философская категория.

—   Ну, хорошо, дорогой философ, оставайся за меня. А я по­йду по экипажам, выясню настроения остальных комсомольцев. Проверю, много ли у нас еще оптимистов.

    Гридин побывал в двух экипажах. Затем остановился возле машины третьего, где во время бомбежки был убит командир.

—   Должны ведь кого-то прислать, — угрюмо проговорил башенный стрелок Аглушевич и торопливо отвернулся, усиленно ра­зыскивая ветошь, чтобы вытереть руки.

    Гридин не успел ответить. В каменоломнях послышалась команда:

—   Воздух! Выводить машины!..

    Аглушевич развел руками, растерянно посмотрел на комсорга.

—   Ну что ж, Володя, командуй! Раз приказал ротный, — торопливо произнес Гридин, пожимая руку Аглушевичу.

 

                            ГЛАВА 6                                                                     

 

    Шоссе оборвалось неожиданно, в дымной мгле блеснула во­да. На берегу речки дотлевали доски и бревна разрушенного мо­ста, и дым низко стелился по воде. С востока доносились час­тые выстрелы зенитных пушек и пулеметов, надрывное уханье авиабомб.

    Гридин определил место брода, показав на колесные следы, уходившие в воду и поднимавшиеся на крутой противоположный берег. По тусклой маслянистой глади речки плыли обломки плотов, лодок, ящиков, образовывая затор у излучины.

—   Рыбой запахло, — потянул носом Терновой, слезая с мотоцикла. — Где это мы оказались?

—   Я уже определил по карте — речка Назия, — ответил Гри­дин. —   Вытекает она из болота Горелов Балаган, впадает в Ладожское озеро и является для наших войск, как принято говорить, заболоченным водным препятствием, но мы на твоем «непромока­емом трехколесном вездеходе» пройдем. — Он прошелся по травя­нистому берегу к воде, прощупал палкой спуск, и вернулся об­ратно.

    Во время переправы вброд вода клокотала от соприкосновения с горячим кожухом мотора. Пар и брызги обдавали разведчиков, но они настойчиво и упорно подталкивали машину к проти­воположному берегу. Наконец, взобрались на прибрежное возвышение. Терновой, осматривая глубокую колею, оставленную мото­циклом на рыхлой почве, озабоченно произнес:

—   Как бы Троян и Моторный не завязли здесь на своем броневичке.

—   Не увязнут. Они после ремонта будут перемещаться вме­сте с управлением бригады, а там надежный тягач. Поехали! — бодро приказал Гридин.

    И они с Терновым помчались на мотоцикле в объезд деревни Апраксин Городок, разведывая путь выхода танков к переднему краю. Юркая машина легко проскакивала между воронками, через вырубки, мимо разрушенных мостиков. Намеченный комбригом марш­рут вывел их в лес с заболоченными участками. Мотоцикл отчаянно запрыгал по кочкам, то и дело, окутываясь выхлопными газа­ми и паром, окунался в мочажины. Не раз приходилось тащить машину на руках через канавы и топи.

—   Кой черт понес фашистов в эти дебри? — возмущался Терновой. — Что им тут надо?

—   Через волховские леса и болота проложены из Ленинграда железные и шоссейные дороги, — пояснил Гридин.

    О том, что все они перерезаны, и фашистские войска вышли к южному берегу Ладожского озера, он говорить бойцу не стал. Сам не верил, считал слухи о том, что сухопутная связь с Ленинградом прервана, являются провокацией.

—   Вон телеграфные столбы, — указал он влево. — Вдоль них пронесемся на Гонтовую Липку, Синявино.

—   Успеть бы засветло, чтоб не повторилась кошмарная ночь. — Терновой прибавил газу.

    Ни тот ни другой и представить себе не могли, что они только приближались к блокадному кольцу и что пересечь его с ходу невозможно.

    Внезапно за поворотом тропы вырос завал из толстых со­сен.

—   С разгона прошмыгнуть обочиной, между пнями, — прика­зал Гридин.

    Но в этот момент из-под основания завала ударила жаркая волна. Разведчикам показалось, будто они вместе с мотоциклом взлетели в воздух. Перед глазами замелькали хвойные ветки, разноцветные пятна…

    Танки остановились, не подходя к лесному завалу. Из башни, шедшей впереди легкой машины, вылез Самохин. Он подозвал к себе Чапурина и Мотылькова, и втроем направились к остановившемуся позади, уступом влево, Т-34. Из открытого командирского люка сухопарый капитан приказал им обследовать препятствие. Танкисты бегом бросились к завалу. Однако дорогу им преградил старший лейтенант, пехотинец.

—   Дальше носа не показывайте. Мины… И артиллерия лупит.

—   А если правее, в обход? — нетерпеливо кивнул Самохин в сторону.

—   Там заболоченная пойма речки Черной. Утопнете. Заглу­шите моторы. Давеча тут уже застряла какая-то машина…

    С тридцатьчетверки спрыгнул капитан, но подойти к пехотинцу не успел. Лес огласился трескучим грохотом, будто через чащи пробирались с ревом и треском какие-то чудовища.

    Танкисты переждали артналет за броней.

    Затем стали искать мотоцикл под нагромождением де­ревьев — перебитых, искромсанных, с вывороченными комлями. Из мелколесья справа и развороченного торфяника несло болотной гнилью. На дне глубокой воронки, в бурой воде — труп лошади, обломки повозки, снарядные ящики.

    Самохин и Чапурин стали пробираться лесом. Кое-где потрескивали, оседая, подсеченные деревья. И тут же среди хаоса пру­жинисто несколько раз качнулись и выпрямились два молодых ясе­ня — тонкие, гибкие.

—   Смотри-ка, уцелели… — заметил Самохин.

    Вблизи раздался крик Мотылькова:

—   Сюда! Помогите!..

    Самохин и Чапурин бросилась к завалу. С трудом растащили корневища, бревна, помогли выбраться Гридину и Терновому. Раз­ведчики были в ссадинах, кровоподтеках, но без серьезных ра­нений.

—   Счастливчики! В рубашке родились! — воскликнул Чапурин

—   Да, похоже, что нам здорово повезло, — отозвался Гри­дин. На бледном и сухом лице его появилось подобие улыбки.

—   Не иначе, как намеревались на трехколесном проскочить до самого Синявина, — сказал Самохин. — Вообразили себе кры­лья за спиной.

—   Хотелось как лучше… С налета… — оправдывался Терновой…

—   Тут может пройти только тихий вездеход, — авторитетно заявил Самохин и показал на свой легкий танк, давая понять, что и «легкач» нужен на войне.

    К группе приблизились майор из штаба бригады, инженер, саперы, командиры-пехотинцы. Предстояло согласовать взаимодействие танков и пехоты. Чувствовалось, что представители ро­дов войск впервые столкнулись с боевой действительностью.

—   Враг вдоль шоссе пристрелял каждый метр… Мы должны вместе со стрелками за ночь изготовить и уложить на трассе, через болото вот такие фашины, — инженер показал квадратный щит, сплетенный из березовых жердей и хвороста. — Они легкие, в темноте подберемся к самой речке.

—   Во-первых, ждать ночи некогда, — сказал майор и посмот­рел на свои часы. — С минуты на минуту нагрянет комбриг и спро­сит, почему не наступаем на Синявино? И, во-вторых, разве такие щитки удержат танк? Даже если допустить, что танк пройдет по ним до речки, то дальше он сползет в бездонную топь.

—   Из этих прутьев получится такой настил, как из собачье­го хвоста сито. — Механик-водитель Т-34 ткнул ногой фашину и показал на бревно, привязанное к танку: — Вон, какой нужен ма­териал под наши гусеницы.

—   Не будем терять ни минуты светлого времени, — распорядился майор. — Строительный материал рядом — пилите, рубите… Но приказ комбрига выполнить! А я наведаюсь к соседям-артиллеристам.

    Гридин и Терновой с двумя саперами и пехотинцем направились к передовой разведать пути выхода танков в атаку. Предста­вители экипажей тридцатьчетверок двинулись за ними, чтобы оп­ределить, в каких местах потребуется бревенчатый настил.

    Осмотрев с высокого дерева извилистую, заболоченную речку, танкисты обменивались мнениями. Капитан выслушал всех, по­думал и решительно объявил:

—   Товарищ Чапурин, махнешь первым на тот берег?

    Ударение на глагол придало фразе утвердительный характер.

—   Попробуем. — Но, перехватив строгий взгляд Самохина, добавил: — Оно, конечно… Если надо… Речушка-то, кажись, раза в два меньше Назии. Двинем!

 

                         ГЛАВА 7

 

—   Непонятно, где противник, а где свои…

    Терновой в изнеможении обхватил шершавый ствол сосны и стал сползать на землю.

—   Степан, выгляни из-за дерева и увидишь, откуда враг стреляет, — послышался из темноты голос Гридина.

—   За сосной и наши стреляют. Но не в нашу сторону.

    Разведчики шли по берегу Черной. Их задачей было установить местонахождение вражеских противотанковых орудий.

    Ориентироваться в ночном лесу, где поминутно рвались снаряды, было нелегко. Перед глазами огнистые трассы, слепящие вспышки. Вокруг беспрерывный гул, треск, завывание пуль, осколков. На фоне сплошной пальбы, трескотни прорывался надрывный гул моторов то слева, то справа, то впереди. И неясно — враг попадал в огневой мешок или свои.

    После долгих мытарств разведчики наткнулись на глубокую танковую колею. Утопая в жидкой грязи, двинулись на отдаленный, едва уловимый шум моторов. Вскоре перед глазами засвер­кали искры из выхлопных труб. Ноздри защекотал знакомый, слад­коватый запах отработанных газов дизеля тридцатьчетверки. На­конец-то свои… И вдруг на пути вырос огромный огненно-дым­ный костер. Казалось, вместе с танком запылала последняя на­дежда толком разобраться в том, что происходит на поле боя.

—   Терновой! Слепой черт!.. С твоей стороны бухнула пушка.

—   Ничего не вижу… — бормотал разведчик. — И не представляю себе…

    Но Терновой говорил неправду. Ему виделось в колее распро­стертое собственное тело с пробитой осколками головой, грудью; и казалось, что уже никто и никогда не сможет выбраться из этого страшного леса.

—   Меньше жмурься — больше увидишь. Разведай кусты слева, а я подберусь к завалу справа.

    Гридин, с трудом передвигая ноги, выбрался из колеи и, обойдя горевшую машину, двинулся на шум. При свете ракет он увидел за сваленными деревьями группу вражеских солдат.

    Гитлеровцы перекатывали противотанковое орудие на левый фланг баррикады. Ясно, что теперь они намеревались губительным огнем ударить в борта тридцатьчетверок, двигавшихся по просеке.

    У Гридина будто ноги подменили. Он резко повернулся и изо всех сил помчался к головному танку.

    Танкисты заметили сигналы разведчика. Машины остановились. Гридин припал на колено и трассирующими очередями из автомата ППШ указал танкам цель. Краснозвездные башни развернулись, ударили пушки, и фашисты исчезли в дыму разрывов танковых сна­рядов.

    Угроза флангового огня противника была устранена. Через четверть часа ожидалось прибытие нового взвода танков, которые нужно было сориентировать на правый фланг.

    Прошел час, а танков все не было. Гридин, оставив Тернового на развилке, направился к переднему краю. В перелеске, где танковые колеи перекрещивались, остановился.

    Плотную густую темень поминутно разрывали слепящие вспышки огней. Канонада не умолкала. Волны горячего воздуха доноси­ли тошнотворный смрад тола, масел, раскаленного металла с при­месью чего-то приторно-горелого.

    Вдруг из кустов выдвинулось что-то темное. Гридин рывком вытащил из сумки гранату. Нащупал пальцем чеку. В это мгновение вспышка выхватила из темноты фигуру пробиравшегося на чет­вереньках человека в танкошлеме.

—   Стой! Кто идет?

—   Ну тебя, Костя. Испугал насмерть, — прохрипел знакомый голос.

—   Мотыльков?! Ты что?..

—   Эх, Костя. В одиночку положение дел на фронте не улучшишь. Сворачивай назад. Попробуем добраться до Черной.

—   Почему ты не в машине? — Гридин все еще не понимал смысла рассуждений Мотылькова.

—   У нас механик-водитель убит, капитан ранен… А я направился к подбитым танкам за боеприпасами. Только выскочилиз машины, а по ней сразу с двух сторон ударили орудия.Даже на карачках было не устоять, опрокинуло горячим воздухом в канаву с водой.

—   А теперь куда?

    Мотыльков помолчал.

—   А черт знает… куда, — запинаясь, пробормотал он, наконец. — Наверное, заблудился. Страшно было… Костя, может укрытие поискать?..

—   Не скули, Гера. До беды недалеко, до удачи дальше. А ну-ка, двигай к танкам, — строго приказал Гридин.

    Мотыльков медленно повернул назад, оглядываясь.

—   К подбитым, Костя? Так это же прямо в зубы щербатой…

—   Еще одно слово!.. — Гридин щелкнул затвором ППШ.

    Они перебежками, ползком пробирались от укрытия к укрытию, туда, где гремел бой. Танковый, след вывел к тридцатьчет­верке с разорванной гусеницей. Башня повернута оружием в сторо­ну противника. При свете ракет Гридин разглядел покореженный ствол пушки и два отверстия в бортовой броне.

—   Пехота?.. — донесся стон из танка. — Где ты была раньше?

    Они бросились на помощь. Вытащили раненого лейтенанта, перевязали, удобно положили под березой. Потом выгрузили из танка боеприпасы. Отобрали несколько осколочных снарядов, сна­ряженных патронами дисков, смастерили из плащ-палаток волоку­шу, впряглись в нее и потащили нелегкий груз по тропинке, усе­янной скользкими хвойными иглами.

    До машины, которую Мотыльков считал погибшей, добрались благополучно. Раненый капитан обрадовался и их приходу, и тому, что его машина пополнится боеприпасами, перенесенными с подбитой тридцатьчетверки.

—   Заряжающий, остаетесь за меня, — распорядился он.

–   Приготовьтесь к утру встретить врага огнем с места.

    Разъяснив заряжающему боевую задачу, капитан попросил Гридина и Мотылькова помочь ему добраться до раненого лейтенанта, откуда легче будет попасть и на медпункт.

    … Тернового до костей пронизывал холод болотной жижи. Заметив, что к нему кто-то подбирался с вражеской стороны, он поднял автомат. Одеревенелые пальцы лихорадочно скользили по мокрому стволу, магазину. И тут вблизи вспыхнули белые и крас­ные огни. Земля закачалась от тяжелых взрывов. В отблесках яр­ких вспышек Терновой успел заметить Гридина и какой-то отда­ленно знакомый, силуэт.

—   Вы?.. Наконец, спасение… Высматривал танки, а видел только один страх.

    Гридин и обрадовался встрече и расстроился. Только на вчерашнем бюро-пятиминутке они записали в решении, что каж­дый комсомолец-активист должен в этом бою научить — рассказом и показом — не менее двух молодых бойцов действовать такти­чески грамотно, сноровисто, подавляя в себе страх. Его, Гри­дина, самая главная задача тоже заключалась в том, чтобы пе­редавать молодежи свой боевой опыт. И вот перед ним лежит со­вершенно растерявшийся комсомолец Терновой. Хороший парень, но… Да и Мотыльков был на грани… Выходит, поднимать дух на собрании — одно, а помочь человеку подняться из-за укры­тия — совершенно другое.

    Тяжелое молчание Гридина Мотыльков воспринял как проявление железной выдержки. Усилием воли взбодрил себя и набро­сился на притихшего Тернового с едким юмором:

—   Кланяться, брат, смерти — распоследнее дело. Не дрожи и будешь со щербатой на «ты». Лучше помоги нести раненого командира. Да не сутулься, грудь колесом, как у бравого петуха, иначе куры засмеют.

    Терновой встрепенулся, как от холодного душа, и с готовностью двинулся к раненым.

—   Взвали, Степан, лейтенанта на плечи и топай за нами, — сдержанно проговорил Гридин.

    Терновой окончательно пришел в себя. Прежде всего, он освободил раненого от лишних тяжестей. Застегивая на себе рем­ни командирского снаряжения с полевой сумкой, оружием, проти­вогазом, он уже воображал, что становился похожим на Гридина.

—   И, подхватив раненого, вырвался с ним вперед.

    Во время артналета он расторопно замаскировал раненого в танковой колее и вернулся помочь товарищам.

    Когда все стихло, они продолжили путь в тыл. Вдруг откуда-то донеслось приглушенное всхлипывание. Потом впереди, из рыт­вины высунулась на вывороченные гусеницами глыбы сумка с крас­ным крестом и рука. Скрюченные тонкие пальчики отчаянно цеплялись за рыхлые комья земли.

—   Бросай, Клава, — послышался хриплый бас.

—   Н-нет, миленький. Потерпи чуток. Мы с тобой сейчас…

    Терновой сообразил, в чем дело. Приподнялся, из-за укрытия.

—   Сестричка, мы поможем, — сказал он. Обернулся к своим.

—   Ребята, здесь наша медсестра раненого танкиста тащит.

—   Мотыльков, помоги,- распорядился Гридин.

—   Так это же подружка моей знакомой! — обрадовано воскликнул Мотыльков. — Как тут не помочь… Давай, браток, — об­ратился он к раненому: — Обхвати мою шею.

—   Далеко ли отсюда медпункт, Клава? — спросил Гридин.

—   Совсем недалечко. Идите за мной.

    Медпунктом оказалась продолговатая яма, прикрытая березовыми жердями, лапником и танковым брезентом, вырытая в земля­ной насыпи на левом берегу Черной.

    Трое танкистов, простившись с медиками и пожелав скорого выздоровления раненым, вернулись в темноту леса, туда, где поминутно сверкали огни, и эхо, не умолкая, повторяло раскаты боя.

                       ГЛАВА 8

                                                                         

    Самохин постепенно смирялся со своим «невезением”, с тем, что ему не посчастливилось попасть в экипаж мечты танкиста — в тридцатьчетверку. Он старался успокоить себя тем, что коман­дование недаром решило применить на поле боя наряду с Т-34,КВ и легкие танки. И Троян как-то сказал: «Цени, Саша, манев­ренность и проходимость своего легкача. У тебя как-никак гу­сеницы, а у нас с Костей надувные резиновые колеса. Шальной кусочек металла в них «вжик!» и наша ходовая часть «пшик!», и загорай под обстрелом. Вчера Аглушевич недолго «загорал» на подбитом броневичке в разведке боем. Вторым снарядом фашист угодил в бензобак… Словом, Володя Аглушевич остался без машины. Так что бывает хуже». Пожалуй, размышлял Самохин, Петро в какой-то мере прав. Но вот тридцатьчетверка… Он невольно сопоставлял. Если башня и лобовая часть корпуса Т-34 не уязви­ма для вражеских снарядов, то броня его, Самохина, легкача предохраняет экипаж только от пуль и осколков.

    В довершение всего, как ему показалось, командир роты после боя окончательно ослабил боеспособность его экипажа, за­брав механика-водителя Чапурина в свой танк и назначив взамен него Моторного. Самохин тогда изливал душу перед Гридиным: как мол, тебе это нравится — посадили к тому же за рычаги этой керосинки Моторного?

    От Гридина сочувствия он не дождался. Тот подчеркнуто заметил, что с таким настроением в бой не идут. Если уж на то пошло, то он, Гридин, согласен посодействовать. Ему извест­но, что в случае задержки лейтенанта из резерва, командование намерено послать его, Гридина, в экипаж Т-34. Так что можно по­просить поменять нас местами. Я с удовольствием двину в атаку на твоем легкаче, заключил Гридин.

    Самохин категорически отказался. Ведь он только дружески поделился, хотел облегчить душу, а так он и вида не подаст, в дугу согнется, но задание выполнит. Хотя, конечно, Моторный вызывает самые серьезные опасения. На легком танке надо юлой вертеться, но тот, с его медвежьими ухватками, пока разведет руками, да что-то промямлит, на том свете окажешься. А вот Чапурин стал совсем другим, чем был во Владимире. Может сутками не есть, не пить, но дело не проворонит.

—   Боюсь, Саша, что насчет Моторного ты заблуждаешься, — сказал Гридин. — Во всяком случае, не обижай хлопца. Он очень доволен, что ты помог ему восстановить поврежденные катки, траки гусеницы. У тебя ему так понравилось, что после боя мне будет не просто вернуть его в БА-20. А кто тогда закончит ремонт моей, машины?

    Легко подпрыгивая на кочках, пнях, сбитых снарядами сучьях, маленький танк бойко выкатилна опушку леса. На­чалась атака. От огня и гусениц трех средних танков трещали вражеские укрепления. А уступом слева, несколько отставая, пе­реваливался через разрушенные окопы, обломки дзотов, воронки приземистый «легкач». Его 20-миллиметровая автоматическая пушка и спаренный с ней пулемет ДТ били по уцелевшим гитлеровцам, помогая пехоте. Легкая машина вертко шныряла на поле боя, уничтожая то, что оставалось позади средних танков.

    Самохин заметил на фланге противотанковое орудие, расчет которого изготавливался для стрельбы из-за бревенчатого сруба по бортам тридцатьчетверок.

—   Моторный, короткая! — приказал Самохин и, припав к окуляру прицела, открыл огонь из автоматической пушки.

    На вражеской огневой позиции вспорхнули взрывы. Гитлеровские артиллеристы бросились в укрытия. Тем временем экипажи средних танков, сориентировавшись в обстановке, ударили с мес­та. И от вражеской огневой точки на фланге только щепки поле­тели.

    Наступление развивалось в глубину обороны противника. Враг бросил в контратаку броневые силы. Завязался танковый бой.

В наушниках шлемофона зазвучал голос Самохина:

—   Иван, давай-ка прикончим вон ту пятнистую «саламандру», что выползает из-под березовых веток. Полный газ!.. У кана­вы — стоп!

    А экипаж машины противника, видимо, решил наказать лег­кий советский танк за дерзость. Не меняя курса, фашист чуть отвернул пушку влево и попытался мимоходом расправиться с легкачем. Сразу же в ответ ему заработала пушка-автомат. Командир легкого танка успокоился только тогда, ког­да «саламандра» задымила.

—   Ну, такого еще не бывало, чтобы малыш одолел хваленую бронированную махину! Это здорово! — восхитился Моторный.

—   Не отвлекайся, Иван! Из-за подбитой «саламандры» пуле­мет сечет по нашей пехоте. Левый поворот!.. — командовал Самохин.

    Легкий танк помчался к новой цели. Уничтожив ее пулеметным огнем, и, спрятавшись за броней подбитой «саламандры”, как за баррикадой, расстрелял еще одну огневую точку противника.

    Остановившись в березнячке, Самохин осторожно приподнял крышку люка.

—   Симфония! — присвистнул он. — Гляди, за поляной разворачиваются черные грузовики. На землю спрыгивают солдаты в глубоких касках… Газ!..

    Под гусеницами затрещала сухая древесная кора. В триплексе — штабеля каких-то сосновых заготовок. Укрытие!.. Легкий танк ткнулся носом в бревна. И — тормоз.

    Звучные хлопки пушки-автомата чередовались с короткими от­рывистыми строчками ДТ. Теперь резерву врага не пробиться. Гит­леровцы отползали в кусты, оставляя за собою раненых и убитых. Их машины успели свернуть в лесную просеку.

    Легкий танк сдал немного назад от своего укрытия. Развернулся и двинулся дальше.

—   Остановись, Иван. Надо сориентироваться, — сказал Самохин. Вытерев пот со лба, он оглянулся.

    Вблизи ни противника, ни своих. Вдруг раздалось несколько взрывов тяжелых снарядов. Рвануло под левым бортом. Осколки продырявили боеукладку, из поврежденных гильз высыпался по­рох и стал загораться, распространяя едкий, удушливый дым. Как спасти машину? Самохин набросился с противогазом в руках на зловещие кроваво-красные вспышки. Все… Не потушить…

—   Иван, Иван! Шевелись! — крикнул Самохин, понимая, что криком делу не поможешь.

    И тут Моторный предпринял нечто совершенно невероятное: включил задний ход и дал максимальный газ. Танк понесся вслепую, благо ему не мешали никакие препятствия.

С бешеной скоро­стью завертелись лопасти вентилятора. Пламя устремилось в мо­торную часть.

    Самохин почувствовал, как липкий пот выступил на лбу: ведь механик-водитель — этот непробиваемый флегма — сейчас подожжет двигатель и танк взлетит в воздух от взрыва горючего, масел, боеприпасов. И все же почти механически командир продол­жал корректировать из своего открытого люка попятное движение танка.                

    Но катастрофа, казавшаяся неизбежной, не наступала, и зародилась надежда на спасение. В самом деле, языки пламени, вытягиваемые тугой струей воздуха, прижимались к днищу, умень­шались и постепенно гасли. А Самохин еще энергичнее набрасывал на остатки огня все, что под руку попадало.

—   Авось! пронесет, — изменившимся голосом бормотал он и уже громче произнес: — Правильно, Иван! Жми с ветерком! Моло­дец, Ванюша.

    Пожар был потушен. Только едкий дым еще заполнял машину.

—   Чудеса! И боеприпасы не взорвались, и двигатель уцелел, — разогнув спину, воскликнул Самохин. — Как же ты, Иван, такое придумал?

—   Надо же было как-то машину спасать, — с обиженным спокойствием проговорил Моторный.

—   И пламя исчезло… Удивительно!

—   Вентилятор вытянул. Он же, как зверь, тянет. В танке вентилятор — тоже не последнее дело,- не спеша пояснял механик- водитель. — Если с техникой по-доброму, то и она с тобой по-доброму… Только вот, где мы сейчас?

—   Пока на этом свете.

—   Так я останавливаюсь, даю перегазовку. Мотор слушается. Работает на всех режимах. Показатели приборов сносные, — доло­жил механик-водитель. — Может, свернем в укрытие?

—   Никуда не сворачивай. Газуй прямо. Сейчас разберемся…

—   А враг пусть подумает, что мы знаем, что делаем.

—   Надо бы как следует осмотреть машину. Она и так, бедная, на честном слове…

—   После боя налюбуешься своей ненаглядной. А сейчас вон, гляди, гусеничный тягач уползает в лес. Это неспроста, — и Самохин пустил вдогонку пулеметную очередь. Тягач свернул в кана­ву и заглох.

    Перед глазами все плыло. В голове стоял какой-то странный гул. Хотелось глотнуть хоть немного свежего воздуха. Но только он потянулся к люку, как по броне зазвенели осколки. Близкие взрывы тяжелых снарядов заглушали работу двигателя. Один из них ухнул под правым бортом. Машину рвануло в сторону с такой силой, что, казалось, броня раскололась. Препротивно заскреже­тало железо, видимо, осколками повредило лопасти вентилятора. И двигатель смолк.

    Встревоженный механик-водитель выскочил из машины.

—   Разбито ведущее колесо. Порваны траки… Эх, черт, са­мому не отремонтировать.

    И опять оглушительный звенящий удар. От лобовой брони веером брызнуло искрами. Моторного отшвырнуло к корме. Но он вско­чил и, пригибаясь, обошел танк, от которого несло горелым метал­лом. Вид передней части машины ошеломил водителя. Угол лобо­вой брони был разворочен, отогнут вверх. Обнажились днище, тя­ги, боеукладка.

—   Вот гад, фашист проклятый!.. — яростно пробормотал Моторный и полез докладывать Самохину.

    Тот сидел, прижимая к правому боку окровавленную гимнастерку.

    Моторный заканчивал перевязывать командира, когда послыша­лась приближающаяся ружейно-пулеметная стрельба.

    Вскоре на поляне появилась группа красноармейцев. Значит, наше наступление продолжалось.

    Моторный, не теряя из виду свою машину, потащил Самохина к советским пехотинцам. И вдали от разрушенных, вражеских дзотов набрел на воронку, в которой санитар перевязывал раненого бойца. Здесь он решил оставить Самохина.

—   Ты, Саша, о танке не беспокойся. Не брошу его, что бы ни случилось, — пытался на прощание успокоить командира Моторный.

—   Достань из башни пулемет и присоединяйся к пехоте, — приказал Самохин.

    Моторный не расслышал этих слов — заглушила пальба.

    …К вечеру обстановка на поле боя ухудшилась. Гитлеровцы перешли в контратаку. Пехотинцы не выдержали массированного ог­невого удара и стали отходить в сторону большого леса.

    Моторный очень тревожился за своего командира. Понимал, что он остался в воронке с раненым пехотинцем. Оба беспомощные. А вдруг гитлеровцы окружат, возьмут в плен. Надо посмотреть, как там они. И Моторный направился было к воронке.

—   Танкист, к твоей машине подползают враги.

    Моторный обернулся на этот возглас, с минуту поколебал­ся и бросился к своему «легкачу”. Но подступиться к танку было невозможно. Мешал отсекающий огонь. Видимо, фашисты рассчитывали заполучить трофей. Однако и Моторный не собирался отступать. Он медленно, но упрямо продвигался к танку.

—   Куда ты? Не видишь — под самый огонь прешь?.. — кричал ему укрывшийся за елью раненый боец.

—   Прочти надпись на башне, — огрызнулся Моторный.

—   Раненый приподнялся на локте.

—   «За Родину!” — произнес он четко, почти по слогам.

—   То-то, браток, — крякнул танкист и заспешил по-пластунски.

    Наконец, механику-водителю удалось подобраться к раскатанной на траве ленте гусеницы. А через минуту он юркнул сквозь рваную дыру в танк и, лежа на днище, попытался завести мотор. В сети не оказалось тока — перегорела электропроводка.

—   Как же быть, если тебя невозможно повернуть при помощи исправной гусеницы? – по — обыкновению заговорил он со своей ма­шиной. — Ведь нас сейчас могут сжечь.

    Поднявшись в башню, водитель повернул ее в направлении к вспышкам крупнокалиберного.

—   Если мы врага не разыщем, то враг разыщет нас.

    У Моторного поступки всегда опережали слова. Поэтому окончание фразы заглушил звук упавших на днище стреляных гильз: «Дзинь, дзинь!..» Вдали, возле рыжих холмиков, поднялось об­лако пыли, крупнокалиберный замолчал.

—   Сносно, — одобрил танкист свою работу. — Пока нам с то­бой везет. Но в дальнейшем придется, наверное, еще не так попотеть.

    Прочесав из пулемета ближайшие кусты, за которыми мог бы скрываться враг, танкист осмотрел боевое отделение и, собрав все гранаты, сложил их на видном месте. Проверил обзор через смотровые приборы. Удобнее всего бросать гранаты и наблюдать за вражеской стороной из отделения управления и через дыру в лобовой броне, но, поразмыслив, он пришел к выводу, что это и самое уязвимое место. Кроме того, не заметишь, если фашист ста­нет подкрадываться к корме.

    Вечером группа вражеских солдат проникла в мертвую зону. Танк, казалось, беспомощно ждал своего часа. Но как только враги приблизились метров на десять, из башенного люка полете­ли «лимонки». Уцелевшие фашисты торопливо отползали. Оказавшись за пределами мертвой зоны, они попали под танковый пулеметный огонь. Затем стрельба прекратилась. Тишина показалась зловещей, хотя Моторный и убеждал себя в том, что наша стрелковая часть отступила временно и вскоре вернется. С танком он не собирал­ся расставаться.

    Перед самым рассветом Моторный осторожно приподнял крыш­ку верхнего люка, чтобы лучше разглядеть, что за возня началась в иссеченном снарядами и пулями жидком ольшанике. Да, сомнений не было: оттуда подкрадывалась группа гитлеровцев. Танко­вая башня дернулась и стала поворачиваться вокруг своей оси. Стволы пушки и пулемета уставились в групповую цель.

—   Рус, не стреляй. Твой плен, — донесся громкий возглас.

    Начались «переговоры».

—   Хенде поднимай! Хох поднимай хенде! — ответил Моторный, очень довольный, что именно эти немецкие слова удалось вспомнить из школьной программы.

—   Сталин гут… Приказаль тебе плен…

    На дальнейшие объяснения словарного фонда не хватило, и Моторный уже полностью перешел на русский.

—   А дулю не хочешь?.. На! Вот тебе плен… — и, швырнув гранату, потянулся к пулемету. — Ага, драпаете…

    Когда совсем рассвело, Моторный заметил гитлеровцев, перекатывавших через канаву противотанковое орудие. «Теперь, по­жалуй, будет жарко», — подумал он. И действительно, через не­сколько минут в броню ударили комья земли, осколки. На лице его мелькнула гримаса боли — от сильного удара по танку. И когда ос­колок, рикошетируя от крышки люка, впился в поясницу, Моторному показалось, будто не его ранили, а танку причинена травма. Не­вольно с тихим стоном он присел, но сразу же приподнялся. Затя­нул потуже ремень, надеясь этим ослабить кровотечение. Потом при­пал к пулемету. И вовремя… Красноармейцы возобновили наступле­ние, и огонь даже из неподвижного танка был очень кстати. С по­мощью Моторного утраченный рубеж был восстановлен.

    В люке-дыре показалось закопченное порохом, словно состарившееся лицо Моторного.

—   Мы тебя трижды пытались выручить! — кричал на бегу Аглушевич. — Но не могли подойти — крепко, же тебя «охраняли». С чего начинать? Ты не заминирован? Можешь вылезти?

—   Я в порядке. А вот мой командир как?

—   Самохин в медсанбате. Ну, Иван… Один в поле воин …

—   Как это один?! Вместе отбивались, — ответил Моторный, смахивая ладонью копоть с брони, — с танком… Вызывай тягач. Хватит, позагорали…

    Прибежал боец с термосом на плечах.

—   Командир приказал накормить, — запыхавшись, сказал он, вытирая вспотевшее лицо.

—   Ух, ты! Как вкусно гречневой запахло!.. — Моторный по­тянул носом воздух и широко улыбнулся: — Я знал, что вы нас выручите. Теперь и поесть можно, потому что мы без сухого пайка… Но сначала буксир. Посмотрите, как нам досталось. — Он кивнул на исклеванную, покореженную броню.

    Подъехал тягач, с которого спрыгнули бойцы с носилками. И Моторный объяснил им, что там, за обломками дзота, находятся санитар и раненые.

—   Так мы ведь за вами прибыли, — ответил усатый боец, оглядывая окровавленные руки и гимнастерку Моторного.

—   Я?.. Ничего, подожду. Теперь мы среди своих.

    К нему пробиралась медсестра с санитарной сумкой.

—   Клава?! — удивленно и радостно сказал Моторный.

    Он попытался выбраться из машины, но силы оставили танкиста.

     Крепкие руки товарищей подхватили его и бережно уложили на носилки.

 

                         ГЛАВА 9

 

    На дне еще дымившейся воронки Гридин бинтовал Самохина. Тот не стонал, а лишь стискивал зубы и морщился.

—   Да, брат, уж больно ты поспешил, улизнув из медсанбата, — говорил Гридин.

—   Тут, понимаешь, такое дело… Услышал я лопотание тра­ков тридцатьчетверки. И словно воскрес. Вскочил на ноги и — навстречу. А тут ухнул снаряд. Вот я и оказался в воронке.

—   А толку что? Вон старшина Кирьяков. Как рванул с разгрузочной площадки станции Войбокало, так передохнул только на окраине Гонтовой Липки. И дальше пошел бы, да боеприпасов не хватило. Сейчас очищает гусеницы, катки от намотавшихся «трофеев» — красного телефонного кабеля, колючей проволоки, лоскутьев мундирной ткани мышиного цвета…

—   Знаю. Успех Кирьякова-то меня и вдохновил. Сначала я оторвался от своей пехоты. Потом соединился с ней. Но она почему-то сторонится танков. Боятся ребята, что ли?..

    К воронке подбежал взбудораженный Мотыльков.

—   В нашу тридцатьчетверку залез сержант-пехотинец, — сра­зу доложил он Самохину. — Говорит, что не вылезет, пока не сообщит командиру-танкисту важные сведения.

—   Давай, Костя, разберись, что там за «чэпэ», — попросил Самохин, — А мне санинструктор поможет добраться до медпункта.

    Гридин и Мотыльков поспешили к танку. В темнеющем небе начали все ярче вспыхивать ракеты. Вот и тридцатьчетверка. Из люка механика-водителя показалось взбудораженное лицо Чапурина.

—   Скорее в машину. Здесь пехота подкупает нас ромом и салом… Говорит, есть шанс убить медведя, чужака, конечно…

—   Мы глубоко вклинились в расположение противника, — нетерпеливо перебил сержант-пехотинец. — Перед нами огневые по­зиции вражеских минометов. Давайте вместе ударим.

—   Так вы же, пехота, шарахаетесь от танка, — заметил Гридин.

—   Что было, то было: боялись рикошетов снарядов от вашей брони, — признался сержант. — А теперь мы поняли, что и как.

—   Костя, давай проутюжим. — Чапурин рывками выжимал газ. Послушный мотор урчал прерывисто и мажорно, будто изъявлял го­товность к немедленным действиям.

    Гридин переговорил по рации с командиром танкового батальона. Бодро крякнул. И, хоть и временно, но занял командирское сидение в танке.

—   Правый рычаг на себя! — скомандовал он неокрепшим бас­ком, Подготовить осколочные, диски.

    Машина тронулась. Гридин припал к окуляру прицела, схватился за рукоятки, почувствовав себя в родной стихии.

    Не прошло и пяти минут, как сержант-пехотинец взмолился:

—   Ребята, ради бога, выпустите меня на волю. Фонари на лбу наклепал. Печенка отрывается. Ориентировку потерял. Из этой стальной коробки фашиста и не увидишь.

    Мотыльков дернул защелку люка. Пехотинец выбрался из тан­ка, устроился за тыльной стороной башни, откуда сообщал экипа­жу обо всем увиденном.

    Пехотинцы встретили танкистов с восторгом. Сержант, заменивший погибшего командира роты, на местности познакомил эки­паж с тактической обстановкой. А Гридин с Чапуриным отправи­лись в разведку. Пробравшись за кустарник, они увидели огни, услыхали немецкую речь. Потом, тщательно изучив подступы кврагу, вернулись к пехотинцам.

    После короткой подготовки танк двинулся по редколесью в обход, а сержант со стрелками — напрямую. И те, и другие подковой охватили поляну, на которой находилась вражеская мино­метная батарея. Т-34, ломая кустарник, устремился к светлым пирамидам палаток. Застрочили два танковых пулемета. Ударила пушка. Гридин, энергично работая рукоятками подъемно-поворот­ного механизма танкового оружия, с ходу «ловил” цели. Получа­лось гораздо проще и быстрее, чем на танке БТ-7, на котором он, курсант Гридин, начинал войну.

    В бледных лучах ракет видно было, как засуетились черные тени. Но вдруг экипаж ослепили какие-то яркие фары. В ответ, к источникам света устремились из танка огненные трассы. Фары погасли, и в небо взметнулись красные огненные клубы. Это танк поджег какие-то емкости с горючим. Пожар помог ускорить разгром врага. Гусеницы Т-34 подмяли под себя один миномет, затем вто­рой… Четвертый миномет механик-водитель раздавил с открытым люком.

—   Не удалось вернуться под Киев, так я вас, гадов, под Ленинградом достал, душа из вас вон! — разошелся Чапурин.

—   Ты не очень-то, Федот, храбрись с открытым люком, — предупредил Гридин Чапурина, человека настроения. И тут же при­поднял крышку командирского люка и крикнул сержанту: — Закреп­ляйся, пехота, на новом рубеже, мы возвращаемся на свою позицию.

 

 

 

                            ГЛАВА 10                                                                

 

    … Память воскресила незабываемые картины детства.

    В долине поблескивает зеркальными змейками полувысохшая речушка Ягорлык, уползая в заросли камыша. Там, где ей преграж­дает путь плотина, — большой пруд с мостками для лодок. На об­рывистом правом берегу расположились белые хатки с камышовыми крышами, утопающие в зелени вишневых и абрикосовых деревьев. В самом центре села — школа, сложенная из тесаного камня, под красной черепицей.

    Во дворе шум, как на птичьем базаре. Активисты кружка «Юный конструктор” сгрудились возле модели паровоза, а Костя Гридин и Петя Троян с серьезными лицами объясняют его устройство. Наконец, утомившись, Костя отправился к родничку напить­ся.

    И в этот момент такая неприятность — во дворе появился фельдшер в белом халате и со шприцом в руке. Все ясно: привив­ки. Петя, готов был терпеливо переносить любые жизненные невз­годы, но при виде медицинских инструментов бледнел. Вот Костя никаких уколов не боялся.

—   Пойди, Троян, разыщи всех ребят и позови на прививки, — велела учительница.

    Петя одним махом взял каменный забор, перебежал дорогу и остановился над крутым обрывом. Внизу, у родничка, резви­лись его товарищи: брызгались водой, прыгали через запруду, скатывались кубарем с обрыва.

    Костя в серых, аккуратно заштопанных на коленях брючках, в футболке, с самодельными сандалиями в руке крикнул:

—   Хлопцы, смотрите, как пикирует истребитель! — Он при­сел и ринулся по наклонному глинистому желобу вниз, в овраг.

—   Глядите, не торможу!

    Второй заход кончился конфузом. Костя сорвался с выступа скалы, оставив на ней лоскутья своих брюк, и плюхнулся на дно оврага в середину запруды, обдав брызгами с ног до головы тех, кто оказался вблизи незадачливого «летчика». Ребята вокруг хохотали. Но Петя Троян тут, же пришел на помощь другу, объя­вив зубоскалам:

—   Бегом в школу! Учительница зовет на прививки.

    Фельдшер осмотрел травмы на спине Гридина и велел немедленно отправляться в амбулаторию.

—   Пустяки. И не такое бывает, — храбрился Костя. — Надо закалять себя.

—   Ты должен идти. Хотя Павка Корчагин не пошел бы, — ска­зал Троян, подавляя в себе дрожь, пробежавшую по телу от од­ного слова амбулатория.

    У себя в кабинете фельдшер смазал зеленкой, забинтовал Костины ранения и посоветовал идти домой.

—   Не могу, — деловито возразил Гридин. — Я должен еще сделать кое-какие усовершенствования на паровозе.

—   И травмы не помешают? — улыбнулся фельдшер.

—   А Рахметов? Помните? — воскликнул Петя Троян.

—   Не рано ли увлекаетесь романами?

—   Так это же про революционера! Романтическая сторона волнует моего друга, Петю, — пояснил Костя.

—   А тебя, что интересует? — спросил фельдшер.

—   Секреты самовоспитания воли.

—   Вон ты какой! Ну ладно, можешь идти. Спать придется на животе и старайся не нагибаться. От физкультуры освобождаю. До свидания!

    Друзья направились не домой, а в школу.

    Там возле модели паровоза их уже ожидали ребята из параллельного класса. Петя рассказывал им об устройстве котла, а Костя подогревал паяльной лампой воду, пока стрелка манометра не показала достаточное давление пара.

—   Готово! — объявил Костя-машинист.

    Следует заметить, что сами-то конструкторы видели настоящий паровоз только однажды и то издали, когда прошлой осенью возили кукурузу на склад «Зготзерно». Модель они изготовили по книжке, рисункам, чертежам.

    Петя прикоснулся к кранику на паропроводе. Послышалось шипение, и штоки поршней сдвинулись с места. Металлические ко­леса стали медленно перекатываться по деревянным рельсам.

—   Ура! Пошел! Пошел!.. — закричали мальчишки.

    Из медной трубочки, прижатой к дымовой трубе, вырывались струйки пара — модель набирала скорость. Костя, забыв о своих ранах, побежал рядом и на повороте дернул за кольцо на стенке котла. Раздался пронзительный свист. Резкий сигнал испугал «машиниста», он замешкался, споткнулся обо что-то и, падая, зацепил ручку краника на паропроводе. От этого подача пара к цилиндрам увеличилась. Модель с шумом рванулась по наклонным рельсам.

    Паровоз сбил шлагбаум, протаранил легкий заборчик, выкатился на улицу, покачиваясь на неровностях, и остановился в за­рослях кустистой лебеды.

    Друзья, уставшие от пережитых событий, медленно брели домой. Передохнуть решили на выгоне, у ветряной мельницы. Ведь домой шагать предстояло еще добрых километров пять.

—   Давай-ка, Петя, повернем ветряк чуть-чуть к ветру, — предложил Костя. — Ведь прежде, чем сделать планер, надо испы­тать, какое бывает ощущение при полете в воздухе.

     Минут через пять крылья ветряка стали со скрипом поворачиваться. Костя уцепился заодно из них и сильно оттолкнулся от земли. Он почувствовал, что поднимается, почти парит. Зата­ив дыхание, глянул вниз: Петя быстро отдалялся от него. Вдруг крыло ветряка затрещало, и Костя рухнул на землю вместе с облом­ками ветхих досок. Петя бросился к другу. Ощупать левую руку, странно скрюченную, Костя не давал. И Петя, не зная, как по­мочь товарищу, заплакал…

    Гридину показалось, что спал он каких-нибудь двадцать- тридцать минут. Да, так оно, вероятно и было. Он никак не мог прийти в себя от этих неожиданных видений, словно вырванных из чьей-то чужой солнечной счастливой жизни.

    Как жаль, что не приснилась из той прежней жизни Надя. Неужели он не настанет, этот прекрасный, самый светлый день, когда будет раздаваться лишь грохот весеннего грома, и дождь будет не свинцовым, а благодатным, несущим жизнь и радость?

    Будет. Все будет! Только путь лежит перед каждым суровый, нелегкий, и надо помнить об этом, чтобы дойти…

    Под утро появился Терновой.

—   Противник потеснил нас на левом фланге. Разведчики но­сят на передовую боеприпасы, а вас к девяти ноль-ноль вызыва­ют на НП.

—   Гера, до прибытия нового ротного ты останешься за командира танка.

—   Можно послать бойцов к подбитым машинам за снарядами?

—   Вот это дело! — обрадовался Гридин. И негромко, будто в шутку добавил: — Только не порхай, Мотылек, в лесу.

—   Ну что ты, Костя? С этим все!.. С твоей помощью…                                          

    Разведчики прибыли на НП бригады раньше назначенного срока.

    На возвышенности под высокими соснами стоял часовой с автоматом. Слева виднелся задернутый плащ-палаткой вход в зем­лянку. А над ней, в густой кроне сосны было замаскировано гнез­до наблюдателя. Справа — перевернутый набок бронеавтомобиль.

—   Что, не хватало деталей, а теперь лишние? — пошутил Гридин.

    Троян разогнул спину, устало расправил плечи. Он выглядел постаревшим. На переносице появилась незнакомая морщинка.

—   А, Костя! И Терновой… Наконец-то вернулись. А где Иван?

—   Уже воюет. Ну и вид у нашего броневичка, — удивился Гридин, переводя взгляд на обглоданные осколками бревна, подпирав­шие башню машины.

—   Было еще хуже… Ты не представляешь, что тут творилось.

    Друзья зашагали к поваленным деревьям, которые в виде бар­рикады прикрывали подступы к возвышенности со стороны Черной.

—   Лес уцелел небольшим оазисом только возле блиндажа. Это последствия не самого страшного. Наистрашнейшее скрыто.

    Гридин насторожился — знал, что Троян прибегал к превосходной степени, только когда речь заходила о чем-то значительном.

—   Здесь, на выгодной в тактическом отношении возвышенности вначале собрались представители различных родов войск. Потом вмешался старший начальник… Но главное, я тут впервые видел последнюю, самую драматическую страницу жизни человека.

    Троян стороной обошел высокий, весь ободранный осиновый пень, верхний конец которого был словно изжеван зубами чудови­ща. Друзья сели на толстое бревно, не спеша закурили.

—   И сейчас стоит перед моими глазами жалкая фигурка стриженого парня, — продолжал Троян. — С бледным, некогда холеным лицом, в новой, но разорванной и окровавленной гимнастерке, без петлиц и без ремня, с небрежно забинтованной кистью пра­вой руки. Перед столиком военного трибунала он невнятно, сбив­чиво твердил несколько раз одно и то же: не мог успеть за танками. А от брони рикошетировали снаряды. Верная смерть.Всех косило. Чем дуром гибнуть, решил хоть калекой выжить.

    Терновой закашлялся от сильной затяжки. Едкий махорочный дым обволакивал его.

    Троян, словно прогоняя назойливую муху, тряхнул головой.

—   Ну и ясное дело — трус, самострел. А худую траву с по­ля вон.

    Терновой уронил цигарку на гимнастерку. Торопливо стал ее, дымившуюся, отряхивать.

Особенно меня поразило то, что самострел никак не среагировал на решение суда. Даже распоряжение председателя три­бунала: «Приговор привести в исполнение» не вызвало никаких эмоций. Приговоренный безропотно подошел, как ему было ука­зано, и стал спиной к сухой осине с шелудивой корой. Не раз повторенное требование повернуться лицом к дереву долго не доходило до его сознания. Кто-то из бойцов злобно вмешался: да отвернись, мол, ты, дубина, в твоем же интересе — не увидишь, как в тебя будут стрелять.

    Осужденный стал затылком к судьям. Долго стоял, бормо­тал, ковырял носком сапога землю у комля осины. И трибунальцы стали суматошиться. Горячо о чем-то переговаривались, искали кого-то. Оказалось, что среди массы вооруженных людей не бы­ло нужных стрелков. Ведь это было первое такое решение три­бунала. Выручил, кто бы вы думали? Хозяйственник ефрейтор Баченко. Он нес в тыл с переднего края трофейное оружие.

Увидев трибунальцев, подошел к ним и разрядил тишину громким: «Разрешите?» В ответ ему: — «Добро». Баченко выбрал из трофеев парабеллум и зашагал к осужденному. Рука мелко дрожала. И как назло — то осечка, то не мог попасть… Одним словом, кошмар…

    Троян поднялся с бревна, бросил недокуренную цигарку на землю, старательно растер ее сапогом. И кивнул в сторону осинового пня:

—   Вон, у комля, чернеет под листьями холмик. Бойцы, по­нурив голову, расходились, когда разразился вражеский артна­лет. Никто не пострадал, только снарядом срезало злополучное дерево, и будто нарочно, по росту труса. Так памятником самострелу стал осиновый кол.

    Наступило тягостное молчание.

—   Ну, что тут скажешь? — как бы про себя произнес Гридин, обернувшись к Терновому.

—   Волынщики эти трибунальцы… — тихо сказал Терновой.

—   А что ты думал, что у нас так четко отработан порядок приведения в исполнение приговоров, как у профессиональных гитлеровских убийц? — вопросом ответил Гридин.

—   Костя, не лучше ли было бы, — рассудил Троян, — заставить провинившегося — после выздоровления — убить хотя бы од­ного фашистского бандита?

—   Очевидно, некогда! — резко ответил Гридин. — Тут одна смерть — во имя многих жизней. Один трус своей смертью перевоспитал многих других потенциальных трусов.

—   Все-таки, думается, что лучше было бы, чтоб провинив­шийся в честном бою смыл свой позор кровью…

    Голос дежурного прервал беседу:

—   Разведчики, к комбригу!

    Гридин и Терновой вошли в блиндаж.

    Перед низким квадратным окном белел свежевыструганный столик. На нем была развернута топографическая карта. Сбоку стоял полковник Беркутов — рослый, мускулистый.

—   Это утопия! — кричал он в телефонную трубку. — Поздно… Мало ли что просят. Мы не можем. Танки — не болотные птички, не могут перемахнуть через богом проклятые болота. Многих они уже засосало на дно. Войдите в мое положение.

    Через минуту — опять тревожный звонок. Полковник терпеливо вслушивался в резкие колебания мембраны. Затем устало сказал:

—   Хорошо, — в тоне, однако прозвучало «плохо». — Я сюда прибыл только вчера. Три четверти «хозяйства» принял на мягких коврах, которые здесь называют мхами. Сейчас опять ухожу с НП — надо на месте навести порядок. На передке во всем разберусь.

Он сделал карандашом на карте какие-то пометки.

    Рядом, на снарядном ящике, сидел широкоплечий, худощавый подполковник-пехотинец. Близоруко щурясь, он срывал с ветки голубики темно-синие ягодки и, словно священнодействуя, отправлял их по одной в рот. Как только Беркутов положил трубку, подполковник поднялся.

—   Сосед справа околесицу несет, — сказал он. — Мне достоверно известно, что наши стрелковые подразделения обогнали тан­ки, вырвались дальше всех. Сейчас ведут бой без всякой поддер­жки.

—   Быть этого не может! — уверенно возразил полковник. — Взгляни на карту… Товарищи разведчики, — обратился он к вошедшим. — Подойдите поближе и расскажите обо всем, что видели в лесу на участке от речки Черной до захваченного танками ру­бежа.

    Во время доклада Гридина полковник задавал уточняющие вопросы, куда-то звонил. Под конец отдал распоряжение начальнику штаба срочно перебросить со станции Войбокало боеприпасы и, обращаясь к подполковнику, спросил:

—   Теперь убедился? Нет?.. Тогда садись со мною в танк. Махнем на главное направление. Там все увидим.

    Выражение лица пехотинца стало кислым.

    Беркутов вышел из-за стола, положил ему руку на плечо.

—   Не беспокойся. Едем не одни. Я подбрасываю своим передовым орлам роту усиления. Один уговор: обратно тебя не приве­зу. У меня там будет много дел, нужно проверить, сколько за­стрявших и подбитых машин. Если, как говоришь, твоя пехота вырвалась далеко вперед, с ней не пропадешь.

    Подполковник направился к выходу из блиндажа.

—   Разведчики, в голову колонны, — распорядился комбриг и, захватив со стола карту, широко зашагал к машине.

    Пока Гридин переговорил с Терновым кто, на какой машине поедет и с какой задачей, крупная фигура полковника легко скользнула в командирский люк. Раздалась звучная команда и тридцатьчетверки двинулись к передовой. Разведчики уже на ходу занимали свои места позади башен.

    Противник услыхал гул моторов. Вдоль танковой трассы ударила крупнокалиберная артиллерия. Новые глубокие воронки, за­валы из разбитых деревьев сильно затрудняли движение. Только три танка из всего усиления прибыли к рубежу передовой роты. Один Т-34 застрял в размолотой гусеницами колее; второй, объез­жая разрушенный дзот, подорвался на мине; у третьего вражеский снаряд сбил гусеницу вместе с ведущим колесом.

    Комбриг, молча, выслушал доклад капитана с забинтованной шеей о выполнении боевой задачи и о состоянии экипажей. Выяснив, что ранение, капитана легкое, разрешил ему остаться в строю. Затем, окинув взглядом исклеванную снарядами башню тридцатьчетверки, танковую пушку застрявшей вблизи машины — конец ее ствола взрывом снаряда разворотило в виде лепестков цветка, — почесал затылок, и, согнав с лица задумчивость, дал волю неистовому темпераменту:

—   Распроэдакому фашисту надо наломать загривок, а не свою шею подставлять… Сбить с кичливых солдафонов спесь!

    Полковник перевел дыхание и уже спокойней отдал распоряжение:

—   Через час устранить все технические неисправности матчасти… И тогда ударим всей мощью стали и огня.

    Капитан показал на развороченный ствол пушки:

—   Как быть с этой «ромашкой»?

—   Лепестки отпилить. Я сам выверю и пристреляю обрубок.

    Гридин подумал: видно, правду говорят, что наш полковник

свой трудовой путь начал слесарем на заводе.

    Командир закончил осмотр танков, проследил за ходом подготовки экипажей к бою и, открыв планшет, обратился к капитану:

—   Пока танкисты готовят технику и оружие, нам нужно наладить связь с пехотой. Как добраться отсюда к просеке?.. — Он показал на карте дугообразную красную линию со стрелой.

—   Вы, товарищ полковник, лучше меня знаете, что «захва­ченная” условными знаками пехоты лесная дорога, параллельная шоссе и ведет к Синявину. «Продвижение» на карте штабного карандаша весьма условно. Враг клещами вцепился в этот район. Никто из наших туда еще не добирался. Со своей пехотой мы рас­стались в прибрежном лесу на Черной.

—   А что за голоса слышатся за тем покореженным гусеницами и осколками осинником? — сказал подполковник. — Может, мои бойцы?

    Двое разведчиков кинулись в сторону невнятного шума. Но вскоре бегом вернулись назад. Вслед строчили вражеские пулеметы. Впереди бегущих рвались мины.

    Тридцатьчетверка с пробоиной в борту ответила тремя выстрелами и противник затих.

    Подполковник сидел на земле, опираясь спиной на большой каток танка, и рассеянно рассматривал зеленую веточку с алыми ягодами клюквы.

—   Что, заинтересовал местный изюм? — с оттенком юмора веско произнес Беркутов. — Эта ягода, брат, не чета твоей посиневшей голубике. Полакомься — вызовет оскомину и обострит зрение, сразу увидишь Синявино и еще дальше.

    Полковник подтянул на себе ремень, ощупал на бедре кобу­ру с пистолетом.

—   Мое решение на бой остается в силе, — отрывисто рубил он. —   На подходе к нам тягачи с боеприпасами, горючим. Заправимся и двинем на Синявино…

    Разразился бешеный артналет. Суматоха вокруг танков, однако, не помешала комбригу сказать самое главное:

—   Садись, подполковник в мой танк и переговори со своим начальством. Втолкуй, друже мой, всем, что надо бить по врагу не растопыренными пальцами, а кулаком. Это — требование коман­дарма.

    Гридин, Терновой и один из заряжающих получили задание разведать возможные пути обхода осинника и установления связи с соседом справа.

    Начались затяжные синявинские бои.

 

                           ГЛАВА 11

 

    В истрепанном пожелтевшем блокноте Троян давно вел свои дневниковые записи. Он не придерживался определенного порядка, обращался к блокноту нерегулярно. То запишет какое-либо про­исшествие, поделится впечатлениями, часто даже не указывая даты. То ограничится перечислением фамилий, географических названий. А то разовьет интересную мысль, нарисует картинку.

Он, бывший студент-филолог, еще с университетской скамьи ввел себе за правило отмечать в блокноте важные события, доверять бумаге свои планы, мечты, настроения…

    Ночь с 10 на 11 июня 1941 года. Нес службу дневального у лагерных палаток. Из-за кроны роскошного дуба светила вечерняя звезда. Яркая и загадочная, она таинственно мерцала голубыми лучами. Ее броская красота не идет ни в какое сравнение с со­звездиями Девы, Гидры, Волос Вероники. Жаль, что наша встреча была непродолжительной. Меня окликнул старшина, проверяя пос­ты. Я побежал. Доложил. Затем вызвал своего напарника, и мы с ним навели порядок возле грибка, у пирамиды с оружием. Когда вернулся, на небо уже всходил кроваво-красный Марс. Штыки елей подпирали его снизу. Казалось, все там, на небе, тускнело. Но из-за тучи вышла луна, которая хорошо осветила землю.

    Вспомнилась песня:

 

             Ніч яка місячна, зоряна, ясная!

             Видно, хоч голки збирай.

             Вийди, коханая, працею зморена,

             Хоч на хвилиночку в гай…

 

    И я как бы увидел белую хатку в лунном сиянии. Камышовая крыша, наверху которой, на гребне, темнело гнездо аиста. Резкая тень падает на стену, дверь. Как хочется, чтобы в этих две­рях появилась Вера. Подошел к калитке и коснулся рукой скобы.

В хате послышался чей-то голос. Она! Сердце тревожно забилось.

С чего начать разговор? С того, как выкроил из летних студен­ческих каникул три дня и приехал?.. Я уже собрался было войти во двор, но свет в окнах погас. Под стрехой что-то зашуршало: как миниатюрные фары блеснули два кошачьих глаза. Тишина…

Люди утомленные дневным трудом, легли спать.

     Как же вызвать Веру? Я ходил по улице, сопровождаемый соб­ственной длинной тенью, которая переползала через штакетники, калитки, двигалась вдоль стен строений, ложилась на цветники в палисадниках. Из подворотен стали лаять собаки. У меня в ру­ках была спелая шляпка подсолнуха. Хотел запустить ею в хрип­лого, кудлатого пса, но сдержался. Решил лучше ублажить его, миролюбиво предложив кусочек подсолнуха. Тот замолчал, нюхая приманку. А окна домов по-прежнему равнодушно отсвечивали лун­ным глянцем. Серебрилась листва молодых тополей.

    Вера… Вера… А ты все-таки вышла. Видно, сердце тебе подсказало… О многом мне надо было поговорить с тобой, и по­тому я так глупо молчал. Хотелось взять тебя на руки и нести,нести на край света, где мы были бы вдвоем. Только ты и я. Все­гда…

    Какое счастье, что можно писать стихи. В них я скажу те­бе о своей любви, о тебе, моей путеводной звездочке, о твоих глазах, о темном завитке, упавшем на лоб… Вера, моя Вера!..

Ты ведь все поняла. Остальное прочтешь. Вспомни: и Данте пи­сал своей возлюбленной Беатриче. Их давно нет. А любовь их жива! Любовь бессмертна, Вера! Наша любовь…

    Потом я опять был один. Старался не думать о тебе, чтобы завтра взять бумагу и написать обо всем…

    Все выше и выше поднимаясь над округлыми вершинами темных садов, луна бледнела.

Костя сейчас мирно похрапывает. Серьезный человек. В детстве хотел строить локомотивы. Потом решал летать быстрее и вы­ше всех. Это увлечение сменила в старших классах героика поко­рения: морских стихий. И он документы в карман и — в Одесский институт инженеров морского флота.

    А началось с того, что еще в школе оба увлекались фантастикой. Под впечатлением прочитанных книг Костя мечтал о созда­нии невиданных технических устройств. А меня потянуло воспе­вать занимательную фантастику в стихах. Надо отдать должное моему другу — стихи о капитане Немо он терпеливо и вниматель­но слушал по дороге в школу и на обратном пути. Времени хвата­ло — пять километров туда и столько же обратно. Прекрасная это была дорога! Легендарные казацкие курганы, балки и овраги с журчащими родничками, с камышовыми зарослями, в которых по вечерам раздавались «симфонические» лягушечьи концерты под ак­компанемент птицы-быка: «У-у-уу!.. У-у-ууу!..»

    Ночь с 21 на 22 июня. Опять дневалю. На этот раз спешно выехали в лагерь — по тревоге.

    И опять не могу наглядеться на звездное небо. Сколько образных представлений! С каким-то неизъяснимым волнением ожидаю вечернюю звезду. А, увидев ее, начинаю слагать стихи. Стихи о Вере и для нее…

    Предутренняя тишина. Из соседней деревни донеслось голо­систое «кукареку». Тезка исправно нес службу — встречал зарю. И заодно подал сигнал: твое, Петро, дневальство на исходе. Сам знаю. Ох, и завалюсь после смены спать! Благо предстояло вос­кресение.

    Перед сменой решил обойти расположение роты. На левом фланге полог палатки откинут. Я увидел Костю. Он обхватил руками матрац и что-то бормотал сквозь сон. Намаялся. Ведь на­кануне впервые командовал экипажем. С происшествиями, но при­вел старушку БТ-7 с зимних квартир в лагерь. А мне пришлось действовать на своем«одиннадцатом номере». И когда заступал в наряд, ноги еле держали. Перед рассветом решил подойти к вет­вистой сосне и хоть минуту послушать, как она растет.

    Прислонился к толстому стволу.И голова, видно, от смо­листого духа сразу отяжелела. Перед глазами все постепенно пре­вращалось в зыбкие тени. Уловил смутный шум. Значит,все-таки слышал, как растет сосна…

    События той ночи не удалось записать по свежим следам.То, что принимал за шум в голове, превратилось в явственный гул. Потом послышались ритмичные удары, словно толчки отдаленного землетрясения. И вдруг — громоподобный рокот. Тугие удары уча­стились. Подо мною загудела каменная глыба…

    Я должен был принимать меры. Иначе, какой же из менядневальный? Я судорожно схватился обеими руками за ствол сосны, повернулся в сторону загадочного шума, увидел перед собою встре­воженное лицо Самохина, и, подавляя волнение, спросил:

—   Что это, Саша? Какой подать сигнал?

—   Боевая тревога! — донеслось с правого фланга палаточно­го городка.

—   Поднимай ребят, Петро. А я побегу к старшине.

    Так для нас началась война.

    22.06 II часов. Фашист не прошел. Мы остановили врага. Акакова обстановка на флангах? Прошел слух…

    14 часов. Солнце над головой потускнело от дымов и пыли.        

    25.06. Душный вечер. Артиллерийский гул, ружейная трескот­ня слева и справа от шоссе. Неужели враг обходит? Самые длин­ные дни в году оказались самыми тяжелыми, трагическими…

    На разгоряченный ствол танкового пулемета упали крупные капли дождя и тут же с шипением испарились.

    Ничего, ничего!.. Солнце все равно взойдет над нашими воротами.

    10.08. Только сегодня Костя Гридин отдал мне этот мерзкий листок,написанный незнакомым почерком.

    Письмо, адресованное мне, он нашел в комнате дежурного. Нашел перед самым отступлением из Владимира-Волынского. Я с трудом разобрал: «… вот и прошу больше не беспокоить мою жену Веру своими посланиями и так называемыми стихами… вернее, стихотворными поделками… Федор”.

    Стихи, написанные Вере, только ей, читал какой-то Федор. Какой-то чужой Федор…»Стихотворные поделка…» Ну, пусть там Федор или еще кто… Но зачем, же отдавать стихи? Как все это тяжело, больно… Сегодня оставляем Днепр. Уходам в тыл на пе­реформирование.

    12.08. А все-таки мне в одном посчастливилось: у меня верный, преданный, надежный друг. Это жестокое письмо он не отдал мне во время тяжелых приграничных боев. Знал, что ранило бы хуже вражеской пули. Теперь, когда немного унялась пер­вая острая боль, мне уже не верится, что это случилось. Все равно та, моя, только моя, Вера приходит ко мне в моих, порой очень коротких снах. Для меня она всегда будет жива. Верочка… Вера…

    29.09. Мы привезли с собой на Волхов немножко солнца.Оно все чаще стало выглядывать из-за облаков. И тогда вдруг ярко зеленела трава, золотом отливал ковер опавших осенних листьев. Лесные опушки вспыхивали багрянцем плюща, алыми гроздьями ря­бины.

    И неожиданно праздник кончался. Небо обволакивали темные тучи. Становилось сумрачно вокруг и… на сердце. В такие часы правдой оборачивается письмо Федора и образ той, прежней Веры тускнеет, тонет в дымах и грохоте…

    30.09.Калейдоскоп событий остановился на самом мрачном…

    Почему многоточие? Боюсь предаваться унынию.По-моему, все замерло, и далеко не в нашу пользу… Правда, с НП рядово­го трудно получить широкое и полное представление о положении дел на фронте.

    01.10. Ночью и по утрам заморозки. Потемнела, пожухла зелень. Но радуют глаз блестящие кочаны зеленой капусты за плет­нями крестьянских усадеб. Однако в деревнях мы бываем мало, все ходим по лесным тропинкам выполнять задания. Местами тро­пинки эти изрыты минами, снарядами; часто обрываются то ворон­ками, то завалами деревьев.

   Поздней ночью — над головой бледные звезды, холодная лазурь — я ходил на окраину Тортолово. Изучал возможности продвижения наших танков. Есть такое понятие – «танконедоступность». Обстановка скверная, такая же, как и в районе рощ Круглая и Огурец — это на пути к Синявину.

    02.10. Свежевырытые в земле щели сотрясаются и осыпаются от недалеких мощных взрывов фашистских бомб. Вдоль дороги на полях чернеют воронки. По густой росистой траве разбросана картошка. Вражеские самолеты проносятся темными призраками над головами в вечернем мраке — точно огромные летучие мыши.

    Был на передовой. Носили снаряды Кирьякову. Он уже лейтенант. Цепко держится за окраину Гайтолово. Ему здорово по­могают разведчики Аглушевич, Терновой и сибиряк Смирнов: об­наруживают противотанковые препятствия и огневые точки противника, поддерживают связь с соседями-пехотинцами, сопровож­дают в лесу подносчиков пищи и боеприпасов. Раскрываются но­вые черты характера Чапурина. Федот, например,не отлучался в укрытие поесть, пока вместе со Смирновым и Аглушевичем под завывание вражеских осколков не отремонтировал поврежденные гусеницы, катки.

    05.10. Вершины сосен и елей глухо гудят. С просеки тя­нет злым северным ветром. Шинель — колючую, заскорузлую — не снимаю ни днем, ни ночью. Натер подбородок, шею. И пальцы, словно огрубели, стали какими-то негнущимися, непослушными.

    Небо будто прорвало — сеет ледяной бесконечный дождь.

    Нет просвета ни в облаках, ни в лесу.

    09.10.Срочные сборы. Перед нами — месиво тьмы и тумана. Получили задание разведать обходной путь, установить связь между «хозяйствами». Оказалось, фланг открыт, а подойти невозможно. Болота затянуты темно-зеленым мхом. Прыгал с кочкина кочку, а они уходили из-под ног в зыбкую топь. Потом и коч­ки поредели. Оступился — и болото стало засасывать меня все глубже и глубже. Наглотался торфяной жижи, пока изловчился и ухватился за какое-то гнилое бревно. Накануне двое ребят так и не выбрались — ушли в бездонную трясину,

    В землянке соседей мы переоделись. Проехали рокадой километров десять, и попали в горловину прорыва. Вскоре убедились, что пробраться по твердому грунту от Кирьякова к мотострелкам невозможно. Пришлось оставить машину на гати, а самим двинуть­ся густым, хмурым лесом. Эхо перекатывало и многократно повто­ряло над лесом новые взрывы.

    Над головами с ободряющим клекотом несутся наши снаряды. Что-то готовится. Хотя бы один огненный узел разрубить в блокадной петле.

    14.10. Выпал первый снег, и лес повеселел. Белая пелена укрыла израненную землю, кое-где еще чернеет мох и алеют россыпи клюквы. На кочках — снежные шапочки. Надо думать о но­вой маскировке.

    17.10. Идет снег с дождем. Ледяная слякотная ночь. Вовремя вылазки страшно продрог. В 24.00 началась неслыханная канонада. Опять над вершинами сосен покатилась стальная лавина наших снарядов и мин. Наконец-то… Боюсь радоваться. Завтра узнаем.

    На рассвете проводил Чапурина в медсанбат. Оттаскивал от танка при свете белых люстр. Федот считал, что при не очень глубоком ранении в поясницу, можно приспособиться управлять рычагами машины лежа.

    Как здесь ни тяжело, но за нашими плечами крепкий тыл. Поражаюсь: многие заводы и фабрики – наколесах, уборка урожая в хлебных районах страны сорвана войной, но тыл нас обес­печивает всем необходимым. А каково ленинградцам в этой страш­ной петле блокады?!

    Когда же, когда удастся ее разорвать, уничтожить?!.

    18.10.Наши бомбардировщики ни днем ни ночью не покидают неба. И на стороне противника подымаются все новые клубы дыма.. Мы часами лежим под носом врага и не можем сообщить командова­нию никаких отрадных вестей. Лежу вместе со всеми и я, так ма­ло сделавший в этой войне. А как мечтал о подвигах во имя Родины!..

19.10.Окоп этот еще вчера был вражеским. В небе над нами идет воздушный бой. А на земле фашисты из кожи лезут, чтоб вернуть утраченные позиции. Выстоять!..

    20.10. Утро. В мутном тумане чернеют мокрые, голые деревья. Низкие облака давят.

    Ночная вылазка отделения дорого обошлась. Вернулся один Мотыльков. Мрачно пошутил: мол, и на этот раз мне удалось обмануть щербатую. Гридин неодобрительно заметил: со щербатой шутки плохи. А Мотыльков и тут нашелся: без шутки нельзя и на войне, и… был бы комсорг повеселей, то и дела пошли бы веселей, потому как скучный человек и на войне противопоказан.

    В чем-то Мотыльков, пожалуй,прав. Уж больно Костя «правильный». За это я его ценю. И уважаю, поскольку в нем это не показное. Говорят, таким был его отец. Но не каждый, особенно такие, как Мотыльков, готов восхищаться такой чертой характера. Некоторые думают, что деловитость Гридина исходит от «комсо­мольской должности».

    Вечером, когда противник отбросил нас за Черную, Костя дал мне папку и поручил подшивать материалы фронтовой печати о подвигах комсомольцев. «Вот так, поэт, — направил он в меняострый взгляд, — вместо того, чтобы в свободное время абстракт­но воздыхать о добре и зле, отбирай конкретные боевые эпизоды. Нужно перенимать и распространять пошире среди молодежи, нович­ков опыт лучших бойцов. Это бесценное оружие».

    Наш броневичок стал подвижной огневой точкой на НП бригады. Где бы мы ни были, возвращаемся к машине, как на свою ба­зу. Моторный вернулся из медсанбата и стал универсалом: меха­ник-водитель, командир машины, башенный стрелок, часовой у входа в блиндаж комбрига. Выздоровел он быстро под наблюдени­ем Клавы. Из его слов — против обыкновения! — он без Клавы так быстро не вернулся бы в строй. «Теперь нам — он имел в виду и Клаву — черт не брат». Вот, оказывается, в тихом болоте…

    В противогазовой сумке я обнаружил «Рассказы» Джека Лондона. Здорово у него написано о жажде жизни, презрении к смер­ти и силе воли. Конечно, книгу подсунул Костя. И березовыми листочками отметил интересные страницы, абзацы. Старается влиять на однокашников и прямолинейно, и в обход. Что ж, по­жалуй, помогает. У меня хандры, которая порой неожиданно наплывала, теперь поубавилось.

    К утру приморозило. На коре – наледь. Ветер раскачивает деревья. Стволы гнутся, потрескивают, стонут, будто в их дре­весную ткань впиваются ледяные жала.

    27.10. Второй день идет снег. Сиротливо шелестят не успевшие опасть листья. Уровень Черной поднялся. Тягучая торфянистая вода затапливает белые берега… Лес, земля — все во­круг какое-то необычно гулкое, чуть, где неосторожно стукнешь, сразу же раздается автоматная очередь противника.

    Вера… Неужели на свете нет ничего святого?..

                      

                           ГЛАВА 12

 

    Танковым подразделениям, в том числе и разведроте, приказано передать свои позиции соседу и убыть по новому заданию. Танкисты и мотострелки уходили с передовой мелкими группами, ночью, с соблюдением строжайшей светомаскировки.

    Пехотинцы, прощаясь, обнимали боевых друзей: Только успели понять друг друга и — на тебе… Как мы без вас возьмем Синявино?

    Бронеавтомобиль Гридина — единственный в разведывательной роте боеспособный вид техники — покинул окоп и выехал из прифронтового леса. Делая левый поворот на шоссе, Моторный по­качал головой:

—   Выезжать душа не лежит. Сейчас бы только и рвануть на Синявино по замерзшим мхам, а мы — в тыл.

—   Вряд ли на твоей «оперативной карте» обозначены тылы, — шутливо заметил Гридин.

—   Я и без карты с завязанными глазами разберусь, куда ка­кая тропка ведет. Ясно, что берем курс туда, откуда приехали. Выходит, после неудач двинулись назад.

—   Не болтай лишнего, — оборвал Гридин и добавил:— Не на­зад, а вперед. Иначе, зачем было командованию требовать во вре­мя движения, поддерживать состояние повышенной боевой готовнос­ти?

—   А почему такой большой, неуставной разрыв между машина­ми?

—   Значит, так надо. Не станет же командование докладывать свои планы каждому из нас, — вмешался Троян. — Солдат обязан знать свой маневр, как говорил Суворов. А то, как бы в лесу не нашлась сорока, которая разнесет на хвосте военную тайну.

    Гридин молчал. Кое-что ему было известно, но далеко невсе. Не знал он, что враг форсировал Волхов южнее города Кириши, и устремился на север, намереваясь создать вокруг Ленингра­да второе кольцо блокады. Цель была предельно ясна: окружить и уничтожать войска волховской группировки.

    Вот почему началась переброска войск, согласно оперативному плану командования, предполагавшего неожиданные контруда­ры и многое другое, необходимое, чтобы сорвать коварные замыс­лы врага.

—   Ты становишься совсем серьезным человеком, Петро, — чуть улыбнувшись, проговорил Гридин. — Думаю, что скоро смо­жешь заменить меня на комсомольском посту.

—   Э-э, ты это брось, Костя, — ответил Троян. — С тобою мне не тягаться. Да и прояснения в моем мозгу бывают не так уж часто. Больше мучаюсь, борюсь со своей беспомощностью.

—   Вот это самокритика! — восхитился Моторный.

    Машина плавно катила по знакомой дороге. Позади — памятные каменоломни, Путилово, Сирокасска… За Шумом они останови­лись. По распоряжению штаба бригады тщательно осмотрели сос­новую рощу, примыкавшую к шоссе, подходы и выходы из нее.

    После деревни Карпово впервые за время боев был объяв­лен отдых на целых семь часов. Однако никто не искал укромного местечка, чтобы забыться долгожданным сном. Разведчики внимательно оглядывали местность, напряженно вслушивались в напря­женную тишину, будто подозревали, что за каждым кустом мог притаиться вражеский лазутчик.

    Гридин и Троян вышли из своего бронированного автомоби­ля. Остановились на обочине фронтовой дороги. Вскоре с удовлетворением установили,что движение груженного военным имуществом транспорта к передовой гораздо интенсивнее, чем порожняка в тыл.

Думается, что сосредоточение нашей роты здесь, а также еще кое-кого под Щумом, связано с предстоящими большими делами,- осторожно заметил Троян. — Что-то назревает.

    Гридин в последнее время слышал немало версий о подготовке к прорыву блокады Ленинграда в якобы неожиданном для врага месте, но и на этот раз неопределенно пожал плечами.

    Троян вдруг приложил ладонь к уху.

—   Вот оно что!.. Да перестань, Костя, скрипеть сапожищами. Вслушайся и обо всем догадаешься.

—   Пока ничего не улавливаю. Кстати, кто-то недавно справедливо предостерегал насчет болтливых сорок. Тем не менее…

Гридин затаил дыхание.

    Откуда-то ветер донес девичий голос:

 

             У меня миленка три –

             Так и полагается.

             Один за мною ходит тенью,

             Два других ругаются.

 

—   Частушки! — удивленно воскликнул Троян.

—   Кто же это распевает? Деревня, что ли где-то поблизости.

—   Вот и сходи, Костя, к ротному, — посоветовал Троян. — Отпросись на часок. Скажи, что пойдем осмотреть окрестности.

—   Пожалуй, ты прав, — неожиданно согласился Гридин.

    Вскоре друзья зашагали в том направлении, откуда доносилась песня.

Представляю себе летний вечер в этих местах, когда вечерняя заря незаметно переходит в утреннюю, — мечтательно рас­суждал Троян, взглянув на бледные краски вокруг заходящего солн­ца. — Здесь небесная палитра расходуется медленно. Не распыляйся на фантазии, чтоб не проворонить явь.

    Они вышли на шоссе, где стоял покосившейся столб с надписью: «Ратницы». Вдалеке виднелись избы небольшой деревушки.

    И опять — тот же голос:

 

                  Какая ж песня без баяна,

                  Какая ж зорька без росы,

                  Какая Марья без Ивана,

                  Какая Волга без Руси?

 

    Когда бойцы вышли на деревенскую улицу, голос затих.

    Деревня была небольшая, словно обезлюдевшая. И только возле обледеневшего колодца им встретились две девушки. Одна маленькая, в длинном, темном пальто и модной, не по сезону шляпке. Другая, чуть повыше ростом, в простом зимнем пальто и в белой пушистой шапочке.

—   Ваш пропуск? — строго произнесла девушка в шляпке.

—   Вы хотели спросить пароль? Отвечаю: Ленинград. Отзыв? — с деланной серьезностью ответил Троян.

—   Ох, если бы пройти с этим паролем до самого Ленинграда,- вдруг дрогнувшим голосом проговорила девушка.

—   Пройдешь, Лиза, пройдешь, — успокаивающе сказала ее подруга и добавила, как бы извиняясь: — Лиза приехала ко мне погостить, и так случилось: заболела моя мама. А Лиза медсестра… Теперь вот из-за нас осталась…

—   Совсем не из-за нас. Валя, — перебила подругу Лиза. Просто так получилось. Вот только, как там, в Ленинграде, мама и сестренка… А я здесь и не знаю, как своим помочь.

—   Услыхали мы песню… Вот, думаем, хоть здесь люди не унывают, — начал было Гридин.

    Лиза перебила:

—   Нам не до песен. У нас тут есть девушка с характером. Смотрели кино? Это Валина сестра, Люба, лучше киноактрисы играет в жизни. Сейчас побежала куда-то искать керосин для лампы. У нее привычка: беды пугать песнями. Но и мы не унываем. Только не знаем, как своим помочь. В военкомат ездили. На фронт просились. Ждите, гово­рят. А как ждать, когда фашист вон что творит — Валя обращалась почему-то к Трояну, словно была с ним давно знакома.

—   Может, с вами можно… Похлопочите за нас, — неожидан­но попросила Лиза, умоляюще глядя на Гридина.

—   Почему не похлопотать, — сразу же загорелся Троян.

—   Об этом, Петро, будем говорить, когда посоветуемся с начальством, — строго остановил друга Гридин. — Не о танцах ведь идет речь.

—   Сразу видно, что вы серьезный, самостоятельный человек, — одобрительно заметила Валя. — Я тоже так понимаю — если обе­щать, то солидно, по делу.

—   Но ведь и я… Не так сразу… Ты, Костя, меня не по­нял, — пытался оправдаться Троян, — Значит, условимся: если что получится, мы к вам придем.

—   Наш дом третий слева. — Валя указала на приземистую избушку. — Заходите, я чаем угощу, грибами.

—   Спасибо, в следующий раз, — опередил Гридин друга, который, конечно, готов был согласиться пойти на ужин.

    Беседуя, они дошли до конца деревни и уже узким проселком повернули назад. Выяснив все, что было нужно для разведроты, друзья на краю деревни распрощались с девушками. Те назва­ли свои фамилии, надеясь, что новые знакомые помогут им попасть на фронт.

—   Ты, Петро, как ребенок… Несерьезно все это… — сер­дито выговаривал Гридин своему другу по дороге в роту. – Куда этих девушек возьмешь? Ведь у нас воинская часть, а не сель­ский клуб, где они самодеятельностью могли бы руководить.

—   Но ты видел?.. Ты слышал?.. — В это время со стороны третьей избы донеслось:

 

                  Какая ж песня без баяна?..

 

—   И Троян, замедлив шаги, пытался повернуть голову в сторону пения.

    Гридин дернул друга за рукав.

—   Хватит, Петро, отвлекаться от дела.

—   Неужели ты равнодушен к этому соловьиному голосочку? Сухарь. И как тебя размягчить?.. Наверное, не иначе, как устроить еще раз встречу… А ты сейчас-то видел, какие глаза у Лизы, у ленинградки, были, когда она о своем городе говорила?.. Переживает Лиза. И семья ее там… Вот и рвется на фронт. По­нять ее надо, Костя. Ну, а Валя? Ее я словно где-то видел. И предчувствую, что еще встретимся…

    Гридин в ответ безнадежно махнул рукой.

 

                           ГЛАВА 13                                                        

 

    Суровый Волхов дымился в седых, заснеженных берегах.

    Бронеавтомобиль осторожно спускался на зыбкий, дрожащий мост. Жалобно поскрипывали доски на сваях. А под ними слышалось хлюпанье. Понтонная часть комбинированного моста, каза­лось, вот-вот скроется под водой. Но машина ползла дальше. Потом стала подниматься с прогнувшейся части моста, выбралась на крутой восточный берег и покатила по широкому, ровному боль­шаку.

    Серое полотно реки, подернутое туманом, уходило на юг и исчезало в дальнем лесном массиве.

    Моторный увеличил скорость и удовлетворенно произнес:

—   Катить по такой дорожке одно удовольствие. Знай, жми на газок. На Синявино бы так наступать.

—   Не отвлекайся, Иван. Тише ход, — умерил восторги води­теля командир машины.

    Из головы Трояна не выходила встреча в Ратницах. Близко к сердцу принял он переживания девушек. Враг осквернил их родные места, бомбит и сжигает дома, обстреливает Ленинград, ду­шит голодом. И Гридин не остался равнодушным. Он, хотя и ругал друга за данное девушкам обещание, но сам пошел, переговорил с командованием, а, вернувшись, сердито бросил Петру: «Поставил меня в дурацкое положение…» Больше ничего не сказал, но и так было ясно, чем закончилась эта миссия.

    Троян подумал о Вере. Как бы она повела себя? Тоже рвалась бы на фронт, на помощь близким? Или… поступила бы так, как поступила с ним, предав их любовь… Да, да, нечего угова­ривать самого себя. О ком же он все еще тоскует, кого хочет обелить? Не ко времени все это. Нет больше Веры. Был лишь лю­бимый образ, который создало юношеское воображение. Пусть да­же у Веры появилась новая любовь — так тоже бывает. Но она ведь показала чужому для него, Петра, человеку стихи, самое святое, самое заветное, что было у него на душе… И вот этот Федор глумился над ними, над его, Петра, любовью, над ним — человеком, уже не принадлежащем себе, который в ту минуту мог уже лежать в земле. Теперь та, выдуманная им Вера, уже не поможет в трудную минуту. Так стоит ли думать об этом?

    Наступил вечер. Впереди, на мутно-сером горизонте, дрожали тревожные сполохи. Многочисленные огни не продлевали день, а ускоряли приближение ночи.

    С юга, вдоль реки, волнами накатывал зловещий гул.

    Гридин негромко сказал:

—   Оставался последний — бросок к Синявину, к ленинградцам, а в наш левый бок нацелилось вражеское оружие. Выходит, что войска на Левобережье, которые рвутся к городу Ленина, остаются без путей подвоза… Им угрожает блокада. Явственно обоз­начается вторая петля.

—   Но мы ведь только что проехали Волховстрой, — пытался Троян уточнить обстановку. — В тылу остались мосты через Волхов. Теперь все понятно — командование перебрасывает всю тан­ковую бригаду против новой вражеской угрозы. А наш броневичок катит по глухой дороге…

—   … с задачей на одном из важных направлений разве­дать противника, — подхватил Гридин.

—   А не угрожает ли фашист с других направлений нашим ратницким девушкам? — оживился Троян. — Может, надо было их как — то предупредить? И мы стали бы теми сороками, которых недавно осуждали…

—   Хватит, хватит. И так все ясно, — согласился Троян. — Надо встретить противника на дальних подступах к перепра­вам через Волхов. 

    Бронеавтомобиль въехал в узкую аллею, образованную молодыми соснами вперемежку с березами. У развилки остановились. Гридин и Троян вышли на дорогу. Темную мглу на юге окрашива­ло багровое зарево. Кое-где в тяжелое и низкое небо врезались конусообразные лучи. Слышался нестройный артиллерийский гул, треск пулеметов.

—   Отпечатков гусениц, колес орудий не видно, — сказал Гридин, осмотрев дорогу. — Выходит, мы не опоздали. Нам — налево. Завяжи, Петро, на обочине верхушку березы, чтобы мото­стрелки заметили, куда мы свернули.

    На рассвете подъехали к речке Сестра — правому притоку Волхова — и возле моста затормозили.

—   Слышно, как петухи кукарекают, собаки лениво побрехивают. Значит, противника в деревне еще нет. Поехали? — Троян вопросительно посмотрел на Гридина.

    Тот кивнул.

    Машина благополучно прошла по ветхому, узкому мостику, ми­новала сонную деревню Заречье. Удивительное было теперь это за­гадочное безмолвие.

—   Укатанная дорога кончилась. Едем снежной целиной, — доложил Моторный.

—   Возьми вправо и остановись около столба с дорожным ука­зателем, — распорядился Гридин, приподнимая люк над головой настолько, чтоб разглядеть дальнюю перспективу дороги. И вдруг воздух разорвал дробный металлический стук.

—   Крупнокалиберный.

—   Хорошо, что у противника не хватило выдержки подпустить нас поближе и шарахнуть в упор из пушки.

—   Мне из-за ветвей не видно. Иван, откуда бьют?

—   Кажись, из-за кривой сосны. Хотя, нет, вижу за ней, око­ло берез, дергается в снегу какая-то машина.

—   Троян, осколочным!.. — приказал Гридин.

    Бронеавтомобиль вздрогнул, грянул пушечный выстрел, затем ударил ДТ. Враг ответил не сразу. Казалось, перест­релка затихла. Однако слева из глубины леса бойко отозвался короткими очередями пулемет.

—   Еще один нетерпеливый объявился. Руль вправо. В просеку.

    Мягко утопая: в пушистом снегу, бронеавтомобиль углубился в лес. Гридин развернул башню и с нового места прочесал район ранее замеченного противника. Через несколько минут ухо уловило надрывное завывание перегруженного мотора. Бронеавтомобиль дал задний ход и на выезде из просеки развернулся кормой к врагу. С короткой остановки опять ударили ДТ и пушка. В ответ — только эхо. Противник вел себя странно.

    Стреляя короткими очередями из пулемета, машина задним ходом сближалась с врагом. Колеса пробивали глубокую колею в нетронутом снегу, утопая по ступицу. Трассы вражеских пуль чертили небо над головой.

—   Следы! — крикнул Моторный.

—   Вижу отпечатки колес с крупным протектором, — уточнил Гридин. — Здесь только что стоял фашистский транспортер, усту­пом влево — второй. Видно, оба буксовали в канаве.

    Экипаж стал внимательно изучать следы на снегу. Бронеавтомобиль остановился там, где количество следов увеличилось — одни сворачивали влево, другие вправо.

    Лес огласился новыми выстрелами. По дверце механика-водителя хлестнуло металлическим дождем. Броневик ответил. Ос­колки и пули с треском прошивали лесные заросли. Продвинувшись вперед еще метров на двести, разведчики потеряли из виду сле­ды протекторов. Враг замолчал. Продолжением просеки стала уз­кая тропа, для БА-20 непроходима.

    В лесу начинало светать. Откуда-то донесся запах горелой резины. Разведчики через смотровые приборы пристально наблюдали за малейшими изменениями в секторах обзора.

    Моторный первым заметил бегущего по глубокому снегу человека с ручным пулеметом на плече. Тот спотыкался, падал и поднимался, взмахивал рукой,

—   Не пойму, что за форма одежды. Черного цвета… Не эсэсовец ли? — проговорил Моторный, — Но шинель как будто наша, длинная и распахнута.

—   Взять на мушку! — приказал Гридин.

    Тут они услышали хриплый задыхающийся голос:

—   Полундра! Не видишь — свой. Отверни дула в сторону.

—   Стой! — крикнул Гридин. — Кто ты такой и куда черт несет?

—   Ребята, да я ваш сосед. Из морской бригады. Ждали вас, как спасенья. Хорошо хоть, что поспели вовремя, иначе фашист уже был бы в Заречье, в нашем тылу, — облегченно вздохнул рос­лый, плечистый человек в красноармейской шинели, надетой по­верх бушлата.

    Он отряхнул с себя снег, снял с плеча ручной пулемет, установил его возле заднего колеса БА-20 стволом в сторону про­тивника и отрекомендовался:

—   Старшина второй статьи Чмелевой. Выполнял приказ командования. Наши матросики попридержали врага, не допустили к За­речью. Надо было продержаться, пока придут ваши танки. Однако двум гитлеровским транспортерам удалось прорваться. Вы с ними встретились. На одном от вашего огня вспыхнул бензин, взорва­лись снаряды. Вон до сих пор коптит небо, — показал он на шлейф черного дыма, поднимавшийся над лесом,- А я поддержал вас пулеметным огнем слева.

—   По-нят-но, — с расстановкой проговорил Гридин, рассматривая моряка в странной форме.

—   Гуртом мы и Гитлера пустим на дно Волхова. — Моряк небрежно передвинул висевшие на ремне, под шинелью, гранаты. –   Что ж, разведка, действуйте по своему плану, а мы вернемся на свои позиции. — Старшина Чмелевой махнул рукой, и в лесу между березовыми стволами замелькала цепочка темных фигур.

—   Этому отчаянному моряку и на суше море поколено, — негромко произнес Троян.

    Гридин стал анализировать обстановку, в которой они ока­зались. Все четверо пришли к выводу, что враг с минуты на ми­нуту может двинуться, на Заречье по этой дороге, а просекой спра­ва. Здесь ведь никакого заслона.

—   Нельзя допустить, чтобы он упредил мотострелков, — го­рячо заключил Гридин.

    Старшина Чмелевой вставил:

—   Сейчас время дороже жизни. Вы поезжайте на полном газу к западной окраине Заречья. Туда выходит никем не защищенная просека. И встречайте своих. А мы останемся здесь, пока хватит боеприпасов.

    На том и порешили.

    Возле машины стали рваться мины. БА-20, меняя позиции, послал в сторону минометов несколько снарядов. Затем двинул­ся к Заречью.

    На окраине деревни экипаж бронеавтомобиля встретился с командованием мотострелкового батальона. События развивались стремительно. Поэтому комбат поставил разведчикам новую задачу: установить связь с соседом.

—   Вы приказ выполнили, — сказал он. — Но в бригаду вернетесь после боя против основных сил врага.

    Разведчики прочесали огнем из пулемета кустарник западнее Заречья. На повороте узкой санной дороги встретились с морскими пехотинцами, направлявшимися к рубежу речки Сестра. Бронеавтомобиль, разворачиваясь, застрял в снегу, забуксовал. В это время из леса налетел огненный шквал.

—   Глядите, в балке, за мостиком полно гитлеровцев! – крякнул Гридин и, выхватив из машины пулемет, распластался на дороге. — Троян, диски!.. Моторный, руби березу. Лежа руби!.. Ветки — под колеса. Выведи машину на поляну.

    Заговорил «Дегтярев». Его очереди подняли снежную пыль вдоль балки. Движение в ней как будто замерло. Но только бронеавтомобиль успел выбраться из кювета, как на мостик выскочил вражеский бронетранспортер. Гридин бросился в башню и развернул пушку. Кюветы и балка дымились, изрыгая огонь. Огневой поеди­нок закончился тем, что бронетранспортер сгорел. Однако боль­шинству гитлеровцев удалось скрыться в лесу.

    К вечеру наступило несколько минут затишья. Гридин и Троян чистили оружие, подсчитывали боеприпасы, наводили порядок в машине. Моторный на пне ремонтировал камеру. Из-за барри­кады, образованной сваленными березами, выросла высокая фи­гура старшины Чмелевого.

—   Здорово мы сегодня саданули единым кулаком по фашист­ским зубам, — сказал старшина. — Моей братве понравилось да­вать прикурить фашистским жабам бок о бок с броневиком, вооруженным сорокапяткой и Дегтяревым.

—   А дух наших бойцов поднял почтальон-моряк, — вставил Троян. — Он встретился с нами в пути и попросил передать вашему командованию связку свеженьких журналов «Краснофлотец».

—   Мы отдали журналы мотострелкам, думали, что те раньше нас встретятся с вами. И вот всем очень понравился материал о том, как черноморские моряки громили фашистскую нечисть под Одессой.

—   Да, браток, служил я в твоем родном городе… — Старши­на Чмелевой вздохнул. — А здесь мы попали в хорошенький пере­плет… Когда же увидели на дороге борт вашего броневика, на душе полегчало.

—   К сожалению, БА-20 не может похвастаться ни броней, ни проходимостью. Другое дело тридцатьчетверка… А вы, моряки, быстро освоились на суше, славно деретесь.

—   Ну, вот и породнились.

    Наступили сумерки. В церкви, куда переместился НП батальо­на комбат капитан Снегирев долго, в глубокой задумчивости рас­сматривал карту, развернутую на столе. Потом поднял голову, взглянул на стоявшего у дверей Гридина и угрюмо произнес:

—   Враг обошел оборону батальона с востока, проник через урочище Горбуха на север и перерезал нашу единственную дорогу.

После короткой паузы, он продолжил уже тоном приказа:

—   По­полните запасы бензина, патронов и первыми вырывайтесь из ок­ружения ваша задача: доложить командованию танковой бригады о положении в Заречье. Снаряды неприкосновенного запаса израс­ходовать не во время прорыва, а, если потребуется, в пути к бригаде. Пока я ставлю задача ротам, вы должны пройти рубеж…

    Комбат показал на карте два пункта.

    Ночью, соблюдая требования светомаскировки, за бронеавтомобилем выступила колонна транспортных машин. Благополучно ми­новали крупный лес. Но как только БА-20 разведчиков вышел на поляну, с двух сторон ударили крупнокалиберные пулеметы. Броня звенела. Троян невольно съежился.

—   Стоп! Осколочным!.. — скомандовал Гридин. — Выстрел!.. И тут кто-то постучал прикладом в тыльную броню.

—   Отставить! — властно потребовал голос снаружи. — Комбат приказал двигаться безостановочно, даже на прострелянных скатах. Вперед! Проскочить поляну!

—   Нам наперерез, слева, прут какие-то высокие махины, — доложил Моторный.

    Гридин выглянул. Слева шли вражеские машины, ослепляя разведчиков яркими фарами.

—   Иван, давай газуй! — крикнул Гридин и припал к пулемету.

    Очереди из ДТ на ходу воодушевляли разведчиков.

—   Фары гаснут, но ракеты… — заикался Моторный.

    И бронеавтомобиль проскочил перед самим носом фашистских танков. Мимо с воем проносились снаряды. Оттого, что жестко застучали пробитые колеса, казалось, броневик вот-вот развалится. В довершение всего машину занесло в кювет. И хотя это произошло на опушке спасительного леса, Моторный завыл от ярос­ти и отчаяния.

    Разведчики увидели за собой озаренную красными огнями поляну. Горели грузовики мотострелкового батальона и машины про­тивника. Возле них закипал невиданный ночной бой.

 

                           ГЛАВА 14

 

    Воды Волхова несли свинцово-серую шугу.

    Разведчики стояли возле бронеавтомобиля на обочине прибрежного большака. Наблюдали за течением реки и не узнавали ее. Накануне, утром вода дымилась голубым туманом. Под ве­чер зарябило мертвой зыбью.

—   Смотрите-ка, сегодня появились льдины. И что особенно необычно — плывут они с юга.

    Моторный, проверив надежность ремонта ходовой части, начатого ночью под вражеским огнем и завершенного ранним утром на волховском берегу, просительно и внятно произнес:

—   Масло горит. Близится к нулю… Нам бы остановиться, промыть картер, фильтры. Заменить смазку.

    Вблизи рявкнули тяжелые мины.

—   Некогда, Иван, некогда, — ответил Гридин и приказал: — Поехали!

    Пустынную улицу деревни бронеавтомобиль проскочил на боль­шой скорости. Только на северной окраине экипаж услыхал захле­бывающиеся пулеметные очереди. Пули тоскливо выли около башни, некоторые бессильно щелкали по ней.

—   Впереди кто-то нас встречает,- сказал Гридин, быстро наклонился к прицелу и схватил рукоятки подъемно-поворотного механизма пушки.

    Троян ощупью нашел на днище снаряд – «НЗ» и приготовился двинуть его в казенник.

    Моторный без команды начал снижать скорость. Припал глазами к смотровой щели.

    Севернее деревни простиралось снежное поле. За ним, из перелеска, выдвигалась группа — около десяти человек.

    Когда дорога вывела БА к мелколесью, оказалось, что слева, на небольшой возвышенности толпились военные в белых под­поясанных полушубках. На некоторых выделялись накрест перетянутые портупейные ремни.

Танкисты так не одеваются. И все-таки предчувствую, что свои, — рассуждал Троян. Особенно ему приглянулся невысо­кий человек с полевой сумкой в руке и кобурой на ремне.

—   Ко­стя, нас зовут. — Троян увидел жест приметного человека.

    Тот, в самом деле, повторил взмах рукой, и присел вроде бы на пень, вытирая платком широкий лоб.

    Разведчики остановились.

—   Неужели наши, пока мы ездили в разведку, уже получили зимнюю одежду? проговорил Гридин, подумав: «Очевидно, тыл свой долг выполняет исправнее нас… По поре и форма…»

    Через минуту он вышел из машины. Постоял и распорядился:

—   Ваня, прикрой нас из ДТ. Петро, пойдем.

    То слева, то справа высвистывали пули. Недалеко от новых полушубков мины с треском разбрасывали в стороны снег. С близ­кого расстояния загадочная картина прояснилась. Оказалось, на пне сидел в окружении военных полковой комиссар Александр Логинович Кузнецов. Вид у него измученный, усталый. По-видимому, он прошел немало километров вдоль Волхова — вблизи не было никаких машин — и присел отдохнуть. Разведчики не знали, ко­нечно, что это — группа управленцев бригады, с представителями приданных подразделений, выдвигалась на новый наблюдательный пункт.

    Гридин доложил о прибытии и сделал шаг в сторону, так как комиссар, кивнув: «Подождите минуточку”: — продолжал, очевидно, прерванный появлением разведчиков разговор:

—   … Вы молоды, а мне, старику, нелегко за вами угнать­ся. Можете маневрировать, а я здесь встречу танки.

—   Товарищ полковой комиссар, по всему видно, что раньше сюда подойдут фашистские танки. Впереди нет наших войск. И ос­таваться вам здесь просто невозможно. Кругом стреляют, — горя­чился щеголеватый капитан, загораживая Кузнецова от огня со стороны деревни своей атлетической фигурой.

    Троян заметил у кустов двух связистов с какой-то поклажей за плечами и настороженно выглядывавшего из-за них ефрейтора Баченко — того самого, что вызвался привести в исполнение при­говор военного трибунала.

—   Поди, ж ты, не угомонится, окаянный, — покачал головой Кузнецов и обратился к разведчикам: — А там, где вы были, фашист тоже норовит пальбой ошеломить слабонервных?

—   Наши стрелки и моряки опередили врага, и первыми вышли к Сестре. Уже третьи сутки отбиваются на правом берегу, — ответил Гридин.

—   Значит, удерживают Заречье?

    Разведчик не знал, как докладывать: в общих чертах или рассказать обстоятельно, как положено. Он откашлялся и произнес:

—   Прорвать нашу оборону враг не смог. Но проник на север через урочище Горбуха. Мы здесь почувствовали, что враг уперся в непреодоли­мый заслон. Молодцы мотострелки! Что вы видели в деревне?

—   Противник из междуречья Сестры и Волхова мелкими груп­пами пробирается на южную окраину…

—   Откуда бьют минометы?

—   С западного берега Волхова. По-видимому, в деревне за­сел корректировщик.

—   Тогда нас здесь накроют, — спохватился щеголеватый капитан. — Но есть выход: товарищ комиссар, садитесь в броневик…

—   И то дело, — с едва уловимой иронией перебил Кузнецов.

—   Верно, толкуют в народе: одна голова не бедна, а бедна как одна. Надоумили…

    Около пня вспорхнуло несколько белых вихорьков, снежная пыль ударила Кузнецову в лицо. Комочек снега повис на правой брови, но комиссар этого не заметил.

—   Фашист технически еще довольно силен, — тихо произнес комиссар. — И полагает, что у него есть чем разбить Красную Армию. Рассчитывает, что среди нас найдутся и такие, которые проявят слабость и склонят головы. Но нет! Сила и солому ломит. Наши воины закаляются в боях. Обстрелянные бойцы уже те­перь способны успешно противопоставить врагу крепкий дух, си­лу воли, оружие.

    Гридин значительно посмотрел на Трояна. Тот одобрительно кивнул и повернулся к трем бойцам, что стояли у кустов. Баченко явно избегал взгляда разведчика: поспешно присел, скрылся за широкими плечами двух связистов.

—   Наша задача, — продолжал Кузнецов, — остановить захватчика, не дать ему возможности занять деревню, что виднеется перед нами. Нельзя допустить, чтоб погасли огни Волховской ГЭС, чтобы город Ленина оказался в зловещей тьме, чтобы на­рушилась связь с нашими войсками под Синявином.

    Простые и горячие слова комиссара выражали чувства, которые владели каждым бойцом.

    Капитан вскинул руку к головному убору.

—   Разрешите действовать? — Он поправил на груди автомат.

—   Приказываю!

—   Айда, ребята, за мной! — крикнул капитан, широким жес­том увлекая за собой бойцов. Потрясая оружием над головою, он выбежал на дорогу. — Не отставать! Бегом! Живее!..

—   А вы, почему не ушли? — обратился Кузнецов к связистам.

—   Нам поставлены особые задачи. — Баченко поправил снаряжение, приблизился к комиссару и продолжал: — Начальник штаба бригады приказал дать радиосигнал с нового НП — самой высокой точки захваченного рубежа. А это силосные башни, туда сейчас противник не допустит… — И перешел на шепот:

—   Разрешите ох­ранять вас…

—   Отставить! — громко прервал Кузнецов. — Немедленно разверните связь там, где велено, — Комиссар показал на силосные башни, которые как бы соединяли выступ леса с деревней.- И от­туда передайте начальнику связи условный сигнал.

    Ефрейтор Баченко застыл на месте. Перспектива взбираться на башню под огнем противника его не прельщала.

—   Добраться туда нетрудно. Вернитесь назад, и тропинка с просеки выведет вас к цели.

—   Есть! — Баченко козырнул и двинулся к просеке.

—   И куда девалась его прыть? — тихо сказал Троян Гридину, кивнув в сторону удалявшегося Баченко.

—   В тылу, во Владимире, осталась. Обычно, душевные каче­ства человека очень медленно изменяются.

—   Теперь о мотострелковом… — сделав какие-то пометки: на карте и в блокноте, комиссар обратился к Гридину. — По гла­зам вижу, что вы сказали правду, но не всю.

    Разведчик доложил о финале обороны Заречья.

—   Окружение… Опоздал наш сигнал об отходе, переданный через моряков, — хмуро подытожил Кузнецов. После паузы, прищу­рившись, скользнул взглядом вдоль пустынной дороги, что ухо­дила с деревни на юг… Оглядел белые крыши изб, снеговые шап­ки силосных башен. Прислушался к выстрелам, разрывам снарядов, мин. — Нет, вы ошибаетесь. Если бы корректировщик мино­метного огня проник в деревню, то сидел бы он на верхушке си­лосной башни, и наша группа на открытой местности не уцелела бы. Пока что минометы бьют из-за Волхова вслепую. А просочившиеся к окраинным избам солдаты, верно, из междуречья. Ваша задача: не пустить противника дальше.

     Моторный, мечтавший о срочном ремонте и обслуживании  БА-20, выслушав приказ Гридина, удрученно мотнул головой. Бронеавтомобилю и бойцам капитана удалось продвинуться только к середине деревни. Дальше путь закрывал перекрестный огонь врага.

    Очертания деревенских построек уже таяли в вечерней мгле, а вспышки вражеских пулеметов и автоматов становилась более заметными. Вот совсем близко, под крыльцом массивной избы появилась новая огневая точка. Но броневик не мог заткнуть ей глотку — кончились боеприпасы.

    Гридин держал в руках последние две гранаты, из-за крыш­ки люка изучая подступы к ближайшим целям.

    Троян высматривал врага в глубине длинной улицы.

—   Дотянем. Прислушайтесь — за нашей спиной знакомое лопотание траков тридцатьчетверки.

    Некоторое время все молчали. И вдруг Гридин хрипловато произнес:

—   С юга доносится еще какой-то гул. И — вроде моторы…

    … По большаку, запруженному вражеской пехотой, хлестнули из кустов ружейно-пулеметные залпы. Послышались гортанные выкрики, команды на немецком языке. Поднялась пальба.

—   Эге, побежали козы в лозы. По открытой целине драпают. Эх, жаль, пороху не хватает догонять, — говорил военком мотострелкового батальона старший политрук Марусич, заменивший раненого комбата Снегирева в ночном бою.

    Из березовой рощи выкатилась волна серых шинелей и тем­ных курток. И сразу же прозвучало грозное:

—   Полундра!

    Ураганным огнем моряки прочесывали заснеженную равнину, уничтожая отступавших гитлеровцев.

    Враги, спасаясь бегством, накапливались на высоком, обрывистом берегу. И тут у них произошла небольшая заминка. Одни метнулись к оврагу, другие в лозняки. Оказалось, что солдаты противника пытались укрыться в ближайшем овраге. Но там находились раненые советские бойцы. И те встретили их яро­стным огнем.

—   Цурюк! Цурюк!.. — слышалась возгласы.

    Гитлеровцы решили, что нарвались на засаду. И большинство повернуло к каменистому обрыву.

    Моряки устремились следом, сбрасывая фашистов в воду.

    С окраины деревни гитлеровцы, услышав отчаянные крики своих, бросились на помощь. Но, выскакивая из-за поворота боль­шака и видя поле боя, они тут, же падали в снег и принимались поспешно окапываться. Вдоль побережья перекатывалась лихора­дочная пальба.

    Мотострелки и моряки не отвечали. У них вышли патроны.

—   Пистолеты! — крикнул Гридин, не выпуская из виду двух вражеских солдат, которые подбирались к бронеавтомобилю.

—   Иван, Петро, прикройте меня.

    Он схватил две последние гранаты, кошкой выскользнул из машины, подполз к перевернутым в кювете саням, нагруженным сосновыми бревнами, и укрылся за ними.

    К этой же неожиданной баррикаде с противоположной сторо­ны приближались двое гитлеровцев с ручным пулеметом. Они уже изготовились к последнему броску, но над бревнами взвилась граната. Когда к ним подбежали еще двое фашистов, всех заволокло дымом второго взрыва.

    А с юга, натыкаясь в потемках на вражеские трупы и брошен­ное оружие, в освобожденную деревню уже вступали мотострелки.

    Управление танковой бригады размещалось на северной окраине деревни. Штабная машина остановилась возле силосных башен. Здесь намечено устроить НП. По бетонированным стенам с пробо­инами и оспинами от пуль и осколков скользнули лучи несколь­ких карманных фонариков. Возле пролома в стене башни лежал убитый боец, а рядом — изуродованная рация.

—   Где ефрейтор Баченко? спросил начальник штаба.

    Боец с небрежно забинтованной шеей приподнялся из-за покореженного снегоочистителя и, заикаясь, докладывал:

—   Мы поспешали к башне в тот момент, когда два гитлеров­ца тащили к ней лестницу. Ефрейтор Баченко залег в канаве, а мы кинулась на врагов. Одного убили, второго взяли в плен. Ефрейтор велел нам забраться на верхушку башни и развернуть там рацию, а сам увел пленного в лес, сказал, что — в особый отдел. Только успели мы с напарником приладить лестницу к окну башни, как в лесу грохнул выстрел. Хотели бежать на помощь еф­рейтору, а тут вблизи второй башни опять появились фашисты… Вон они все лежат около штабеля торфа. Потом напарник остал­ся охранять вход в башню. Я побежал выяснить, что там с еф­рейтором Баченко. И вдруг на обочине тропы увидел раздетый труп того нашего пленного. От него следы вели дальше, в лес. Следы знакомые, с отпечатками резиновых каблуков — то есть еф­рейтора Баченко. Я бросился назад, но опоздал. Гитлеровцы убили напарника и уже хозяйничали в башне…

    Возле невзрачного окраинного строения мотострелки с дружными возгласами «Ура!» подбрасывали вверх на руках — качали — героев прорыва из окружения.

    Слышались возбужденные голоса:

—   Еще, еще раз подбросьте этого пулеметчика. Да повыше! Комиссара качать до упаду!..

—   Оставьте меня, братцы. За какие грехи мучаете? Что я вам плохого сделал? — смеясь, отбивался от красноармейцев старший политрук Марусич, перепоясанный портупейными рем­нями, с черными, как смоль, усами.

—   Бесполезно сопротивляться, — вмешался подошедший полковой комиссар Кузнецов.

—   Ну, тогда хватайте вон тех орлов, — показал военком батальона на правофланговых рослых бойцов. — Это они своей грудью пробили батальону путь из окружения.

    Начальник штаба бригады, который со своими подчиненными тоже подошел узнать, что тут за шум, осветил это людное место ракетой. Узнав Марусича, он сказал:

—   Ваш сосед слева считает, что вы, товарищ Марусич после ранения комбата Снегирева погибли с остатками батальона.

—   Да нет, куда мне спешить? На этом свете еще дел невпроворот, — отшутился Марусич, освобождаясь из объятий друзей.

—   Ну, что ж, раз воскрес из мертвых, сто лет будешь жить, товарищ Марусич. Это точно, — улыбнувшись, сказал комбриг и распорядился организовать осмотр мотострелков, отправить на лечение раненых, для остальных истопить бани, какие есть в деревне, заменить изорванное обмундирование, оформить наградные листы и, конечно, как следует накормить.

    Танкисты валились с ног от усталости, но, встретившись с мотострелками в первой освобожденной деревне, сразу же почувствовали прилив бодрости. Механики-водители поспешили к тро­фейной технике. Не отстал от них и Иван Моторный. Он сноровис­то принялся снимать с поврежденных машин детали, которые ему были нужны, и для своего бронеавтомобиля, и… просто так, на будущее.

    Троян, стоя на берегу, смотрел на медленно несущий свои воды Волхов. Затем повернулся к Гридину и сказал:

—   Гляди, какой затор на реке! И вражеское наступление то­же застопорилось.

—   Не он один, многие полагали: враг остановлен, и к Волховстрою ему уже не прорваться.

                                                    ГЛАВА 15

    Из бронеавтомобиля, замаскированного в мелком березняке, хорошо просматривалась пустынная дорога, на обочине которой, у расколотого телеграфного столба, чернели обломки мотоцикла — все, что осталось от встречи с разведкой противника. Справа тянулся покрытый снегом берег, надвое разрезанный глубоким оврагом.

—   Не волнуйся, Петро. И беги, пока фашист завтракает, — сказал Гридин.

    Троян взялся за скобу крышки люка и застыл: волховский об­рыв опять заволокло дымом взрывов.

—   Ни черта они там не завтракают, — проговорил он с досадой.

    Гридин тоже следил за разрывами вражеских мин, которые разрыхляя снег, падали в глубине наших оборонительных сооружений.

—   Наобум обстреливает. Так что топай. Ни пуха тебе, ни пе­ра! И возвращайся именинником, — сказал Гридин с теплотой в голосе.

    Троян кивнул ему и выскочил из машины. Он пересек дорогу, кюветы, выбрался на ровное место и, поправив на груди автомат, побежал. Вдоль Волхова непрерывно перекатывалось эхо миномет­ного обстрела.

    Вскоре в просвете каменистой расселины высокого берега показалась река. Добежав до края оврага, Троян остановился, ог­лядываясь, и совсем близко от себя услыхал густой баритон:

—   Стой! Вам куда?

    Из запорошенного снегом окопа выглянул боец в каске. Между ветвями блеснул ствол автомата.

—   Туда, — показал Троян рукой в направлении камней, объяснив, что его вызвали.

—   Идите, только без шума.

    На дне оврага, обрамленного пушистым снегом, журчал ручеек. А над ним склонился лозняк с удивительно зеленой корой. Еще несколько шагов и за лозняком Троян увидел небольшую груп­пу военных — кто в шинели, кто в полушубке. Перед ними стоял навытяжку красноармеец в темно-синем комбинезоне.

—   Здесь заседает бюро? — несмело обратился Троян к знакомому командиру.

—   Давай, давай быстрее. Разведчик, а спрашиваешь, — шут­ливо упрекнул его лейтенант.

    На поваленном стволе сосны сидел воентехник второго ранга — секретарь бюро партийной организации управления бригады. Пе­ред ним на доске, заменявшей стол, были разложены бумаги.

—   Значит, предложение принято единогласно, — сказал он, подводя итоги голосования, и, обратившись к красноармейцу в комбинезоне, объявил, что бюро удовлетворило его просьбу о принятии в партию.

    Красноармеец после каждого слова кивал головой, но, казалось, слова не доходили до него.

    Троян почувствовал, что его лицо от волнения залилось краской. Срывающимся голосом доложил о прибытии на бюро. И, затаив дыхание, слушал, как секретарь бюро читал его, Трояна, заявление о приеме в партию и анкетные данные.

—   Какие будут вопросы? — обратился секретарь к присутствующим.

—   Когда вы перестанете дразнить гитлеровцев из своего броневичка? — спросил не то, шутя, не то всерьез старший лейтенант с усиками.

—   Мы… — Троян окончательно смутился. Решив, что на партбюро не может быть шуток, он, как ему казалось, по-деловому ответил: — Сегодня. Дальше этого оврага не пустим…

    Вблизи раздалась автоматная очередь и крики. Секретарь партбюро поспешно спрятал бумаги в полевую сумку.

—   Заседание прерывается. За мной!

    Там, где ручей широко разливался по прибрежной гальке, он залег, выждав минуту, подполз к большому валуну. Над ним сразу взвились в воздух сизые дымки.

    Сбоку прерывисто застучал автомат Трояна. В паузах слышались четкие команды.

    После короткой перестрелки заседание партийного бюро возобновилось.

—   Выходит, товарищ Троян, гитлеровцы увязались за вами следом и норовили нагрянуть на бюро, — произнес секретарь и, согнав с лица улыбку, спросил: — Ваше мнение: почему фашист не крадется к Волховстрою лесными тропами, а рвется напропалую по прибрежной дороге?

—   После вчерашней встречи, кажется, что враг спешит проскочить к Ладоге по твердому волховскому берегу. А мы не ус­певаем… быстро обнаруживать его маневры.

—   Вы будто хвалитесь своей неповоротливостью.

    Все затихли. Слышалось лишь журчание ручейка под бревном.

—   Нет, сделаем все, чтобы от нашего глаза не ускользнуло малейшее передвижение противника.

    По улыбке старшего лейтенанта с усиками Троян почувствовал, что ответ прозвучал слишком общо.

    Члены бюро обменялись мнениями.

    После голосования секретарь объявил:

—   Принять…

    …Там, где овраг сошел на нет, в густом лесу, под ветвистыми елями работала партийная комиссия при политотделе бригады. В кругу нескольких военных сидел перед снарядным ящиком, как за столом, сухощавый подполковник — председатель комиссии.

    Троян осматривался, определяя, кому доложить о прибытии. Взглядом встретился: с секретарем партбюро управления бригады, сидевшим возле ящика – «стола» на березовой чурке. Тот жестом предупредил: подожди, мол, тебя вызовут.

—   … — И последний вопрос к вам, — обратился подполковник к высокому лейтенанту в кожаном танкошлеме: — Как ваши подчиненные знают и выполняют свои обязанности в составе танково­го экипажа?

    Лейтенант отошел от ели, приблизившись к импровизированному столу.

—   Знают хорошо… — не очень твердо ответил он.

    Троян вздрогнул: в высоком танкисте узнал Дмитрия Ивановича Кирьякова, бывшего старшину полковой школы, где они с Гридиным учились перед войной.

    Член парткомиссии, военный инженер, решил «выручить” командира танка лейтенанта Кирьякова:

—   Вы разобрали машину прямо на передовой. А если нагря­нет враг?

—   Разведка предупредит. — Танкист старался не подавать виду, что застигнут врасплох. — Двигатель давно отработал положенные моточасы и заглох на самом неподходящем месте. — Кирьяков по­нял, что ответ получился грубоватым, но иные слова ему в го­лову не пришли. — Мы, однако, быстро восстановим танк, я те дам… — Эта поговорка, срывавшаяся из уст кстати и некстати, по при­вычке, в тот момент адресовалась врагу. — Экипаж не подведет. И я звание коммуниста оправдаю в бою.

    Лейтенант сделал шаг в сторону и замер в ожидании решения. Его открытое, решительное лицо выражало твердую уверенность: так и только так должен действовать командир танка.

    Облик Кирьякова вызывал симпатию не только у Трояна, но и у членов парткомиссии. Еще бы, восхищался Троян! Светло-се­рые глаза лейтенанта задорно искрились. На бледных щеках проступил здоровый румянец. В этом человеке угадывалась недюжин­ная сила и отвага.

    Члены парткомиссии единодушно утвердили решение первич­ной парторганизации о приеме лейтенанта Кирьякова в члены ВКП/б/.

    … Среди вопросов, заданных Трояну был и такой;

—   Почему именно теперь вы решили связать свою судьбу с коммунистической партией?

    Негромко и твердо Троян ответил!

—   Враг везде наступает, и наша страна переживает очень тяжелые дни. Хочу, чтобы партия рассчитывала на меня как на коммуниста, и требовала с меня как с большевика. Нечего гре­ха таить, в первые дни войны от неожиданности в глазах тем­нело. И как много для меня тогда значил пример моих товари­щей, партийцев!.. Теперь хочу идти бок о бок с ними.

    А дальше Троян услышал слово, которое все время потом звучало в его сознании: «Утвержден…» И снег горел на солнце торжественно и ярко.

    Опомнился он только в конце прерывистой линии окопов. Возле нагромождения гладко отшлифованных валунов, там, где ручеек отдавал воду Волхову, Троян опустился на колени и жадно напился.

    Ему хотелось побыть наедине с самим собой, со своими мыслями. Хотелось восстановить в памяти все, что сегодня совершилось. Теперь ему казалось, что от волнения говорил он скомкано, отвечал несолидно, наверное, даже наивно. Но разве можно выразить словами все, что чувствуешь, что наполняет твое сердце, душу? Есть вещи, которые навсегда только в те­бе, есть понятия святые и дорогие для каждого. Но разве расскажешь обо всем…

    Но главное, что хотел и должен был он сказать сегодня, это то, о чем думает в эти дни: не допустить врага к Волхов- строю. Помочь Ленинграду, не оставить колыбель Октября без жизненно  важного — без электроэнергии…

    Волховстрой… Когда-то, стоя у классной доски, разве мог он предположить, что станет вместе с другими советскими воинами защитником Волховской ГЭС? Тогда он видел Волховстрой только на карте, читал о нем в учебнике и, отвечая у доски, старательно припоминал, как создавалась электростанция на Волхове. В учебнике было сказано: еще в 1318 году, когда гремела гражданская война, Владимир Ильич Ленин написал: «Волхов строить». И в печати появилось слово Волховстрой. Теперь, хотя городу на реке присвоено название Волхов, многие его называют Волховстроем. Потом он, Троян, увидел картину Брод­ского, изображающую плотину и ниспадающие с нее воды реки Волхова. Вдали поблескивает окнами здание гидростанции, а на переднем плане — величественная фигура Владимира Ильича Ленина.

    В один поток слилось бесчисленное множество речек и ручейков, и эту стихийную силу обуздали и заставили давать свет организованные массы людей-тружеников, их разум и руки. И теперь, чтоб защитить Волховскую ГЭС потребовалась органи­зованная сила, на этот раз военная… Только так можно от­стоять социалистические завоевания …

    Через несколько дней после выполнения боевого задания Трояна вызвали в политотдел бригады. Разыскивая в прибрежном редколесье капонир с приметным штабным автобусом, он окликнул торопившегося куда-то танкиста. Тот обернулся. И оба вскрикну­ли от радостного изумления.

—   Петро?!

—   Ты ли это, Саша?!

    Они бросились друг к другу, горячо, по-братски, обнялись. Потом медленно пошли в сторону недавно освобожденной деревни.

—   Сейчас все управление бригады в боевых порядках, — заметил Самохин, узнав, что его товарища разыскивает политотдел.

—   Твоя работа, Саша? — кивнул Троян в сторону построек скотного двора, среди которых чернели остовы вражеских транспортеров.

—   Вынужденная. Мы бы взяли деревню раньше, если бы во­время захватили силосные башни. А так, Баченко струсил, гово­рят, пропал без вести…

—   Эй, ребята, где тут поблизости политотдел? — окликнул танкистов лейтенант в длинной шинели и кожаном танкошлеме. Он вышел из-за разбитого транспортера с черным крестом на борту, и, прихрамывая, направился к силосным башням впереди бойцов, одинаково подтянутых и чисто выбритых.

—   Дмитрий Иванович! — обрадовался Самохин. — Воюем в од­ной бригаде, а не видимся. За документами?

—   Факт! — Лейтенант Кирьянов пожимал руки своим бывшим курсантам.

—   Вместе пойдем, товарищ лейтенант. Я покажу дорогу, — произнес Самохин тоном старожила.

    Кто-то из бойцов поинтересовался:

—   Что слышно о сегодняшнем параде в Москве?

—   Какие могут быть торжества в эти дни? — отозвался Самохин.

—   Нынче не до парадов, — поддакнул рядовой в новом брезентовом танкошлеме.

    Кирьяков резко обернулся к говорившим.

—   Стой, братцы! Вы хоть и спешите, но безнадежно отста­ли от жизни. — И сделав паузу, с жаром выпалил: — Сегодня я со всей ремонтной бригадой слушал по танковой рации передачу из Москвы о военном параде на Красной площади!

    Самохин остановился ошеломленный.

—   Выходит, Москва, как обычно, отмечает Октябрь. И кремлевские куранты звучат сегодня наперекор гитлеровской брехне! Правильно, Петро?

—   Теперь правильно, — улыбнулся. Троян. — Я тоже прослу­шал всю передачу. Сталин говорил о нашей силе, способной уничтожить эти полчища грабителей. Весь мир услыхал, что Москва жива, что Красная Армия сильна, что фашистам все равно будет Крышка!

—   Кажется, надвигаются важные события, — значительно произнес лейтенант Кирьяков. И погрозил кулаком на запад: — Я те дам!..

    Они приблизились к заснеженным холмам с пучками соломы на вершинах. Лейтенант Кирьяков замедлил шаг.

—   Да тут одни овощехранилища. Не в каждом из них, однако, спрятаны овощи. — И Самохин свернул к крайнему овощехранилищу, над которым вместо вентиляционных возвышались жестяные трубы, и вился дымок.

    У входа шевельнулась плащ-палатка, блеснула каска часового.

—   Ничего не скажешь, умело приспособлено. Со стороны не догадаешься, — заметил Кирьяков.

    Брезентовый полог распахнулся. Из землянки вышел худощавый лысеющий красноармеец в длинной новой гимнастерке, подпо­ясанный комсоставским ремнем. Шагнул навстречу танкистам.

—   Здравствуйте! Вновь принятые? Прошу заходить.

    Гостеприимный работник политотдела, напоминавший Трояну школьного библиотекаря-педанта, остановился в дверях и начал пропускать в землянку людей по одному, как детей в читальный зал с ограниченным количеством мест. Каждого входившего встречал приветливым взглядом.

    В длинном помещении виднелось несколько столиков, освещенных маленькими ярко-белыми аккумуляторными лампочками. Вдоль стен стояли ящики. Лейтенант поискал глазами начальство, но никого не было.

—   Присаживайтесь, товарищи, кто, где может. Давайте знакомиться. Я — инструктор политического отдела танковой бригады Фатеев Сергей Васильевич. Документы готовы. Сейчас каждый из вас внимательно проверит все записи и распишется. Начальник политотдела скоро придет.

    Фатеев определил каждому место за столиком, вручил бумаги. А сам то поправлял бумажные абажурчики над лампочками, то переставлял чернильницы, ручки, промокательницы…

—   Видать, порядочный педант…- шепнул Самохин.

—   Свое дело знает отлично и только, — ответил Кирьяков.

Фатеев подошел к ним.

—   Какие-либо затруднения?..

—   Никаких. Все записи точны, — с преувеличенной четкос­тью доложил Самохин.

    В землянку незаметно и тихо вошел коренастый полковой комиссар, с приятным открытым лицом.

—   Троян Петр Михайлович, — позвал он негромко.

    Разведчик подошел к столу. Начальник политотдела полис­тал бумаги, затем поднял глаза.

—   Вам известно, какие зверства над коммунистами совер­шают гитлеровцы? Вы ко всему готовы?

—   Да.

—   В политотделе вас знают. Ваш экипаж действовал непло­хо, особенно в последние дни. Ждем новых сведений о противни­ке. Теперь в вашем бюро комсомола два молодых коммуниста. Значит, вместе с Гридиным будете воспитывать бойцов; особое внимание обратите на новичков. Это важная и ответственная ра­бота.

    Затем полковой комиссар обратился к лейтенанту Кирьякову:

—   На поле боя вы нередко без особой нужды высовываетесь из танка для изучения обстановки, — говорил начальник политотдела с такой уверенностью, словно сам находился во время боя в Т-34. Пренебрегаете смотровыми приборами в башне. Между тем за вашими плечами — знания, опыт. Теперь вы — коммунист и обязаны личным примером показывать подчиненным, где риск до­пустим, а где он ничем не оправдан.

    Под конец полковой комиссар обратился ко всем присутствующим:

—   Товарищи! Вы связываете свою судьбу с партией, когда для защиты Волховстроя и спасения Ленинграда на карту постав­лено все. Выбивайте из рук врага технику, уничтожайте его! Будьте всегда и во всем образцом для: других. У нас, коммунис­тов, есть только одно, и самое важное преимущество перед бес­партийными — в бою быть первыми.

    Вручая воинам, партбилеты полковой комиссар поздравлял и напутствовал вновь принятых.

—   Не давайте агрессору покоя ни дня, ни часа. Надо измотать его и истребить в лесах и болотах. Этим вы приблизите святой час победы. Даю вам первое партийное поручение: по­нять и прочувствовать смысл речи товарища Сталина на Октя­брьском параде и разъяснить ее беспартийным. В сегодняшнем же бою личным примером ответить на призыв Верховного Главнокомандующего.

    Сквозь отверстия в потолке землянки сверкнуло так, буд­то снаружи, где-то рядом начали вспыхивать ослепительные мол­нии. Брезент в дверях рвануло вверх, и внутрь хлынули мощные волны зимнего холодного воздуха. Подбитые к потолку плащ-па­латки, газеты, фанера, жесть звучно зашуршали. На стол с бу­магами, канцелярскими принадлежностями посыпался песок, ком­ки земли, Фатеев кинулся к своему хозяйству, прикрывая его грудью.

    Воздух сотрясали ритмические, оглушительные удары. Эхо, перекатываясь в обе стороны Волхова, превращало звуки выстрелов из орудий в сплошной яростный гул.

—   Успели мы вовремя, — не скрывая волнения, сказал пол­ковой комиссар. — Наша канонада извещает, что и на волховской земле враг будет разгромлен. Пусть эта артиллерийская музыка сопровождает вас в бой за нашу Советскую Родину!

 

                           ГЛАВА 16

 

    Через линию фронта прорвались вражеские танки с пехотой…

    С этим тревожным известием разведчики прибыли на НП танковой бригады в полночь с 7 на 8 ноября.

—   Да, Владимир Лукич, твое предположение, только что вы­сказанное соседу, подтверждается, — заметил полковой комиссар Кузнецов.

    Комбриг достал из полевой сумки топографическую карту, развернул ее на столе, осветил лампочкой-переноской.

    Гридин и Троян с волнением следили за острием цветного карандаша, который двигался по лесному проселку от деревни Жубкино к ромбовидной поляне. Возле мостика через ручей Жубка, где дорога разветвлялась, карандаш остановился. Комиссар во­просительно посмотрел на комбрига: а дальше?

—   Дальше, как говорится, нам ехать некуда, — после короткого раздумья глухо пробасил полковник Беркутов. — Враг с раз­вилки дорог может направиться по левому ответвлению проселка на Ульяшево, далее берегом Волхова — на Волховстрой; по пра­вому — на Славково, Лынну, Веретье с целью перерезать где-то в районе Вячково железнодорожную линию Волховстрой-Тихвин. В этом случае наши войска на Волхове и под Синявином лишились бы последней линии связи со страной.

—   Второе блокадное кольцо? — Кузнецов в упор посмотрел на комбрига. — Нет!.. Надо всеми силами ударить по вражеским машинам! — Он завернул манжетку гимнастерки, увидел, что стрел­ки на часах миновали цифру 12, вышел из-за стола и начал оде­ваться.

    Беркутов прикрыл на секунду покрасневшие от недосыпания глаза, затем поднялся, приказал вызвать к нему командира танка лейтенанта Кирьякова и отправить к месту прорыва связистов. Потом обратился к Гридину:

—   Кто из разведчиков хорошо знает местность в районе Жубкино-Панево?

—  Троян и я.

—   Жаль, что ваш броневичок вышел из строя. Что вы успе­ли обойти пешком?

—   Мы прощупали все извилины вклинения противника. Троян даже чуть не угодил под гусеницы фашистского танка. Я едва успел вытащить его из-под ветхого мостика в Братовище.

—   Зачем ты туда полез? — обернувшись к Трояну, спросил полковник.

—   Из-под моста определял марки вражеских машин, — и разведчик доложил комбригу, что ему удалось выяснить.

—   Ладно. Раз в машинах толк понимаешь, оставайся здесь. А вы, товарищ Гридин, проведете бригадное сводное подразделение к перекрестку дорог, что на краю жубкинской поляны. Там доложите обо всем моему заместителю… Скажете ему, что на вас, Аглушевича и Смирнова возлагаю задачу поддерживать связь меж­ду подразделениями…

    Троян посмотрел на шагнувшего вперед Смирнова. Сибиряк, спортсмен, этот разведчик всем своим видом внушал уверенность. Да, с таким бойцом Косте Гридину надежно будет идти рядом. По­лушубок, наверное, самого большого размера, с трудом сходился на его высокой груди, и, казалось, в плечах вот-вот треснет по швам. А лицо юношеское, с совсем уж мальчишеской белозубой улыбкой.

    Быть может, если он, Троян, останется в живых, то когда — нибудь напишет книгу, и героем ее будет вот такой же сибиряк — богатырь, добрый и надежный товарищ.

—   Разъясните комсомольцам, всем бойцам, — сказал Кузнецов, важность задания командования. Ознакомьте также всех в сводном подразделении, с кем предстоит взаимодействовать, «секреты» бо­евых успехов мотострелков и разведчиков. О них Троян написал хорошую статью. Вот здесь она, на первой странице. Распространите… — Комиссар протянул Гридину пачку армейских газет. — Фа­шист попытается испортить нам праздник. Но мы отметим юбилей Октября срывом вражеских замыслов.

    Приближалось утро. Таяла белесая мгла. Возле стройной, с опущенными ветвями ели, озираясь по сторонам, показался Аглушевич в белом маскхалате, с автоматом на груди и… с большим березовым веником в руках. Он внимательно посмотрел в направ­лении хорошо наезженной дороги, жестом подал кому-то знак: «все в порядке” и принялся энергично заметать широкие следы гусениц.

    Две колеи увели его в заросли, где он поднял вдавленные в снег березки.

—   Хватит наводить марафет, Аглушевич, — послышался невдалеке шутливый басок Смирнова.

    Аглушевич на обратном пути наломал лапника, выстелил им дно ячейки, устроился поудобнее. Но потом несколько раз высовывал голову из-за снежного бруствера, глядя в сторону следов, укрытых сумрачным лесом.

    Наступил рассвет. Смирнов, высунувшись из своего укрытия, старался на глаз определить расстояние до ориентиров, еще раз проверить, не заметно ли что-либо со стороны. Ни одна пташка не должна знать, что там, в конце едва заметной гусеничной колеи, — вся бронетанковая мощь бригады. Полковник Беркутов поставил на карту последний резерв.

—   Внимание! — негромко произнес Гридин, выглянув из-за густого кустарника. — Начинается.

    Над нарядными березами и соснами, растянувшимися вдоль дороги на Жубкино, заструились сизые дымки. Слабым дунове­нием ветра донесло приглушенный гул моторов. С высокого де­рева посыпался снег — словно кто-то вытряхнул на них мешок из-под мела.

    Аглушевич ощутил, как содрогнулась мерзлая почва. Привстал и увидел среди мелколесья десятки красноармейцев. Они разбрелись на обширной местности, словно охотники в день от­крытия сезона. Из замаскированных окопов, левее разведчиков, слышались возгласы:

—   Куда их понесло? Зачем прут на рожон?

—   Так ведь наступают на деревню Панево. И не подозревают угрозы слева, со стороны тех моторов, что начали прокашливаться?

—   Наоборот. Дразнят их. Вызывают на себя…

—   Неужели?!. И, правда! Смотрите, мотострелков поддержива­ет какая-то машина. Тю, сглазил. Почему-то остановилась.

—   Так надо, — оживленно заметил Гридин. — Клюют… Вра­ги клюют на приманку.

    Многие высовывались из укрытий, пытаясь рассмотреть происходившее.

    Тем временем жубкинская дорога оживлялась. На фоне чистого снега зачернели выхлопные дымы. Из-за березовых стволов показались танки. Вражеские машины разворачивались на девя­носто градусов, в сторону атакующих красноармейцев.

    Воздух вздрогнул от первых выстрелов. Снежные фонтаны вырастали на обширном Правобережье. Мотострелки рассредоточива­лись все шире, и, ускоряя движение, перешли на бег. Среди них вразброс метались торопливые взрывы. Скрытый за грядой берез проселок ощетинился сплошным огнем. А с выступа дальнего леса рассыпались, как горох, темные фигурки солдат противника. Утопая в снегу, падая, гитлеровцы бежали наперерез советским бойцам.

    Теперь уже многие поняли, на какой риск отважились мотострелки, чтобы заставить противника обнаружить свои силы.

    Разведчик Смирнов спрыгнул с сосны и крикнул Гридину:

—   Пора бежать, иначе опоздаем.

—   Без суматохи. — Действуем согласно приказу: Аглушевич — к мотострелкам, мы со Смирновым махнем к танкистам, Терновому наблюдать за поведением противника… — Гридин указал ориентиры.

    Разведчики-связные скрылись.

    Упомянутая танковая мощь — один, не полностью исправный тяжелый танк КВ — разместилась под березой, нацелив орудие вдоль дороги на Жубкино. Экипаж под командованием лейтенанта Кирьякова ночью был спешно сформирован из пяти танкистов, ранее воевавших на средних и легких танках.

    Утром Кирьяков успел побывать на сиденьях механика-водителя, его помощника, радиста, командира танковой пушки, пока­зывая, разъясняя каждому варианты действий в предстоящем бою. Он учил свой сводный экипаж, как следует бороться за сохранность машины.

—   Ты хорошо усвоил все, что я говорил о ее капризах? — обратился командир танка к механику-водителю Моторному.

—   Сам все осмотрел и прощупал. У машины нет недостатков.

    Кирьяков ухмыльнулся — знал, что означало для настояще­го танкиста сесть за рычаги управления КВ.

—   Не забывай требования комбрига Беркутова. Без моего разрешения люк не открывать. Двигатель не перегружать. Помни, что он свое отработал. Сегодня ни ты по молодости, ни двигатель по старости не должны подкачать, я те дам…

—   Есть, товарищ лейтенант!

    Разговор прервали близкие выстрелы из пушек.

    К танку подбежал Гридин и доложил:

—   Противник полностью себя обнаружил. Бьет по мотострелкам.

—   Все. Данные подтвердились, — тоном, не допускающим сомнений, произнес Кирьяков. — Выходит, дела развертываются имен­но так, как предвидел комбриг. Сейчас двинем, я те дам!..

    Ему припомнились слова комиссара бригады Кузнецова: «Ваш танк, равного которому нет у противника, представляет собой танковую бригаду, и необычную… Прежде всего, вы — коммунист. Это уд­ваивает ваши силы. Сегодняшний Октябрьский праздник умножает боеспособность экипажа еще вдвое. Далее, внезапность создает тройное, если не большее превосходство над врагом. Следовате­льно, ваши преимущества перед гитлеровцами бесспорны. Они по­зволят бригаде задержать продвижение гитлеровцев на Волховстрой».

    «Танковая бригада” в составе пяти танкистов за рычагами и рукоятками управления отслужившего свой срок и покалеченного в боях КВ, приготовилась выполнить свой долг.

    Стальные люки со звоном захлопнулись. Моторный выжал сцепление, включил первую передачу, и машина плавно тронулась с места. Маскировочные ветки, припорошенные снегом, раздвинулись, обнажая ствол танкового орудия. Под гусеницами хрустнул валеж­ник, мелкий сосняк. КВ вышел из засады на развилку дорог. Мо­торный переключил на вторую скорость. Выкрашенный в белую краску танк незаметно подкрадывался к вражеской колонне, отражав­шей атаку мотострелков.

—   Переходи на третью, — скомандовал Кирьяков, прильнув к перископу.

    Сквозь негустую сеть начавшегося снегопада он увидел пятнистые борта машин, контуры башен, пушек. Они дергались, мигая снопиками огней в сторону Волхова.

    В почерневшем осиннике Кирьяков увидел легкий танк. Далее, у березок — помощнее. А еще дальше возвышалась остроуголь­ная неуклюжая махина незнакомой конструкции. Три ствола… Лей­тенант Кирьяков решил начать с нее, и предупредил механика-во­дителя. Тот сбросил газ, нажал на тормоз. Командир орудия Самохин получил указание уничтожить машину бронебойным снарядом.

     Как только улеглось колебание танковой пушки, в наушниках шлемофонов прозвучало:

—   Выстрел!

    Щелкнул электроспуск. Одновременно с откатом орудия дернулась башня, зазвенела гильза. Танкистов ударило воздушной волной. В носу, в глазах защекотало от порохового дыма. Коман­дир танка увидел на лобовой броне цели короткую вспышку искр. Снаряд основательно тряхнул вражескую махину. Толстый, слов­но укороченный, ствол дернулся вправо, вниз и беспомощно замер.

—   Жми на сближение, — прозвучал приказ в наушниках механика-водителя.

—   Товарищ лейтенант, слева, из-за кустов выползает многоколесное чудовище, кажись, французский трофей, — доложил радист-пулеметчик Троян.

—   Вижу. Моторный, тормоз! — И, не дожидаясь, когда уля­жется колебание пушки, Кирьяков добавил: — Самохин, в борт!..

    Командир орудия скользнул прицельными нитями по блестящим, отполированным гусеницам громоздкой машины. Она маскиро­вала свой уязвимый борт за низкорослыми елочками, а пушка скач­ками поворачивалась к КВ, пытаясь заглянуть своим мрачным глазом в стекло танкового прицела.

    Скрежет тормозов потонул в грохоте выстрелов. Через мгновение башня отозвалась глухим звоном — враг ответил. Когда рас­сеялся дым, танкисты увидели, что фашистская машина продолжает как ни в чем не бывало свой маневр.

—   Мимо, — прошуршало в наушниках шлемофонов.

—   «Долбанул по нашей башне как следует. Молодцы уральцы, спасибо им за стомиллиметровую броню», — мелькнуло в сознании Кирьякова.

    И тут же грохнул выстрел. В клубах дыма свалилась набок башня вражеского танка и скатилась в снег.

—   И этому дадим прикурить, — сквозь зубы бормотал Самохин, целясь в паукообразный черный знак.

    Снаряд угодил в приплюснутую башню. Фашистский знак исчез. Броня раскололась, и ее разлетевшиеся куски так ударили по со­седу, что тот поспешно стал пятиться: в кусты.

    Гитлеровцы прекратили стрельбу по пехоте, которая отвлекла их умелым маневром, и повернули против орудия белого лесно­го призрака. Черные жерла более десятка вражеских пушек беспре­рывно выбрасывали сгустки огня.

    Экипаж КВ сражался в удушливой стальной коробке при закрытых люках. Пушки и пулеметы не умолкали ни на минуту. Млад­ший механик-водитель из курсового пулемета бил по фашистским солдатам, которые копошились у поврежденной машины.

—   Так их!.. Не зевать, я те дам!.. Диски… Петро, подай с днища снаряд… —  задыхаясь от пороховых газов, кричал лейтенант Кирьяков.

—   Есть! Слева… Переползает кювет… Пятнистый… —  выкрикивал в ответ Троян. — Норовит в наш бок…

—   Не успеет, гад… — сквозь зубы процедил Самохин и точ­ным выстрелом достал пегого. Тот загорелся, уткнувшись носовой частью в кювет.

    На высокой вражеской машине поднялись две прямоугольные крышки люков. В просвете между ними показалась голова фашиста. Сверкнули очки. Их обладатель осторожно сполз на жалюзи своей машины и кубарем скатился в снег. Следом вывалилось из башни еще три гитлеровца.

    Кирьяков удовлетворенно хмыкнул. Мембраны внутреннего переговорного устройства вибрировали:

—   Еще один экипаж покинул машину!

—   Фашисты в панике. Погрозить бы им кулаком из башни, —

разохотился Самохин.

—   Отставить болтовню! — приказал Кирьяков. — Самохин, режь из ДТ!.. Моторный, не насилуй танк. Левая гусеница вяз­нет. Задний ход и чуть влево! Ударим по центру.

    КВ мощно фыркнул выхлопными трубами, попятился, выбрался на целину и грозно понес свое 46-тонное стальное тело на врага.

    Гитлеровский средний танк лихорадочно задергался в кана­ве возле горевшей машины, заглох и тут же получил снаряд в бензобак, вспыхнул ярким пламенем. В небо поднялся огромный дымно-красный шар.

—   Правее, правее!..  А то сами вспыхнем! — крикнул Моторному лейтенант Кирьяков.

—   Из Жубкино выползает подкрепление, — доложил Самохин.

—   Осколочный!.. Почему замолчал ДТ? Троян, снаряды, диски!.. Стоп, механик!.. Они пытаются вернуться к брошенным ма­шинам. С места ударить по экипажам… Не допустить их к люкам!..

    Накал боя достиг высшего предела. Но инициативу крепко держал в своих руках лейтенант Кирьяков. Он один командовал на поле боя.

Из Панево и Жубкино показались новые группы врагов.

—   Торопится подкрепление! — слезая с березы, прокричал Аглушевич.

    С этим сообщением разведчики побежали — к тяжелому танку, к командирам мотострелковой и сводной рот.

    Горстка мотострелков — только название что рота — давно залегла. И вот неожиданно подала голос. Из разбросанных по по­ляне кустиков во фланг вражеской пехоты ударил отсекающий огонь. С правого фланга били писаря, хозяйственники, связисты.

    Однако гитлеровцы приходили в себя. Над головами зачас­тил свист пуль, вой мин. Вокруг КВ снаряды дальнобойной фашистской артиллерии с оглушительным грохотом выворачивали из-под снега огромные глыбы черной земли.

    Обстановка обострилась. И Кирьяков подумал: «Чтобы сохранить «танковую бригаду», самое разумное — вырваться. Но это уже невозможно».

    Два с половиной часа стонала и клубилась земля. Происходило небывалое. КВ и горстка стрелков на какое-то время пара­лизовали действия фашистского пехотного батальона, усиленного четырнадцатью танками различных марок.

    В это время там, где атаковали мотострелки, завихрился снег. Вдоль волховского берега двигалось в сторону Панево белое облако с устремленной из него вперед танковой башней и пушкой. Гитлеровцы сразу же перенесли огонь орудий в сторону новой угрозы с фланга.

—   Нам подмога! — радостно выкрикнул Троян.

    Кирьяков, выключив рацию, только кивнул. В ушах звучал голос комбрига: «Теперь ты близок к победе. Тебе помогают Чапурин с Мотыльковым.» Полковник умолчал о том, что атака полуэкипажа тридцатьчетверки рассчитана больше на психологический эффект: не полностью отремонтированный Т-34 мог двигаться только по прямой, без стрельбы. И все же этот отвлекающий ма­невр помог экипажу Кирьякова.

    В вечерних сумерках враг отка­зался от попыток прорваться к своим брошенным и подбитым машинам.

    КВ с покореженными и продырявленными подкрылками, воткнутыми в броню, как иглы ежа, вражескими снарядами, с ободран­ной краской, на малой скорости, урча перегретым мотором, воз­вращался на исходную.

    Показалась знакомая развилка дорог. Разведчики бежали впереди, выбирая для танка наиболее легкую, твердую почву.

    Но КВ не дотянул. В двигателе что-то застучало, корпус дернулся — будто отказало сердце стального богатыря, и гусеницы с замирающим скрежетом остановились.

    Открылись люки, и на землю медленно спустились танкисты. Усталые, закопченные. Черными, негнущимися пальцами они хвата­ли пушистый снег и жадно припадали к нему воспаленными губами.

    К танкистам подошел инженер-майор из технической части бригады.

—   Поздравляю с победой! — взволнованно произнес он и, оглядев машину, негромко добавил: — Сейчас же ремонтируйтесь. К утру — полная боевая готовность. Завтра враг наверняка попы­тается взять реванш.

    Кирьяков прикурил кем-то протянутую папироску и, глубоко затянувшись, задумчиво произнес:

—   Да… Хороша машина. Эх, дали бы нам новый двигатель, завтра показали бы гадам, где раки зимуют.

—   А мы и в старое сердце машины вдохнем жизнь, — ответил инженер-майор и полез на жалюзи танка.

    Вокруг него сгрудился экипаж. Стали снимать деформированную, заклиненную осколками надмоторную броню.

    Разведчики уточняли на местности новое расположение стрел­ковых ячеек своих подразделений, когда сквозь беспрерывную стре­льбу услыхали рокот какого-то странного мотора, который, приближаясь, то затихал, то снова нарастал.

    Инженер-майор дал знак всем оставаться на местах, а сам, спрыгнув с КВ, двинулся навстречу загадочному шуму. Мотострел­ки потянулись со связками гранат в придорожные окопы.

    Прошло десять тягостных минут.

—   Тревога ложная, — наконец, крикнул из темноты инженер- майор, пояснив: — Это идет мой трактор, — и, обращаясь к Гридину, сказал: — Так и быть, разведчики, подарю вам самую лучшую тро­фейную машину, если проводите меня с трактором к вражеским тан­кам.

—   Докладываю вам, товарищ майор, что пока вы определяли состояние танкового двигателя, я переговорил со штабом, — ска­зал Гридин. — И нам приказано вместе с вами эвакуировать за ночь всю трофейную транспортабельную технику.

—   Отлично! Так бы сразу. — Майор повернулся к дороге.- Вот и трактор. Водитель, следуйте за мной.

—   Чапурин завел и ЧТЗ, ползет сзади с едой-питьем для танкистов КВ, — доложил тракторист.

—   В таком случае живем. Танковая бригада становится тракторо-танковой, — пошутил инженер-майор. — А ваш Чапурин — волшеб­ник: за ночь оживил безнадежную тридцатьчетверку и два продыряв­ленных осколками трактора.

    У развилки дорог стали рваться мины, вспыхивали ракеты. Это враг реагировал на гул тракторов.

    Машины остановились в укрытии, на обочине. Затихли моторы. Майор и трое разведчиков, пригибаясь, побежали к полю боя, чтобы найти надежные подходы для тягачей и установить, что из тро­фейной техники представляет ценность, ради чего стоит рисковать разъезжая на грохочущем тракторе.

    На заснеженной поляне темнели силуэты беспорядочно разбросанных мертвых машин. Многие отсвечивали развороченным, исковерканным металлом.

—   Ну, братцы, такого танкового кладбища я еще не видывал! воскликнул инженер-майор, обращаясь к разведчикам.

    На пути к первому трофею пришлось залечь — они переждали минометный налет. Майор, опасаясь засады, вытащил из сумки гранату и, по-пластунски пробравшись вперед, залег воз­ле гусеницы. В черной лобовой броне зияло круглое отверстие с наплавленными краями. Майор откинул крышку люка, залез в маши­ну. На месте механика-водителя лежал труп гитлеровца.

—   Метко Самохин ударил. Одним выстрелом продырявил и лобовую броню, и грудь фашиста, — заметил инженер-майор, с трудом выбрасывая наружу окоченевшего мертвеца. — Ребята, не ше­велись. Заметьте, откуда появятся вспышки выстрелов.

    Труп от своей тяжести сползал по наклонной лобовой бро­не. Падая на снег, он будто ожил, подпрыгнул. И пули вырвали из него клочья.

    Гридин засек вражеского пулеметчика у поваленной сосны. Доложил майору.

—   Хорошо. Отправляйтесь за трактором. Но предварительно возьмите левее и уничтожьте пулеметчика, — приказал майор — считайте, что имеете исправный танк. Снаряд вышел через днище. Управление и мотор целы.

    Вскоре к трофейной машине прибыло отделение бойцов и наспех отремонтированный танк с буксирным тросом. Работа пошла быстрее. От машины к машине переползали инженер-майор и раз­ведчики. Под визг осколков и пуль, которые поминутно пролета­ли в морозном воздухе, со звоном рикошетировали от брони, они отбирали из трофеев все, что могло пригодиться.

    В эту ночь один танк и два тягача эвакуировали с поля боя пять трофейных машин. В лесу их встретили резервные эки­пажи. Тут же перекрашивали и осваивали технику, готовясь к ут­ру двинуться в бой. Оставшиеся пять фашистских танков угрюмо темнели в снежной белизне на обочине проселка грудой мертвого металла.

    Близился рассвет. Бойцы работали все напряженнее. Приказ комбрига — освоить трофейную технику и отремонтировать свою — должен был быть выполнен, во что бы то ни стало.

—   С таким заданием и ремзавод бы не справился, — бубнил про себя ремонтник с забинтованными пальцами. — Мне еще зап­части требуются.

—   Скажи, какие? — тут же отозвался Гридин. — Все достанем.

    Ремонтник принялся перечислять. Гридин, получив добро командования, вновь отправился с группой бойцов на поле боя подбирать необходимое военное имущество.

    Некоторые расторопные ремонтники уже тащили из ближайших окопов, недавно отбитых у противника, не только нужные детали, но и требовавшее небольшого ремонта оружие.

    Троян, поставив в избе на железную печку разогревать кашу для экипажа, наклонился над столом и на листке бумаги написал: «Праздничное настроение”. Первый абзац начал со слов: «Великая цель рождает великую энергию…« Услыхав яростную пальбу из автоматов и возглас Гридина: «Просочились!..» опрометью кинулся на улицу.

 

 

 

                          ГЛАВА 17

 

    Берега Волхова полыхали огнями, а над ГЭС сгущался мрак.

    На фоне лесного пейзажа едва заметно проступают очерта­ния деревенских строений. В центре — добротная рубленая изба, в которой разместился командный пункт танковой бригады.

    Перед резным крыльцом неторопливо выхаживал Троян, назначенный сегодня часовым. Время от времени он останавливался, прислушиваясь. В морозном воздухе отчетливо слышался треск ав­томатов и пулеметов, раздававшийся неподалеку. А на Волхове то ли рвались снаряды, то ли лопался лед. Из ближайшего пали­садника доносился треск сучьев, пронзительный визг калитки и скрип чьих-то шагов.

    Из домика командира танковой бригады прорывались краткие, рубленые слова приказов, распоряжений, пространные разъяснения, шутки вперемежку с солеными словечками. Дребезжал телефон.

    Ухо разведчика улавливало обрывки фраз:

—   Как долбанул ему под дых, и башенка набок…

—   С трех выстрелов — два танка с крестами.

Из приземистого выскочило двое. Троян их одной очередью…

—   Туда им дорога, мать… бы их не родила, — одобрительно гудел бас. — Чапурин, почему нос повесил?

—   Нам бы, товарищ полковник, двигатель заменить. На второй скорости не тянет.

—   В твоих руках? В золотых? Не верю. Но если так, я заставлю. — Полковник сделал ударение на «я».

Механик-водитель с таким удовлетворением крякнул, будто получил новенький мотор. Возбужденно загудели его товарищи. Они после 9 ноября чуть ли не стали верить в чудеса. Шутка ли, во­лею полковника Беркутова к концу, казалось бы самого страшного за всю войну дня, бригада и отстояла свой рубеж обороны и усилила свою боеспособность. Девять танков!.. Ремонтники и экипажи восстановили девять танков! И это происходило всего в одиннадцати километрах от Волховской ГЭС!..

    Зазвонил телефон.

—   Да. Слушаю… Ни в коем случае. Без меня — ни шагу!

    Через минуту вновь задребезжал звонок.

—   И вы с тем же. Стекла посыпались?.. К счастью. Это его предсмертные конвульсии. Из каких данных? А, сами чувствуете? В таком разе я вмешаюсь. Держитесь до моего прихода.

—   Товарищ полковник, разрешите снести аккумулятор в танк?

—   И вы, товарищ Чапурин, порете горячку? Сидите, успеется.

    К избе комбрига подошла тридцатьчетверка. Остановилась

впритирку к боковой стене. На землю спрыгнул полковой комиссар Кузнецов.

—   Вам достается, — с участием обратился он к Трояну. — Днем в машине, а ночью на посту. — Оглянулся и тихо добавил:

—   Вас сейчас сменят. Зайдите к разведчикам и предупредите, что готовность к выступлению — через тридцать минут.

    Кузнецов поднялся на крыльцо. Озабоченно посмотрел на месяц, вынырнувший из облаков, на вспышки огней, выхватывающие из мрака остроконечные вершины елей. Постучав каблуками, он кашлянул и скрылся в избе. Громкий говор стих. Судя по при­глушенному гудению баса полковника и другим неясным отрывочным голосам, беседа продолжалась.

    Троян как-то слышал разговор о том, что командир и комиссар удачно дополняют друг друга. И припомнил случай, ког­да полковник гневно распекал в землянке штабных работников:

—   «Развели здесь свинарник, дым коромыслом, окурков — шагнуть некуда, ругаетесь, как сапожники. Зайдет к вам комиссар Кузнецов, куда глаза денете? Немедленно ликвидировать это бескуль­турье».

    Мысли Трояна нарушили скрип дверей и голоса:

—   «Не спеши, осторожно!» «А ты поднимай повыше…» На крыльце показались сгорбленные силуэты Чапурина и Самохина. Бойцы выносили тяжелый танковый аккумулятор.

    У бани залаяли чужие автоматы, на опушке леса захрипел пулемет. Серую мглу прочертили огненные линии с двух направле­ний, перекрещиваясь над КП.

    Разведчики выскочили на улицу, разделились на две груп­пы. Их белые халаты растворились в полутьме.

    Из-за близкого воя пуль Троян не мог устоять на месте — невольно пригибался.

    Полковник Беркутов, выйдя на крыльцо, отдавал распоряжения:

—   Аглушевич, временно назначаю тебя минером. В помощники возьми Тернового. Загрузите мотоцикл… Мины присыпать свежим снежком. Трояну на четырех трофейных танках восстановить крес­ты с добавлением внизу треугольника. Сообщить соседям…

    Вдруг полковник как-то странно дернул головой. Потом осторожно погладил рукой за ухом, взглянул на окровавленные паль­цы.

—   Ты ранен, Владимир Лукич? — обеспокоенно кинулся Куз­нецов к комбригу.

—   Тш-ш-ш, Александр Логинович, — предостерегающе зашеп­тал Беркутов. — Какая-то шальная дура… Пустяк. — И как ни в чем не бывало бросил через плечо в избу: — Довольно зво­нить! Скажи, что это требование командующего. Я лично взялся. Сматывай связь…

    Невысокий ростом Кузнецов все же увлек за собой с крыльца здоровяка Беркутова. И вовремя. На папаху полковника уже посыпались обломки раздробленных пулями резных украшений.

    Обращаясь к Трояну, комбриг приказал:

—   Поступаете в распоряжение Гридина, — и вместе с комиссаром направился к тридцатьчетверке.

    «Ну и выдержка у Кузнецова! — думал Троян, покидая КП. — А Беркутов?.. Вчера такой нагоняй давал интенданту за несвоевременную выдачу танкистам теплых портянок, что стекла в избе звенели, а сегодня на почти окруженном КП спокойно, по-делово­му, организует оборону… И наш Кирьяков им под стать”.

    Троян после выполнения задания комбрига нашел бронеавтомобиль в засаде на берегу Волхова.

    Моторный, откинув сидение, наводил порядок в машине. Через открытый люк башни лунный свет просачивался внутрь, сереб­рил стреляные гильзы, гранаты, ствол автомата, диски, консерв­ные банки.

    Обычная будничная картина подействовала как-то успокаивающе.

—   А-а, Петро!.. Мы опять вместе, — обрадовался Гридин, стоя у большого валуна, из-за которого он вел наблюдение за левобережьем. — Как видишь, мы здесь одни обозначаем передний край. Выискиваем цели… Приходится одному заряжать, стрелять… Обстреливаю противоположный берег то из-за штабеля бревен, то из-за кустарника… — Он показал свои позиции вдоль хорошо на­катанной колеи.

—   И там, в нашем тылу стреляют. Слышите? — кивнул Троян на восток. — Просочились небольшие группки. Основной бой идет в районе торфоразработок.

—   Ничего себе! Мы что отрезаны? — выглянул из машины оза­боченный и замасленный Моторный.

—   Не волнуйся, — успокаивал Троян. — Противник лезет в огневой мешок, а не мы. — И повернулся к Гридину: — Костя, ты не жалеешь, что отказался от трофейного танка?

—   Нет. В машине было мало боеприпасов. Тут своими патро­нами иногда пехота выручает и то приходится экономить. И по правде сказать, меня мутит от чужого духа… В 24.00 эта позиция переходит соседу, а мы свернем направо вон за той роскошной березой и будем патрулировать между рекой и торфоразработками до девяти ноль-ноль.

    Северный ветер, перекатывая орудийный грохот, с воем проносился над руслом широкой, скованной льдом реки. Надвигавшие­ся с севера снеговые тучи, окрашенные пожарными сполохами, на­поминали страшные темно-красные глыбы, словно излучавшие жар.

    С треском рухнуло горевшее на левобережье высокое деревянное здание. Взметнулись в небо мириады искр, которые рассе­кая тьму, устремилась к восточному берегу, впиваясь в нетро­нутый снег.

    Там, где исчезали искры в прибрежной снежной белизне, показалась цепочка людей в белых халатах.

—   Сосед сменяет нас, — сказал Гридин. Он вышел навстречу пехотинцев. Переговорив со старшим отряда, вернулся.

—   Поехали! — услыхал Моторный команду и нажал на стартер.

    Машина тронулась. Заскрипели рессоры на бугристой, лесной дороге. Разведчики оглядывались. Волхов медленно скрывался за деревьями, ветви которых были усеяны блестками мохнатого инея. От пожарищ мох алел и казался колючим. Мороз подирал по коже.

    Разведчики часто останавливались, чтобы осмотреть следы на снегу. Когда машина миновала широкую поляну, позади, на Вол­хове, в небо взметнулся огромный столб дыма, который вдруг взорвался новым огненным вихрем.

                            ГЛАВА 18

    Под утро в блиндаже похолодало. Командарм посмотрел на ча­сы. Поднялся из-за стола и, накинув на плечи шинель, стал про­хаживаться по скрипучему настилу. Затем снял телефонную труб­ку и отдал распоряжение.

    Ординарец разжег огонь в железной печурке. Освещения в блиндаже прибавилось. В красноватых отблесках пламени на стенах затрепетали тени.

    Генерал вынул из кармана платок, протер воспаленные гла­за и посмотрел в окошко под потолком. Этот хмурый декабрьс­кий день ничем не отличался от предыдущего. Летит время, ле­тит. А отбросить врага до сих пор не удалось.

    Еще 8 сентября гитлеровцы, перерезав все сухопутные дороги, соединявшие Ленинград со страной, вышли к Ладожскому озе­ру. Через два месяца, 8 ноября они захватили Тихвин — была по­теряна последняя железнодорожная линия, но которой советские войска на Волхове снабжались боеприпасами и продовольствием.

А на маленьком участке фронта в тот же день, 8 ноября, экипаж Кирьякова выиграл единоборство с четырнадцатью фашистскими тан­ками на подступах к Волховской ГЭС. Еще через месяц наши вой­ска заняли исходные позиции для штурма Тихвина и на второй день освободили его…

    Должен же наступить перелом в этой жестокой схватке с вра­гом. Ленинград задыхается в блокаде. Здесь, у ворот Волховской ГЭС, надо, во что бы то ни стало разгромить врага. Но какими си­лами?… Единственный выход — маневр.

    Собрав командиров, командарм разъяснил им обстановку. После неудавшихся попыток захватить Волховстрой атаками в лоб враг вышел лесными тропами к железнодорожной линии Волхов­строй — Тихвин, перерезал ее и укрепился в придорожной деревне Вячково… И поставил задачу: ускорить переброску мотострелко­вого батальона, выбить противника из Вячково, оседлать участок на железнодорожной линии Волховстрой — Тихвин и закрепиться на достигнутом рубеже.

    …Заиндевелый лес редел. С головы колонны передана команда:

—   Прекратить шум. Впереди противник.

    Голоса, звон оружия затихли. Измотанные длительным переходом мотострелки скрытно приближались к деревне.

—   В четырех десятках дворов деревни Вячково расположился усиленный пехотный батальон, — докладывал капитану Снегиреву разведчик Гридин. — Замечено четыре танка… — Он перечислил средства усиления.

—   Подступы к деревне на возвышенности открытые, вокруг заснеженная равнина. Вдали, в серой мгле, смутно вырисовываются одинокие деревья, сельские строения. Над белыми крышами тянут­ся в небо сизые дымки.

—   Где расположены соседи, с которыми нам предстоит взаимодействовать? — спросил командир батальона.

—   Огневые позиции артиллерийского дивизиона в лесу, западнее болота Долгий Мох, — показал на карте Гридин. — Правее — стрелки… С Волхова с часу на час ожидается прибытие личного состава Волховских курсов — младших лейтенантов.

    Командир батальона понимал: предстояло разгрызть крепкий орешек.

—   Похоже, что здесь тихое житье, — сказал он.

—   Нет, противнику здесь не вольготно живется, — продолжил разведчик. — Только что утихла канонада. Наши гаубицы дали гит­леровцам жару. Вон к той чернеющей полоске железной дороги фашисты подтащили лесоматериалы и пытались устроить в насыпи огневые точки. Но наши артиллеристы ударили так, что от «строителей» только клочья полетели.

—   Пока гитлеровцы чухаются после артиллерийской припарки, нужно атаковать их и доказать, что погоду здесь делаем мы, вмешался старший политрук Марусич, военком батальона.

    Решено было до наступления сумерек атаковать врага.

—   Вот и бригадные разведчики нам помогут, — обратился Марусич к Гридину. — Как у вас дела с боеприпасами, питанием людей?

—   Патроны есть, — ответил тот, тряхнув тяжелой сумкой. — Жаль, что мы без танков… И по сухарю с утра было у каждого в кармане.

—   Да, снабжение войск сейчас самое больное место. Мы на марше израсходовали свою суточную норму… Парторг, комсорг, ко мне!

    Те подбежали к комиссару.

—   Сейчас же отправимся в роты. Надо разъяснить бойцам, какое значение имеет освобождение Вячково и железной дороги для защиты Волховстроя и снабжения армии. Я пойду во вторую роту. Одновременно разыщу хозяйственников и прикажу немедленно приготовить бойцам обед.

    Мотострелки встретили комиссара вопросами.

—   Почему батальон остановился на опушке леса? Фашист отсиживается в натопленных домах, а мы стоим на морозе?

—   Чем долбать мерзлую землю, лучше долбануть по врагу.

—   И выгнать его на холод…

—   Что верно, то верно. Вперед надо!..

    Старший политрук убедился, что и без особой разъяснительной работы воины рвутся в бой.

—   Правильно, товарищи, — сказал комиссар, вглядываясь в разрумяненные лица бойцов. — Так и поступим. Прежде всего, вышвырнем из наших домов бандитов.

—   И соседи так думают, товарищ комиссар, — объявил толь­ко что подоспевший старшина второй статьи Чмелевой. – Прибыл в ваш батальон для связи, — и он передал Марусичу пакет. — Моряки нанесут отвлекающий удар.

—   Добро. Рассчитываем на вашу помощь после выхода батальона за железную дорогу.

—   А возникнет необходимость сделать это раньше, я под рукой, — сказал старшина Чмелевой.

    Через полчаса старшины рот объявили:

—   Котелок горохового супа на двоих и полсухаря на брата, получай!

—   Не густо, — проронил кто-то из мотострелков, гремя лож­кой в котелке.

—   А там, в Ленинграде, еще хуже, — ответил сосед.

    О еде больше не говорили.

    С наступлением сумерек бойцы двинулись по глубокому сле­ду к деревне. У окраинных домов подняли снежную пыль кучные взрывы. Это ударил артдивизион со стороны Долгого Мха. Огни выстрелов, взрывов снарядов и мин с каждой минутой все резче подчеркивали наступление ночи.

    … Одна из рот по-пластунски пробиралась к приусадебным участкам. Все предполье забурлило, заклокотало снежными вихрями, пороховым дымом. Мутный смрадный воздух пронизывал много­слойный огонь.

    Пожалуй, каждый боец в залегшей цепи думал: еще бы немного силенок, еще бы маленький толчок и деревня — наша. В этот момент во весь рост поднялся старшина Чмелевой. В расстегнутой шинели, с трофейным автоматом в руках он рвался к изгороди.

—   Ребята, гляньте! Наш моряк… и хоть бы какой-нибудь кустик… Как на ладони. Убьют же.

—   За мной! — крикнул командир роты и увлек за собой бой­цов.

    А старшину Чмелевого то и дело заволакивало клубами ды­ма и снежной пыли. Но он упрямо шел на врага. И бойцы в наступательном порыве не заметили, как за старшиной вдруг потянул­ся кровавый след.

    Бесчисленные воронки изрыли подступы к деревне. Снег почернел от пороховой гари, от вывороченной снарядами земли, мес­тами алел…

    К соседям, на огневые позиции артиллерии убыли два разведчика и связист для координации действий. Еще одна неболь­шая группа во главе с Терновым подобралась к железной дороге с фланга, чтобы докладывать о передвижениях противника. По сигналу комбата им надлежало открыть отвлекающий огонь. Ос­тальные разведчики рассредоточились в боевых порядках рот.

    Поздней ночью вспышки выстрелов погасли. От наступившей вдруг тишины звенело в ушах. Только изредка враг напоминал о себе короткими автоматными и пулеметными очередями.

    Старший политрук Марусич разъяснял бойцам обстановку. Удар будет нанесен с двух сторон. С запада, вдоль дороги, бес­шумно продвигались курсанты Волховских курсов младших лейтенантов. Мотострелки ползком подобрались к северной окраине деревни, чтобы железной подковой охватить вражеский опорный пункт.

Очевидно, тишина стала нервировать противника, потому что на деревенском кладбище защелкали ракетницы. При бледном свете ракет на поле, вспаханном снарядами и чуть припорошенном свежим снегом, враг обнаружил наших бойцов, которые сосредота­чивались для решительного броска. Затрещали пулеметы, автоматы, завыли мины, снаряды. Гулом отозвалась скованная морозом земля.

    С правого фланга потянулись сверкающие трассы крупнокалиберного пулемета.

    Разведчики вызвались уничтожить опасную огневую точку.

—   Действуйте! — кратко ответил комбат.

    Крупнокалиберный бил со второго этажа единственного в деревне высокого здания. Разведчики одновременно ударили по цели с трех направлений, и пулемет умолк. Мотострелки и курсанты поднялись, рванулись к крайним избам…

    Но с северной окраины, из-за кладбищенской ограды неожиданно застучали еще два вражеских пулемета и несколько автома­тов. Длинные огненные строчки достигали фланга цепи волховских курсантов.

    На помощь пришла минометная рота. И сразу же среди могиль­ных холмиков, где маскировались гитлеровцы, стали рваться мины. Кладбище замерло. Потом мина угодила в двухэтажный дом, кото­рый вспыхнул, как береста. Стало светло. В отблесках пламени суетились гитлеровцы с какими-то ношами на плечах. Надо было накрыть групповую цель минометным огнем. Но мины кончились. И еще одна беда — был ранен командир минометной роты. В глубокой воронке над ним склонился разведчик Смирнов. Блеснул луч фона­рика. Смирнов разорвал взлохмаченный осколками окровавленный рукав и перевязал раненого.

    Выбравшись из воронки, разведчик щелкнул затвором автомата и крикнул:

—   Сибиряки, за мной!

    Старшина минометной роты добавил:

—   Расчет, стрелковое оружие — к бою! Ориентир — две сосны на кладбище…

—   Ого! Не думал, что у меня — тьма земляков, — оглянув­шись, на бегу бросил Смирнов.

    Непривычная для минометчиков атака в стрелковой цепи закончилась на удивление очень быстро. Вся рота вступила в де­ревню.

—   Молодцы разведчики и минометчики! — похвалил старший политрук Марусич. — Установили на кладбище гробовую тишину. Теперь — на «главный проспект» Вячково! — и очередью трассирующих пуль он указал направление.

—   Товарищ комиссар, из-за двух сосен на окраине деревни выползают четыре танка, — сухо доложил Гридин.

—   Выставились возле отличного ориентира, — заметил Мару­сич, кликнув комбата.

    Снегирев задержался у подносчика боеприпасов, который затруднялся, как распределить принесенные из НЗ патроны.

—   Половину — в первую роту… — приказал комбат, и дви­нулся на голос комиссара.

—   Вот это цель! — изумился Снегирев, вглядываясь в освещенные ракетами силуэты танков. — Сейчас обрадую артиллерис­тов.

    Те только и ждали сигнала. Со стороны Долгого Мха горизонт заалел вспышками. По заранее пристрелянному месту ухнули снаряды. Второй, третий залп… Групповая цель накрыта. Два танка противника зачадили эрзац-бензином, а третий — дергался вокруг перебитой гусеницы. Четвертый пятился назад.

    Мотострелки бросились к улице, которая кратчайшим путем выводила к железной дороге. Но движение затормозилось. Враг всеми видами огня старался прикрыть эвакуацию двух подбитых танков.

    Как только бойцы подбежали к крайней сосне у входа в селенье, снег вблизи нее взрыхлил ливень пуль. От ствола поле­тела щепа. В глаза ударила снежная пыль. Капитан Снегирев не мог поднять голову, чтобы разглядеть, откуда стреляют.

    С разрешения командира писарь штаба Морозов подполз к старой липе на противоположной стороне улицы, и, спрятавшись за деревом, выследил вражеские цели. Вспышки появлялись из проемов окон, дверей, с чердаков. Снайперским огнем Морозов стал «снимать” один автомат за другим. Казалось, будто оружие в его руках редко и вяло вздрагивало. На самом деле, оно било наверняка. Ведь Морозов был отличным стрелком, а обязанности писаря исполнял временно, пока лечился от фурункулов. Но вот снайпер вдруг отшатнулся от ствола дерева, и стал приседать.

—   Ребята, Морозов упал, — послышался чей-то тревожный возглас.

—   Н-нет! Только вперед! — ответил Морозов, поднялся и, покачиваясь, двинулся к следующему дереву…

    Шел четвертый час ночного боя. Сопротивление врага ослабевало. Разведчик Терновой доложил командиру батальона:

—   Противник отступает к переезду. Со стороны Волхова во фланг врагу ударил пулемет. Очевидно, моряки нам помогают.

Комбат соединил две мотострелковые роты и подал зеленой ракетой разведчикам сигнал: открыть отвлекающую стрельбу вна­правлении переезда.

—   В штыки, ура!!! — крикнул Снегирев, устремляясь на вра­га.

    Фашисты штыкового боя не приняли. Под прикрытием буксируемых тягачами танков откатывались к железной дороге.

    Разведчики первыми достигли южной окраины деревни. Недалеко от осевой улицы, в крайней избе обнаружили на столе ос­тавленную фашистами при спешном отступлении топографическую карту, планшеты, компасы. На деревянных лавках, на полу валялось офицерское снаряжение, ящики с патронами, продукты пита­ния.

—   Бежали вояки! — воскликнул Троян и поправил танкошлем, надетый на великоватый по размеру подшлемник. — Ничего, от расплаты не убегут. И в Берлине достанем.

—   Ребята, гляньте, записка да еще на русском языке, — удивленно воскликнул Гридин и при свете карманного фонарика прочел: » Оставим Вячково. Уезжаем Москва…» А ошибок…

—   Ого! В самую Москву с битой мордой, — засмеялся Троян. — Кабы свинье крылья, в небо взлетела б.

—   Я его, подонка, на третьем километре настиг бы, если б, хоть чуточку чего-либо пожевал, — отозвался нарочито вялым го­лосом Смирнов, демонстративно подтянув живот. — Предлагаю снять пробу. — Он подбросил на широкой ладони консервную банку, и бу­тылку с обернутым серебристой фольгой горлышком, подал Гриди­ну: — Возьми, я этого зелья не употребляю.

—   Сибиряк, а не пьешь?! Вы, говорят, чистый спирт хлеще­те, — полушутя заметил Троян.

—   Глупости говорят. Нужно было бы по делу, я бы выпил. А так зачем же нутро себе жечь. Мне бы медвежатины кусочек с во­ловий носочек или каши с салом добрую миску. Опять-таки — щец!.. А чужое зелье? Забирай, может, командиру…

—   Коньяк французский, — прочитал Гридин этикетку и швыр­нул бутылку в угол на кучу пустых консервных банок.

—   Злодей! С холода б… — накинулся старшина-минометчик, появившийся в дверях. Переступив через кровянистую лужу и стек­ло разбитой бутылки, продолжил: — Нам, старшинам приказано подбирать трофеи…

—   Но не пробы снимать с подобранного, — возразил Гридин. — Можно нарваться на отраву. И вообще, трофейное спиртное может привести к «чэпэ».

    Выходивший в сени Троян вернулся с торжествующим видом.

—   Хлопцы, клад! — Он вывалил с полы маскхалата на стол большой корень свеклы.- В углу нашел. Угощаю.

—   Вот это другое дело, — сказал Гридин, извлекая из голенища кортик — отчикрижь-ка, Петро, мне долечку.

    Свекольный ломтик искрился блестками льдинок. Гридин понюхал, лизнул и похвалил:

—   Домом пахнет. Бывало, в поле испечешь — какое лакомство!

—   И мне дольку. Да ты не жмись, не жмись. Ничего, что морозом прихватило. Еще маленько отрежь. — Смирнов снял шапку, пер­чатки и протянул широкую пятерню. — Люблю домашнее… Когда ма­ма солила на зиму капусту, был настоящий праздник. Мы, дети, набрасывались на гору кочерыжек… Вкуснятина!

—   У нас, на Херсонщине, кочерыжки едят печеные. А осенью в селе пахнет морем и жнивьем, — вставил Терновой, тщательно срезая ножиком свекловичный хвостик. — А во дворах — еще жареной рыбой. Виноградом тоже… Идешь по улице — голова кругом, вино в бочках бродит.

    Многое впоследствии забудут разведчики, но о вкусе мороженой свеклы, съеденной после взятия Вячково, будут помнить всегда.

    Капитану Снегиреву доложили о потерях врага: обнаружено 65 незахороненных трупа и 5 могил.

—   Ану-ка, разведчик, веди на погост противника. Поглядим,

— сказал комбат.

    Они увидели на южной окраине деревни аккуратно огороженное жердями кладбище. На березовых крестах мрачно отсвечивали солдатские каски.

    Комбат приказал раскопать на пробу крайний свежий холм.

    В могиле под одним крестом оказалось 25 фашистских трупа. —   Все ясно. Додумались фрицы, — произнес капитан Снеги­рев. —   Теперь я спокоен — потери врага намного превышают наши.

    С железнодорожного переезда пришел военком Марусич.

—   Дорога оседлана. Надо закрепляться на новом рубеже. А то вон дальнобойная уже начинает бухать.

—   Непременно. Надо срочно зарываться в землю. Я пойду, осмотрю местность, — как бы спохватился комбат.

    Марусич что-то крикнул ему вслед, но помешал грохот взрыва тяжелого снаряда.

    Следы капитана Снегирева на снегу оборвались черной во­ронкой. Комья развороченной земли дымились. Осколок попал командиру в сонную артерию.

    Еще одна тяжелая утрата.

 

                          ГЛАВА 19

 

    Призыв комсомольцев ко всем танкистам был лаконичен: делать оккупантам на морозе горячие припарки.

    Экипажи в ожидании машин выполняли нелегкую задачу: удерживали только что освобожденный от врага многокилометровый участок железной дороги на линии Тихвин — Волховстрой.

    Новая обстановка вынудила изыскивать новые приемы в борьбе против гитлеровских захватчиков. Создавались подразделения лыжников-добровольцев. Они патрулировали вдоль железнодорожного полотна, внезапными наскоками на врага в ближайших тылах изматывали, уничтожали его.

    Далеко не всегда такие вылазки проходили гладко. Но подразделения лыжников продолжали свои рейды.

    Декабрьская ночь близилась к концу. Ярко светил окруженный белым ореолом месяц. Звезды казались особенно крупными при крепком морозе. Мрак, прячась по кустам, уходил с заснеженных полян все дальше за горизонт. И можно уже было различить це­почку людей в белых халатах. Глубокую тишину нарушало лишь лег­кое шуршание снега под семью парами лыж.

    Резкий высокий звук, похожий на свист лесной птицы, — условный знак направляющего: «стой!» Лыжники замерли на месте, схватившись за автоматы. Здесь не было сплошной линии фронта, поэтому возможны всякие неожиданности.

    За березняком прятался проселок, который вел в опорный пункт противника — деревни Большой и Малый Зеленец, разделенные речкой. На проселке вот-вот должно было начаться движение. Однако пока не улавливалось ни малейших признаков близкого расположения противника.

    Двинулись дальше, спешили занять места в засаде до наступ­ления рассвета. За выступом леса заблестела накатанная полоска снега.

—   Боюсь, что мы поздние пташки. Ранние уже пролетели, — предположил Гридин.

    Он заметно волновался: ведь ему поручили новое, непривычное дело — назначили командиром добровольной группы комсомольцев-разведчиков. И он очень боялся допустить какую-либо оплош­ность.

    Троян подтянул тесемки маскировочного белоснежного капюшона, туго завязал их у подбородка, спрятав демаскирующий чер­ный танкошлем. Угловато ступив в сторону от лыжни, он освобо­дил путь товарищам.

—   Да… На санной колее — слабая пороша. Значит, сани здесь проехали еще вчера, — определил Аглушевич и, сделав из березовых веток веник, стал тщательно разметать следы.

    Гридин, пристально всматривавшийся в молочную предутреннюю пелену, негромко сказал:

—   Внимание! Замереть: едут.

    Все медленно опустились на снег где кто стоял. Терновой бросил на лыжню ком снега.

—    Отставить камуфляж! Ползком занять исходные. Смирнов и Зеленков — в березняк. Аглушевич — к дереву с клоком сена на ветвях. Остальные – со мной, — распорядился Гридин.

    Бойцы, заняв свои места, на скорую руку вырыли углубления в снегу, изготовились к стрельбе. Вся группа растаяла в седых придорожных кустах. Вокруг стояла тишина. Только деревья на опушке леса поскрипывали от мороза.

    Трояна пробирала дрожь: и от холода, и от нервного напряжения, и от неловкости — он хуже всех ходил на лыжах. А вдруг через несколько минут обстановка потребует быстрого передвиже­ния по глубокому снегу? Как быть с непривычно длинными поло­зьями? Увидев, что Гридин снял лыжи, он сделал то же самое.

    Он лежал, чутко прислушиваясь. И вот издалека до них доносилось фырканье лошадей, голоса. В утренней дымке на дороге показались подводы с гитлеровцами. Показалось, что враги за­медлили движение, может быть, даже остановились. Неужели об­наружили засаду. Вдруг лошади передней подводы шарахнулись на обочину и понеслись во весь опор.

—   Наверное, хотят подавить в себе страх, — проговорил Троян, оглядываясь.

    Его приободрил вид разведчиков — все, казалось, без напряжения, даже равнодушно, посматривали в сторону снежной пыли, поднимаемой бежавшими лошадьми, подводами.

—   Захватить живыми! А заартачатся — уничтожить! — прика­зал Гридин, стараясь определить, какие силы противника прибли­жались за первой подводой.

    Гитлеровцы, размахивая руками, горланили во всю глотку. Один из них в нахлобученной пилотке, перевязанной сверху черным бабьим платком, в тесной форменной шинелишке, встал на но­ги и с визгом стеганул лошадей. Неожиданно лицо его исказилось страхом, и он спрыгнул в глубокий снег. Лошади встали на дыбы, и подвода перевернулась.

    Воздух разрезали автоматные очереди. Дорогу преградили две фигуры в белых халатах. Командир указал стволом в сторону, куда следовало сойти «пассажирам” пяти подвод. Ни один гитле­ровец не шелохнулся.

—   Не понимают, — сказал Терновой.

—   Хенде хох! Влево шагом марш! — крикнул Гридин.

    Щелкнули затворы оружия, направленного разведчиками на врага. Шевельнулись кусты. Но полностью бойцы себя не обнаруживали, чтоб не раскрыть малочисленность своей группы. Только плотно сбитый, могучий Смирнов неслышно выдвинулся вперед и как бы случайно закрыл своим торсом командира.

    Команда, властно поданная Гридиным, и подкрепленная угрожающим безмолвием торчавших из кустов автоматных стволов, ока­зала свое действие. Гитлеровцы, поглядывая друг на друга, ста­ли медленно сползать на снег. Двое шагнули к обочине.

—   Хальт! Цурюк! — взвизгнул кто-то фальцетом.

    С задней подводы затрещал автомат. Трояну показалось, что огненная строчка впилась в грудь Гридина, вторая — в живот Смирнова. От шапки Тернового отлетел клок меха, но тот только боднул головой, словно муху отогнал.

    Вражеские солдаты кинулись за подводы. Поднялась пальба.

—   Ах, так! Смерть немецким оккупантам! Бей грабителей! -выкрикнул Гридин и вместе со Смирновым и Терновым ринулся на врага.

    Частым очередям советских автоматов стали звучно вторить взрывы гранат. Дальше всех их швырял Смирнов и непременно в цель.

    С повозок взлетали вместе с деревянными щепками… куры, гуси…

     Пять гитлеровцев застыли на дороге. Остальные во главе с толстым обер-лейтенантом отползали в кустарник. Гридин с колена прицелился, нажал на курок… И офицерская фуражка с вы­сокой тульей скатилась в снег. Массивная туша обера увязла в сугробе.

    Гитлеровцы уползали в разные стороны, зарывались в снег.

    Гридин не стал их преследовать, пояснив:

—   Соотношение сил явно не в нашу пользу. Надо удалиться.

Разведчики бегло осмотрели разгромленный обоз. В повоз­ках были ящики с боеприпасами, птицей, а также теплые вещи, отнятые у населения.

—   Ужо будет вам, грабителям! Чем дальше вор забирается в дом, тем труднее потом улизнуть, — гремел сибиряк Смирнов, на­вешивая на себя оружие убитых.

—   Курка, яйка, цап-царап… Одно слово — грабь-армия, — сплюнув, сказал Аглушевич.

—   Взять трофейное оружие и два ящика боеприпасов к нему, — распорядился Гридин. — Остальное поджечь. Встать на лыжи и — в лес!

    В горевшем обозе начали рваться патроны. Со стороны Большого Зеленца послышался рокот моторов. Чем сильнее нарастал гул и треск пожара, тем торопливее двигались разведчики. Груз несли на себе опытные лыжники.

—   Ну, никак не справиться с этими чертовыми палками, толь­ко сковывают меня. Может, вовсе их бросить… В таком темпе чемпионам бегать, — бормотал Троян. — Нет ничего хуже неуверенности. Того и гляди растянешься, да еще ногу повредишь. Обу­зой для ребят станешь.

—   Не дури, Петро, — вмешался Гридин, разобрав, на что жалуется друг. — Но без лыж нам по глубокому снегу далеко не уй­ти, вмиг выловят. Смотри, как идет Смирнов. Он еще и лыжню про­бивает. Ничего, в дороге научимся.

    Сибиряк редко взмахивал палками, не отрывал от земли ног. Казалось, этот великан не скользил, а плыл по воздуху, быстро, легко, плавно.

—   Ты, Костя, вообще, схватчивый, вот и приспособился. А я никак не скоординирую движения, — ворчал Троян.

—   Конечно, это не в университете за столом сидеть, да всякие там императивы-инфинитивы заучивать, — смеясь, ответил Гридин.

    Он сочувствовал другу. Ведь и сам не владел техникой ходьбы на лыжах. Но старался изо всех сил, чтоб никто не заме­чал, как ему тяжело дается это быстрое передвижение, так же, как и Троян опасался подвернуть ногу или сломать лыжи. Но его дело — командира и комсорга — подбадривать товарищей, не, то, что самому раскисать. А ведь поначалу им, южанам, казалось, ничего сложного нет в ходьбе на лыжах. Пока двигались без спешки, все как будто получалось, а вот, когда нужно бежать…

—   Два шага до леса. Пять минут… Нажми, ребята! — крикнул Гридин, подбадривая Трояна, всех других и себя в том числе.

    Прошло не пять минут, а побольше. Но лес укрыл их — густой, спасительный. Под тенью одетых снегом деревьев бойцы по­чувствовали себя уверенней, сбавили ход, потом остановились.

Смирнов вернулся на опушку, чтобы посмотреть, нет ли погони. Из-за стволов сосен он увидел, как по санной дороге к подводам приближался мотоцикл, за ним следовал транспортер. И будто дождавшись их, загрохотали один за другим несколько мощ­ных взрывов — на воздух взлетели боеприпасы.

—   Все. Огонь завершил дело, — выслушав Смирнова, с облегчением вздохнул Гридин. — Но вылазка не завершена. Передохнули, и хватит! Для всех — ориентир Смирнов, не отставать от него. По пути, Петро, не шлепать палками куда попало, а отрабатывать технику ходьбы. И наблюдать за обстановкой. — Командир указал каждому сектор наблюдения.

    Идти стало полегче. И теперь Троян мысленно принялся укорять себя. Тоже мне «комсомолец-доброволец»! А ведь сам бросил клич: «Выкуривай фашиста на мороз!», выступил с инициативой создания для этого добровольных групп. И вот вместо того, что­бы служить примером… Но кто, же знал, что для подкрепления почина делом, придется осваивать лыжи. И в голову не приходи­ло, что они могут быть на вооружении в танковой бригаде. Все, и он в том числе, ждали эшелон с танками… Так-то оно так. Но сначала надо отогнать врага подальше от железнодорожной линии Тихвин — Волховстрой. Иначе не то что танков не дождешься, а скоро и полсухаря на брата не будет…

—   Ч-черт! Вот, кажется, изо всех сил руками помогаешь движению вперед, а ноги как назло скользят назад…

    Ивану Моторному, небось, повезло. Его не пустили в этот рейд, оставили ремонтировать броневичок. Сейчас он охраняет КП бригады, ходит в медсанбат, и не столько потому, что приказано делать перевязки, сколько, чтобы увидеть сестричку Кла­ву. Но настоящие события все, же здесь. Пусть Иван позавидует.

    Троян напряженно вглядывался в сторону поляны, окаймленной березами — какой-то там маячил силуэт. Наконец, удалось разглядеть: в дальней перспективе просеки церковный купол.

—   Братцы, взгляните-ка, куда мы притопали! — удивленно произнес он.

 

                           ГЛАВА 20                                                                                         

 

    Вдали, меж деревьев, показалась высокая каменная стена.

—   Костя, да мы, наконец-то, у монастыря! — Воскликнул Троян.

—   Верно. Уже на своей стороне, — удовлетворенно подтвер­дил Гридин.

    Разведчики подошли к железной дороге, осмотрели станцию Зеленец. Свернули на утрамбованную тропинку и остановились у монастырских ворот.

—   У-у! Проклятущие… — процедил Троян сквозь зубы. Сбро­сив лыжи, устало прислонился к стене. — Костя, оставь меня здесь часовым.

—   Ладно, мастер спорта, пусть будет по-твоему. Только имей в виду, что ты можешь оказаться на глазах у противника. Он, как и мы, шныряет вдоль дороги. Так что не вздремни и не вздумай сочинять стихи.

    Троян обиженно засопел.

    Во дворе монастыря было пусто. После долгих поисков разведчики, наконец, обнаружили в подвале изможденную женщину в пор­ванной телогрейке.

—   Они тут наскоками, грабители, убийцы эти, — скороговор­кой начала женщина. Испуганно оглянулась.

—   А как они выглядят, во что одеты? — негромко спросил Гридин, успокаивающе коснувшись ее плеча.

    Женщина помолчала, видимо, справляясь с волнением.

—   Намеднись пришодцы, какие в пилотках, какие в бабьих платках. Как на святках ряженые. Да не колядки стали играть, а убивать старика нашего, инвалида тоже… — Женщина прижала к губам угол платка, коснулась им глаз. — И пошли грабить… Только из монастырского подвала пять бочек квашеной капусты забрали.

—   Скажите, бабушка, по какой дороге приехали и по какой уехали те, что убили старика? — спросил Гридин.

—    Прямехонько за воротами был летом вытопок в лесу. Топеря это санная снеговина, на деревни Зеленцы идет. Приметите ее по крови убиенного инвалида. Вторая тропа сворачивает на Буборино. Оттуда вчерась кривая Фроська приходила. Сказывала, что от них какие-то турки — по-русски ни бельмеса — вывозют картошки. А картошка да капуста — наша пища… Топеря с голоду помирать…

—   В какое время приезжают за картошкой и откуда эти… Ну, «турки”?..

—   Одеты они тоже налегке, в шинелишках. Из деревни Боль­шой Зеленец… Заявились рано утром. Погрузили мешки с картош­кой, и уехавши.

—   С сегодняшнего дня путь грабителям сюда заказан.

Разведчики осмотрели постройки. Не отказались принять по котелку капусты. Что ж, в такие времена и кисленькая капуста вместо обеда сгодится. Ели и вспоминали вкус хлеба, горячих щей.

—   Не родил мак, перебудим и так, — весело произнес Троян — с поста часового его сменил Аглушевич, — вытряхнул из кармана сухарные крошки, поделился ими с товарищами.

—   А теперь патрулировать вдоль железной дороги, — распорядился Гридин. — Особенно держать в поле зрения проселки, ко­торые ведут с юга к монастырю и к Буборину. — Гридин показал пункты на карте и на местности. — С началом движения Аглуше­вич и Смирнов — дозорные…

    Разведчики вышли на железнодорожную насыпь. Повернули в сторону Волховстроя и медленно заскользили на лыжах вдоль рель­сов. Впереди никаких следов лишь сугробы да старые воронки.

—   Брать препятствия следует вот так, с разгончика, — показывал свое мастерство Смирнов.

    Начинающие лыжники повторяли приемы по нескольку раз.

    Аглушевич и Терновой вырвались вперед метров на пятьсот. Вернулись с поворота на Буборино и доложили, что давняя санная колея ответвляется от основного проселка в сторону буборинского овощехранилища и дальше поблескивает свежими следами в направлении Большого Зеленца.

    Двигавшийся в хвосте цепочки санинструктор Зеленков начал хорохориться:

—   Не улавливаю никаких признаков войны. На такой глухой линии фронта в сон клонит.

    На эту его сентенцию никто внимания не обратил.

    Разведчики изучали вблизи железнодорожного полотна укры­тия, кустики и не обнаруживали ничего подозрительного. Только Трояну временами что-то чудилось. Потом он смущенно объяснял: это, мол, от перенапряжения…

    Гридин остановил разведчиков и сказал:

—   У одного перенапряжение зрения, другого в сон клонит… А поэтому — всем натереть снегом лица до красноты, умыться. Передохнем, раз поблизости никого нет.

    И все-таки они не замечали, что за ними наблюдали.

    На другой день старый крестьянин успокаивал обитателей монастыря:

—   Мы попривыкли и в медвежьих берлогах… Хоронимся от проклятого супостата в придорожном лесу, и глаз не спускаем с буборинской тропинки… Так вот, вчерась наши в белых халатах весь день охраняли железнодорожный путь на перегонах… И ска­жу вам точно: со стороны Зеленцов в нашу сторону мышь не про­шмыгнула. Во всей округе было тихо, мирно. А на рассвете при­бежал кум из-под Буборино и рассказывает… Мать честная!.. Только подъехал санный обоз этих грабителей к овощехранилищу, как поднялся такой треск и грохот, будто на них окаянных, не­бо громы и молнии наслало. Не один чужак не убег… Потом наши бойцы в белых халатах переловили напуганных шумом лошадей, и, сказывают, отправили с каким-то мальчонкой в сельсовет. А са­ми — на лыжи и опять вдоль насыпи — шарк, шарк по снегу. Сра­зу видать — Красная Армия! Все как надо и — порядок!..

    … Стемнело. На юго-западе вспыхивали зарницы, и слышалась стрельба. Разведчика потоптались, потоптались в полураз­рушенной железнодорожной будке и — опять на «свежий воздух». Расположиться в ней на отдых при таком морозе невозможно. Поэтому решили двинуться дальше на восток. Троян подумал: эти рельсы ведут к разъезду Валя. Вспомнилась красочная сентябрь­ская природа. Потом — зимний деревенский пейзаж в Ратницах, и встреча с двумя девушками. Как тогда Лиза мечтала прорвать­ся в Ленинград. Видно, решительная, смелая… А Валя… Мест­ная, Волхова… Кажется, видел ее во сне еще до встречи: то в красочном платье, напоминавшем осеннее разноцветье памятного разъезда, то в зимнем пальто и пушистой белой шапочке на фо­не заснеженной Ратницы. Где теперь подружки? Какова их судьба?…

    Запахло дымом.

Сил больше нет. Отдохнуть бы. — Санинструктор еле тя­нул ноги.

    Решили свернуть с насыпи, к деревне, потому что ветеран- разведчик Смирнов считал, что ночью, в такой холод встреча с врагом исключена.

—   Опять отвлекаемся, — неуверенно возразил Гридин, хотя понимал, что бойцы смертельно устали. Он еще раз взглянул на карту. Разъезд Валя памятен удачным отражением с крыши вагона воздушного нападения. Рядом с разъездом — деревня Валя. И в голосе продрогшего командира ослабла басовитая нотка. — Оно, конечно, отдых нужен. Но смотреть в оба…

—   Жареной картошкой запахло, — заметил Терновой. — Впро­чем, согласен и в «мундирах»… Еще бы уснуть часок под крышей.

Два успешных налета на врага, патрулирование. Злой мороз. Усталость… И Гридин не мог не посчитаться с мнениями товари­щей. Разведчики заскользили по узкой заброшенной тропинке.

    Через полчаса из-за деревьев выросли смутные очертания строений. Где-то тревожно и хрипло залаяла собака. Троян уверял, что его глаз уловил между двумя темными строениями корот­кие вспышка огоньков.

—   Померещилось, — пробормотал Зеленков. — Опять перенапряжение зрения. Тут все дрыхнут без задних ног.

    Постучали в окно крайнего дома. Дверь открыла укутанная шалью маленькая женщина, дрожавшая, видимо, от страха и холода.

—   Свои? — робко спросила она, глядя в лицо Аглушевича. — А я перепугалась. Входите, входите, скорей.

—   Кто-нибудь еще есть в избе? — спросил Гридин.

—   Только моя малышня, — ответила женщина.

На широкой деревянной кровати укрытые тулупом спали дети.

—   Кто в деревне?

—   Никого я, сугрёвушка (милый, добрый человек), не видела и ничего не знаю, — полушепотом ответила хозяйка. — Только что пришодцы из лесу, где хоронилась с детьми в покинутой медвежьей берлоге. По дороге встретила свояченицу, которая сказывала, будто днем у нас было полным-полно басурманов. Грабили! Теленка из клети украли, волк их, грабителей, разорви.

    Дети завозились на кровати. Женщина прикрикнула:

—   Спите. Поздно. Завтра будут картошки. Умаялась с вами.

    Разведчикам хотелось хоть кипятку попить, но женщина и впрямь валилась с ног от усталости. Да и у них в помещении стали глаза слипаться. Поэтому установили порядок смены пос­та на крыльце и все уснули.

    Троян сквозь сон почувствовал аппетитный запах вареной картошки. И такое желанное тепло исходило от затопленной русской печи.

    Гридин тоже проснулся, прежде всего, глянул в окно, и удивленно сказал:

—   Неужели светает.

    Троян взял оружие и осторожно, чтоб не скрипеть половицами, направился к двери.

—   Пойду, Костя, посмотрю, что там и как, — сказал он, уже у порога застегивая ремень.

    Гридин вскочил, проверил снаряженность магазина патронами. Стал надевать шинель.

—   Куда вы? — засуетилась хозяйка. — Еще только начинает светать. Отведайте картошек. — Она поставила на стол чугунок, из которого струился ароматный пар. — Нонче у нас порато (много) уродило картошек.

    Разведчики поднялись почти бесшумно.

    Гридин подошел к хозяйке и мягко сказал:

—   Это хорошо, что у вас много картошки уродило. Но ведь детишек надо кормить, до лета далеко.

    За окном прозвучала длинная автоматная очередь.

    Хозяйка испуганно вздрогнула, попятилась к печке. В ру­ках почему-то очутился ухват. Из-под низко надвинутого плат­ка выжидательно сверкнули круглые глаза.

—   В ружье! — крикнул Гридин. Дети негромко захныкали.

—   Это Степан стрелял, — объяснил Смирнов тоном, будто речь шла о том, что Терновой колол дрова.

    Аглушевич поддержал:

—   Часовой сигналит, торопит… А барабульки по одной на брата возьмем. Спасибо тебе, хозяюшка, за угощение,- Он раздал из чугунка каждому по картофелине, прихватив и для Трояна с Гридиным, которые уже выскочила на крыльцо.

Терновой докладывал:

—   Слышу, скрипит корба у колодца. Я не мог бросить пост, чтоб посмотреть. Но тут — простуженный голос: Ганс, коммен зи гер!.. Я — туда. И глазам своим не верю…

—   Степан, короче! — оборвал Гридин.

—   Оно коротко и вышло. Смотрю — гитлеровцы. Один достает воду, второй поддерживает автомат на груди и направляет цепь с ведром. Я уложил обоих, заодно и вам посигналил.

    Через улицу, в двух домах, поднялся шум. Послышались команды на немецком языке.

—   Оцепить дома! — приказал Гридин. Но на улице появились две большие группы врагов, что вынудило изменить решение: — От­ставить! Троян, Аглушевич и Смирнов, забрать детей и — в лес. Мы прикроем.

    Гридин залег у высокого порога калитки и первым открыл огонь по врагу. Справа и слева от него через просветы в заборе ударили по фашистам другие бойцы. Улица опустела. На снегу чер­нело несколько вражеских трупов.

—   И надо же! Ночевали рядом, — удивлялся Терновой, перезаряжая диск. — Мне будто слышались шаги у соседнего дома, но и думки не было, чтоб такое…

    Аглушевич покидал дом последним. Он свернул за угол до­ма с ребенком в одеяле на левой руке и с автоматом в правой. В это время из-за сарая соседа показались гитлеровцы. Аглушевич не стал мешкать. Быстро плюхнулся в снег, под защиту кучи за­дубелого навоза. Ребенка положил рядом и метнул гранату. Потом ударил из автомата.

—   Володя, к тебе и справа подбираются, двое, — предупре­дил Зеленков уже из канавы, отделявшей приусадебный участок от леса.

—   Это «мои» — объявился Троян у поленницы. — Я им… — Прозвучала длинная очередь.

    Аглушевич бил короткими очередями по врагам, которые появлялись то с одной, то с другой стороны сарая. Одновременно старался улучшить свою позицию и обезопасить ребенка. Он, чувствуя поддержку товарищей, ухитрялся пододвигать то рукой, то ногой одеяло с дитем к толстому бревну, готовясь перебежать к дровяной баррикаде. Но от роя пуль в лицо брызнуло грязным снежным песком. И обожгло плечо. Часто моргая, он добился то­го, что глаза очистились от мусора. Врагов на прежнем месте уже не было. А пули все свистели над головой и клевали враз­брос тыльную стенку избы. Откуда-то падали, металлически зве­нья, жестяные банки, ведра.

—   Яша, перевязочный пакет… — звал кто-то Зеленкова.

    Именно в эту критическую минуту на опушке леса появилась группа бойцов во главе с лейтенантом из бригадной разведроты.

Уже после боя лейтенант объяснял, как он со своими бойцами оказался возле деревни:

—   Ночью разбудил нас запыхавшийся железнодорожник с разъезда Валя, сказав, что в доме многодетной невестки расположи­лись на ночь фашисты, а к соседке — у той тоже трое маленьких детей — в полночь пришли советские воины и сразу уснули.

 

                          ГЛАВА  21                                                                                        

 

    Экипаж отремонтированного бронеавтомобиля встречал Но­вый год в пути. Подъехав к переправе, он остановился. Гридин наклонился к смотровой щели. Увидел на берегу реки бойца-регулировщика — с флажками в руках, в валенках, белом полушуб­ке и в посеребренной инеем шапке-ушанке, — который кричал им:

—   Эй, там, в броневичке! Не уснули? Проволынитесь до ночи и только в будущем году въедете на переправу.

—   Нам за автоколонной, — ответил Гридин, показав на грузовики, которые медленно вытягивались из леса и останавливались на обочине большака перед спуском к переправе.

Моторный, воспользовавшись, случаем, кинулся с ключами устранять недостатки ремонта. Регулируя защелку в замке дверцы, озабоченно мотнул головой. В нем еще не улеглись волнения, свя­занные с бурными событиями старого года, а уже требовалось вры­ваться в новый. Сборы, отъезд были поспешными. Не успел даже проститься с кареокой медсестричкой Клавой.

—   Иван, довольно копошиться с замком, — вмешался Гридин.

—   Видишь, путь освободился. Надо бы залезть под машину, проверить…

—   Потом, — оборвал Гридин. — Попробуем пересечь Волхов в западном направлении еще в этом году.

—   Да, именем Волхова позавчера назван новый фронт. Это — большое событие, — добавил Троян, настраивая рацию на прием. —   Отныне мы войдем в историю как воины Волховского фронта.

    Как раз в ту минуту, когда под колесами скрипнули доски моста, в машине сквозь треск радиопомех, стал пробиваться зна­комый голос Левитана.

—   Ну и Петро! Добился все-таки…

—   Сейчас, Костя, запишу последние известия. Для тех, кто там, за Волховом…

    Бронеавтомобиль поднялся на западный берег. Вдаль уходи­ла прямая снеговая трасса, по обочинам тянулись линии заиндевелых телефонных проводов. Знакомая рощица. А вон луг, который они с Гридиным пересекали во время памятного маневра в октябре. Еще полтора десятка километров и — Ратницы.

    По мере увеличения скорости Троян все больше волновался, и поглядывал на Гридина. Неужели тот не вспоминает встречу с девушками. Или это внешнее безразличие у него напускное? Вероятно, вида не хочет показать. Сохраняет спокойствие. Как же — командир машины! К тому же накануне передислокации бригады рот­ный намекнул ему, что на пороге Нового года ждут его, Гридина, изменения в службе. Ясно, теперь ему грезится тридцатьчетверка.

    Как бы там ни было, Гридин разрешил на несколько минут ос­тановиться у домика, где жили девушки.

    Троян с замиранием сердца постучал в дверь. Но она была заперта. Соседи сообщили, что девушки еще в ноябре уехали в направлении Войбокало. Трояну взгрустнулось, хоть он и предполагал, что Валя и Лиза на месте сидеть не будут. С Гридиным он своими огорчениями не делился. Знал, что в этих делах от него сочувствия не жди.

    Бронеавтомобиль катил все дальше. Приближался гул передовой.

    На новом КП танковой бригады, возле станции Назия, разведчиков ждали с нетерпением, и сразу поручили им новые зада­ния.

    Моторный остался с броневиком на охране КП бригады. Гридин получил приказ разведать путь выхода из района Назии во вражеское расположение.

    Разведчики вышли на маршрут, указанный комбригом. За ни­ми к линии фронта следовал отряд в две с половиной сотни бой­цов, сформированный накануне. В лунном сиянии темнели оружей­ные ремни, поблескивали автоматы.

    Отряд шел вдоль просеки осторожно, медленно — люди опробывали лыжные крепления, плотность снега, скольжение. Стоял приглушенный гомон.

—   В тихую новогоднюю ночь гитлеровцы не думают, не гада­ют, что пожалует столько ”гостей”, — говорил с хрипотцой проводник — приземистый энергичный пехотинец.

—   Будет им хорошенький сюрприз. — Он скользил рядом, по нетронутому снегу, уступая проторенную лыжню разведчикам. — На участке нашего полка уже делались вылазки, но не такие серьезные, как ваша. В канун Но­вого года мы фрицев не тревожили, вот они и успокоились. Сейчас, небось, пьянствуют или дрыхнут. А тут – здрастье — пожалуйста, я ваша тетя!

—   Эх, времени мало было! Нам следовало бы заранее, днем изучить подступы к переднему краю, выбрать наиболее подходящее место для перехода линии фронта, — говорил Гридин, явно не разделяя радужных планов проводника.

—   Ничего другого вы бы не нашли, кроме того болота, че­рез которое мы не раз ходили во вражеское расположение.

—   Вон она — «долина смерти». Видите бугорки? Это не коч­ки, а засыпанные снегом трупы фашистов, — вполголоса сообщил юркий напарник пехотинца, очевидно, желая показать, что и он бывал в настоящем деле.

—   Болотистая низина простреливается врагом насквозь, с двух сторон. Но на этом участке фронта другой дырки к фашис­ту нет, — продолжал проводник. — В лесу, на твердых возвышен­ностях, — окопы, блиндажи, дзоты… А зимушка — наш помощник. Все кругом замерзло, присыпано снегом. Проскочим белыми тенями.

—   Легко сказать, да нелегко сделать.

—   Многое зависит от разведки. Поэтому мы должны прошмыг­нуть, как мыши. А за нами — тихоходом остальные. У кого-нибудь скрипят лыжные крепления? Нет. Ну и отлично. На противо­положной стороне болота займем выгодные позиции, чтоб прикрыть движение всего отряда. Я предупредил танкистов, чтоб никто не звякал, не кашлял, не чихал.

—   Для вас переход линии фронта — финиш, для нас — начало.

—   Вы вернетесь назад, а мы двинемся вперед, чтобы разведать от­ряду путь к цели, — говорил Гридин, рассматривая таинственный мглистый коридор в заснеженном лесу. — Не попробовать ли нам уклониться влево или вправо?

—   Пробовали: нельзя. Сорвем выполнение задачи. Мы изуча­ли это замороженное болото с разных точек. От нас видны на нем мельчайшие бугорки. Со стороны противника — все в тени. Своеобразная: игра света.

    Разведчики цепочкой заскользили по снежной целине ничей­ной территории. Стало необыкновенно тихо. Только изредка эхо доносило одиночные, будто проверочные, выстрелы, да трепетало над ними бледное свечение ракет.

    Когда разведчики ступили на залитое холодным лунным светом мертвое болото, под ногами раздался странный гул, точно внизу была пустота. Металлические наконечники палок, протыкая скрипучий снежный песок, скользили по льду. Пробираться надо было быстро и бесшумно. Дорога каждая минута. До предела напряжены мускулы, нервы. Лица окутывались белым паром, который инеем оседал на ресницах, бровях. Даже дыхание временами каза­лось слишком громким, и старались его сдерживать. А перед гла­зами — дальний безжизненный лес. Вдруг за кустами раздался резкий треск, возникли бледные неуловимые огоньки. Совсем ря­дом — шорох, царапание — будто кто-то подползал.

—   Что это трещит, скребется? — обеспокоенно спросил Гридин.

—   Лед трещит от мороза. А ветви ивняка шевелятся от вет­ра и скребут лед… Огоньки, говоришь? Я, Костя, еще на перед­нем крае пережил эту галлюцинацию. Бывает, от переутомления зрения.

    Гридину стало неловко. Этот романтик Петро, оказывается, более наблюдателен, чем он, Гридин.

    Проводник-пехотинец тщательно обходил бугры — окоченевшие, присыпанные снегом трупы.

    Гридин вспотел, захотелось пить. Но удержался от того, чтобы наклониться за снегом — лишнее движение, ненужный дополнительный скрип. Носком лыжи задел торчащий из снега валенок. Да, «долина смерти» … Малейшая оплошность и попадешь под свинцовый ливень. Погибнут твои товарищи, опытные танко­вые специалисты. Кто тогда сядет за рычаги новых танков, эше­лон с которыми уже, возможно, мчится к фронту? Нельзя загу­бить такое большое дело.

    Проводник почувствовал усталость бойцов и замедлил шаг. Желанный лес очень медленно приближался. Танкисты с замиранием сердца покидали ничейную зону, вступая в расположение про­тивника. И всем казалось: самое худшее — позади. По мере того, как отряд удалялся от своего переднего края, в цепочке бойцов стала спадать напряженность. Все чаще раздавались шорохи, бряцания оружия.

    Почти над головой вспыхнула ракета. Деревья, до которых оставалось рукой подать, тенями шарахнулись в стороны. Гридин подал знак, и бойцы остановились на месте. Морозная тишина разорвалась звучным треском пулемета.

    Вскоре все улеглось.

—   Пронесло. Гитлеровцам спросонья что-то померещилось, — негромко сказал проводник. Взгляните налево. Этого поселения раньше не было.

    На пологом склоне редколесья темнели конусообразные кровли, над которыми струились дымки.

—   Очевидно, не все тут на виду, — заметил Троян. — Обой­дем от греха подальше.

—   Заманчиво. Вот бы нагрянуть, — сказал Гридин. — Ишь, обосновались, как у себя в Тюрингии.

—   Ничего. Подберем удобный момент, налетим. Это уж точ­но, — отозвался пехотинец.

    Разведчики стороной миновали расположение противника и двумя группками заняли на опушке леса удобные позиции для при­крытия колонны лыжников, которая уже была смутно различима на кочковатом белесом поле, хотя издали казалось, будто не люди идут, а метет поземка.

    Весь отряд бесшумно перебрался через опасное болото и сосредоточился в сосновом бору. После небольшого отдыха бой­цы двинулись дальше. Разведка вырвалась вперед, пробивая лыжню через густой лес, перелески, точно по красной стреле на карте, упиравшейся острием в железную дорогу. Только перед рас­светом они подошли к ближайшей цели — развилке полевых дорог, что юго-западнее озера Барское.

—   Разведчики остаются на охране развилки, — распорядился командир, — а мы частью сил прощупаем тех, кто отдыхает на курорте. — Он кивнул на крыши, белевшие в просветах между стволами сосен.

    Три десятка лыжников тремя цепочками заскользили к строениям в прибрежном лесу. Над замерзшим озером раздались авто­матные очереди. Затем разразилась яростная пальба, вспыхнуло яркое пламя, поднявшееся выше макушек деревьев. Застигнутые врасплох гитлеровцы сопротивлялись слабо.

    Через полчаса стрельба стихла. Танкисты в белых халатах вернулись без потерь. Командир набросал карандашом на листке из блокнота короткое донесение, вложил его в вещмешок, набитый захваченными у противника документами, и передал увесис­тую ношу Гридину.

—   Любой ценой сегодня же доставить командиру бригады. Ждем вас с боеприпасами в лесу южнее болота Гороховое.

    …На рассвете Гридин с разведчиками сделал привал. Прошли почти треть пути. Издалека донеслись гулкие взрывы. Оче­видно, танкисты-лыжники выполняла последующую задачу — взры­вали вражеские склады с боеприпасами, горючим возле железно­дорожной линии Мга — Кириши.

… И снова разведчики шли. Уже назад, через бугристую «долину смерти” возвращались во вражеское расположение. Знакомая тропа вдоль длинной, ломаной просеки вывела к гладкой белой поляне. Вырубка. Далее, за лесом простиралась равнина — болото Гороховое, южнее – лес, место намеченной встречи с танкистами. Од­нако в условленном месте ни души, ни следа. Лишь зарницы на западе, оттуда доносился грохот боя. Наверно, там сейчас сра­жались танкисты-лыжники.

    Визгливо заскользили лыжи, за ними – салазки. Курс — через замерзшее болото, на звуки боя.

—   Хорошо, что сумели найти нас. Эти увесистые ящики доро­же всего, — говорил командир отряда, осматривая синевато-белые, запаянные оловом по углам коробки с патронами. — И гра­наты —    «лимонки» очень нужные новогодние «подарки» — Он достал из деревянного ящика несколько ребристых Ф-1, покрытых смаз­кой. —   А вот это гостинцы для наших ребят, — перебирал коман­дир бумажные кульки, пакеты, в которых были консервы, пече­нье, конфеты, четвертинки водки… — Да тут указано по-фамильно кому что… — И, называя фамилии, вдруг осекся. — Очень жаль, что некоторые товарищи погибли в то время, когда адре­сованные им подарки были в пути. Помянем…

    Бойцы сняла шапки. Минуту помолчали. Затем командир раздал новогодние подарки.

    Наконец, отряд, выполнивший задания командования во вражеском тылу, возвращался к своим.

    На подступах к «долине смерти” Гридин рассредоточил сво­их бойцов на обочинах тропы, на случай, если бы пришлось прикрывать огнем переход отрядом линии фронта. Когда спины замы­кающих лыжников-танкистов растаяли в мглистой изморози доли­ны, разведчики двинулись за ними.

    Но на этот раз им не повезло. Тропа вдруг закурилась снеж­ной метелью — по ней ударил густой свинцовый град. Разведчи­кам пришлось отступить вглубь вражеского тыла.

    Шли по своим следам. И вдруг — навстречу серая колонна противника.

—   Свернуть вправо, в сосняк, — скомандовал Гридин, намереваясь избежать боя с явно превосходящими силами врага.

    Наперерез прожужжали стаи смертоносных шмелей. В вет­вях сосен раздались звучные хлопки. На головы бойцов посы­пался снег. Разрывные пули кромсали молодой сосняк.

    После двух стычек с врагом разведчики, измученные, обессиленные, сделали привал в лесу, на полотне железнодорожной, линии Мга — Кириши.

—   Перво-наперво — проверка оружия. Защелкали затворы.

—   В магазинах пусто, — слышались мрачные доклады.

—   А у меня в кармане четыре патрона, — возвестил неунывающий Троян.

    Гридин энергично потер жесткий небритый подбородок. Что предпринять. Какие слова сказать, чтобы приободрить людей?

    Откуда-то стал распространяться «пушистый махорочный дымок.

    Оказалось, Троян и санинструктор Зеленков — ленинградец, с неповторимо теплой улыбкой — выскребли из своих карманов ма­хорочную пыль, нашли две спички и трением о бутылку с йодом, добыли огонь.

    Зеленков, добродушно улыбаясь, сказал:

—   Сейчас каждый получит порцию здорового духа. Скручена такая сигара, что на всех хватит. Если бы одному пришлось ее курить, то хватило бы дотопать по этим рельсам до самого Кузнецкого, то есть до моей квартиры в Ленинграде. — Он затянул­ся, затем передал самокрутку товарищу.

    Стали прорываться шутки, смех. Гридин сказал, что в глазах помутнело.

—   Полакомься, Костя. — Троян протянул другу клюквенную веточку с красными ягодками, добытую на откосе из-под снега, по обыкновению приговаривая: — За вкус не берусь, но от оско­мины увидишь не только город на Неве, но и здание института в Одессе с якорем  у входа.

    Гридин не отказался, кинул в рот несколько клюквин, заметив, однако, что оскомины не ощутил. Троян встревожился: Гри­дин уже раз терял способность ощущать — в напряженном и про­должительном бою под Малиным в августе сорок первого он не различал вкуса спелой малины от — зеленого яблока. И, подложив под бок друга противогаз, посоветовал прилечь, отдохнуть. Гридин не ответил, уронив голову на грудь.

    Троян скользил взглядом по утреннему седому лесу. Ему не понравились сороки — уж больно оживленно стрекотали, то и дело, перелетая с дерева на дерево. Он даже вздрогнул, когда две белобокие с криком снялись с ветвистой березы, обдав разведчиков снегом, и шумно загалдели у них над головами. В воз­духе беззвучно снижалась туча морозных остинок. Троян запус­тил комом снега в крикливых птиц, но попал в крону пушистой сосны. Ветви ее закачались, поймав на свои белые шапки первые солнечные лучи. Троян, забыв, что находится на вражеской сто­роне, залюбовался наступлением светлого яркого дня. Хотел по­делиться с Гридиным, но тот свалился набок и засопел.

    К нему опять вернулась давняя тревога: а вдруг он не одолеет высшей математики…

—   Как нам известно, из предыдущей темы… — начал преподаватель очередную лекцию, обосновывая переход к новому материалу.

    «А мне ничего неизвестно” — волновался Гридин. Вначале нового учебного года ему, Гридину, пришлось пропустить несколь­ко занятий. Его вызывали в военкомат на медицинскую комиссию. Потом надо было представить военкому документы о сдаче спортив­ных норм, ознакомиться с условиями приема в военные училища…

А ведь казалось, что главное — учеба, и до военной службы еще далеко.

    «Что ж мне известно вообще из предыдущих тем по математике?..” — билась в голове Гридина мысль. И он внимательно слушал невысокого молодого человека, который выводил на доске замысловатые формулы.

    Преподаватель увлекся. Стер с доски ненужную формулу и машинально сунул в карман брюк белую от мела тряпку. Потом та­кая же судьба постигла вторую…

    Гридин перестал конспектировать. Его поражала страстная увлеченность этого человека, и терзала собственная беспомощность. «Какой же из меня получится конструктор?!… Никаким я не стану корабелом… Но нет! Без паники. Надо уже сегодня наверстать упущенное».

    Вблизи затрещали автоматные очереди.

    Гридин вскочил. Разведчики в недоумении переглядывались.           Санинструктор Зеленков нарочито громко спросил:

—   Кто разрешил стрелять?

    На лице Трояна — вымученная усмешка. Но в голосе — с трудом подавляемое волнение:

—   Это фашисты.

—   У меня кое-что имеется, — успокоительно сказал Зеленков.

—   Знаем: бинты и зеленка, — досадливо проговорил Гридин.  Зеленков, молча, снял с плеча санитарную сумку и осторожно пододвинул ее к командиру.

—   Получите.

    Стрельба повторилась. Со стороны Мги по железнодорожному полотну двигалось с оружием наизготовку более десяти серых си­луэтов.     

    Терновому показалось, что тот, что шагал впереди, будто показывал жестами: дескать, не беспокойтесь, сами подойдем к вам. И разведчик ринулся было вперед:

—   Свои! В замусоленных белых халатах…

—   Обожди. Не наши капюшоны, — остановил товарища Аглушевич.       Гридин до боли прикусил губу: четыре патрона у Трояна… Четыре патрона и — все!.. Но постарался говорить твердо, веско:

—   Петро, из-за моей спины аккуратно возьми на прицел того, что в центре, у него поблескивает козырек из-под капюшона. Что там у тебя, Яша,  живее!

    Зеленков еще ближе пододвинул сумку с красным крестом.

—   Гранаты. Трофеи подбирал в последнем бою.

—   Милый ты мой эскулап! — чуть не вскрикнул Гридин и незаметно роздал из-за спины Смирнова гранаты с длинными дере­вянными ручками.

—   Враги прекратила огонь потому, что еще вчера убедились, что нам нечем стрелять, — вполголоса проговорил Троян.  —  Норо­вят взять живыми. Подпускай их, Костя, поближе.

—   Знаю, — угрюмо буркнул Гридин. «Хорош командир. Расположил людей на привал…  А сам уснул», — с досадой думал он.

    Блестящий козырек становился все заметнее. Худое, вытянутое лицо гитлеровца исказилось гримасой:

—   Ни с места! Гарантирую жизнь.- Немецкие слова прозвучали четко, как во время диктанта.

    Гридин успел шепнуть Трояну:

—   Патроны — в крайнем случае…

    Бойцам громко скомандовал:

—   Делай, как я! — и взмахнул гранатой, второй… – Вот тебе «ни с места»!  —  Последние слова произнес по-немецки.

    Гранаты рвались в гуще гитлеровцев.

    Но блестящий козырек очутился напротив Гридина. Черный короткий автомат затрясся, ослепляя огнем. Но его ствол сразу, же дернулся вверх. С пышной кроны сосны поднялось облако снеж­но! пыли. В сплошном грохоте отчетливо прозвучала очередь из ППШ.

    Уже сутки идет тихий снегопад. Крупные хлопья мягким пухом покрыли мелколесье, болото Линево, с одноименным озерком посередине, невидимую зимой речку Светленькую, приток Назии. Разведчики продвигались по ее руслу, словно по траншее. Одеж­да их — маскхалаты — за время переходов стала демаскирующей — рваная, обгорелая, в пятнах сажи, крови. Снежная толща места­ми сильно оседала, но не проваливалась.

    Разведчики с тремя ранеными товарищами на волокушах, нагруженные «шмайсерами» и «бергманами» старались бесшумно и незаметно проскользнуть между двумя вражескими дзотами. Все понимали, что успех этого дерзкого, но единственно возможного в сложившейся обстановке маневра, висел на волоске. Поэтому каждый стремился делать все что мог, чтобы этот волосок не разорвался.

    Наконец линия фронта осталась позади. Теперь нечего уже опасаться за жизнь друзей, за судьбу важных разведданных, которые будут доставлены командованию.

    На КП бригады разведчиков ждали новости. Моторный откоман­дирован в танковый батальон. Гридин и Троян получили новые на­значения.

    Прощаясь с земляком, Троян с легким вздохом заметил:

—   Жаль, что Новый год принес нам разлуку. Но на то война. И все же я уверен, что мы еще повоюем рядом.

—   Была надежда, что сорок второй примчится к нам на новых тридцатьчетверках. Потребовались бы экипажи… — задумчиво про­говорил Гридин.

—   Ничего, Костя. Судьба — она дамочка капризная. То спинку покажет, то вдруг обернется к тебе, заулыбается. Так что будем ждать ее улыбки. По секрету делюсь с тобою: с места она уже сдвинулась, поворачиваться стала к нам лицом. Когда я подъез­жал к переезду, то увидел, как к станции Назия подошла санитар­ная летучка, и услышал — ей-ей, не вру! — ратницкие частушки.

—   А вдруг нам предстоит еще одна встреча с Валей и Лизой. Я про­сто уверен: после разлуки будет и встреча…

 

                          ГЛАВА 22                                                    

 

    Полуторка с грохотом неслась по бревенчатому настилу.

    Дорога представляла собой то неровную, бугристую лежневку из поперечно уложенных березовых и осиновых бревен, то хоро­шо укатанный снежный тракт. На ровных и гладких отрезках пути машина шла бесшумно, на большой скорости. В низинах колеса мяг­ко шуршали. Но временами под автомобилем дорога опасно проги­балась. Ведь внизу, под снегом были болота.

    Гридин, сидевший на ящиках с боеприпасами, придвинулся к кабине, чтобы не так трясло. Ледяной ветер жестко бил в лицо, туманил глаза. Час назад Гридин познакомился со своим непосред­ственным начальником — комиссаром батальона старшим политру­ком Захаровым — и был доволен этим первым с ним разговором.

    Захаров — на первый взгляд хмурый, замкнутый — оказался душевным, доступным, добрым человеком. В землянке полкового комиссара Кузнецова тактично настаивал, чтобы побыстрее отпустить «сынка» — так старший политрук стал называть его, Гриди­на, — и успеть засветло приехать в свое «хозяйство».

    О Захарове говорили, что человек он мудрый, коммунист с солидным партийным стажем, храбрый и волевой.

    Комиссар бригады Кузнецов перед отправкой Гридина к новому месту назначения имел с ним беседу. Он много хорошего ска­зал о Захарове, о комбате, и в то же время, доверительно пре­дупредил о том, что комбат несколько упрощенно представляет себе политическую работу, сводя ее, в основном, к личному при­меру в бою, и, очевидно, не очень убежден в возможности зани­маться на фронте индивидуальным воспитанием подчиненных.

—   Я вас предупреждаю об этом как молодого коммуниста для того, чтобы вы правильно определили свое поведение и по-партийному помогали командиру и комиссару.

    Гридин ответил, что постарается сделать все, от него зависящее.

—   В составе руководства батальона собрались четыре кадровых танкиста, — продолжал после небольшой паузы Кузнецов.

—   Зна­ем, что Ефим Ильич Захаров спит и видит себя в составе танко­вого батальона. Но нехватка в бригаде танков, недостаток кад­ров вынуждает нас делать некоторые перестановки. В дальнейшем, конечно, специалистов вернут в танковые подразделения. Но сей­час танкисты в мотострелковом не должны чувствовать себя вре­менными. Если посмотреть шире, то следует сказать, что быть специалистом узкого профиля не штука, важно научиться брать врага на мушку и с ППШ, и со снайперской винтовки… В дальней­шем это поможет танкисту видеть через триплекс Т-34 обстанов­ку на поле боя дальше и в более широком секторе обзора, чем позволяет узкая щель танкового смотрового прибора.

    Гридин поблагодарил полкового комиссара за напутствен­ную беседу, за советы, и они тепло распрощались.

    До мотострелкового батальона Гридин вместе с Захаровым добирались на груженной боеприпасами машине, которая прибыла за ними с артсклада.

    Захаров на ходу приоткрыл дверцу, высунулся из кабины и давал «сынку» разъяснения, а тот нагибался с борта кузова, чтобы лучше слышать.

—   Справа — станция Назия. Левее — лесное урочище Соколи­ное, водораздел между болотами Малуксинский Мох и Соколий Мох. Сейчас мы приближаемся к правому берегу Назии и дальше поедем вдоль дамбы. В этой речке воды, что кот наплакал, но летом сюда и не суйся. Гиблые места — мхи, болота. Вблизи ни одной деревни.

Машина выехала на небольшую поляну и остановилась у ветвистых берез.

—   Приехали, — улыбнувшись, сказал Захаров. Выпрыгнув из кабины, встал у обочины хорошо наезженной площадки. По-хозяйски окинул взглядом ряд саней, груженных военным имуществом.

    Гридин с все возрастающей симпатией рассматривал рослую, по-строевому подтянутую фигуру старшего политрука, открытое ли­цо с белесыми бровями и ресницами и чуть сощуренными живыми глазами. Зажатая в углу тонких губ короткая черная трубка постоянно дымила, отчего, казалось, пожелтели не только брови, но и выбившаяся на лоб прядь волос, и мех шапки.

    Гридин осмотрелся. Увидел, что дальше, за поляной, доро­ги нет, а на опушке рощи, возле штабеля ящиков, замаскирован­ных только сверху ветками сосны, стоит часовой.

—   Разрешите мне с шофером разгрузить боеприпасы? — спро­сил Гридин.

—   Найдутся для тебя другие дела на новом месте. У нас есть, кому разгружать. Слезай! — Захаров притворно строго насу­пил лохматые светлые брови и шагнул к кузову.

    Гридин встал на борт, помедлил немного и пружинисто соскочил, коснувшись локтя старшего политрука.

—   Не пожалеешь, сынок, — продолжал Захаров. — Нет, не сомневайся, в хорошую семью ты попал.

    Он похлопал Гридина по плечу и широко зашагал углублен­ной в снегу тропой. Через несколько десятков метров деревья расступились, и забелел длинный снеговой вал, испещренный воронками.

—   Это дамба перед речкой Назия. Как видишь, дальше маши­ны не ходят. Все грузы перевозим на санках по этому мостику, — сказал Захаров, попыхивая своей трубкой-носогрейкой, и вышаги­вая на подъем вдоль жердевых перил. Доски зыбкого настила по­скрипывали. Под ними угадывалась речка, покрытая льдом и засыпанная снегом.

—   Мы вступаем на территорию нашего «хозяйства», — разъяс­нял Захаров. — Перед тобою — урочище Пушечная Гора — семейст­во четырех возвышенностей, одна из которых является самой вы­сокой точкой на фронте.

—   Да, да… Бригадные разведчики, когда действовали совместно с танкистами-лыжниками во вражеском тылу, обходили стороной это урочище.

—   Теперь все наши проходы противник закрыл, соединил уз­лы блокадной петли цепью окопов, дзотов. В конце просеки, справа — минометная рота, слева — зенитчики, выше — истребите­ли танков. Завтра познакомлю. А сейчас — в гору, на командный пункт.

    На подъеме все чаще попадались поваленные, расщепленные деревья. Бойцы тащили на волокушах ящики с боеприпасами, несли вязанки дров, везли на санках бачки с пищей. Гридин, выти­рая пот со лба, едва поспевал за длинноногим Захаровым.

—   А я и не подозревал раньше, что в этом царстве болот может быть такая крутая гора. Нелегко, видно, было ее захватить.

—   Пока только половина наша. Автоматчик Камилов говорит, что на его родине, в Таджикистане, есть горы в сто раз выше этой, но на них подниматься в сто раз легче. Я первый раз оглянуться не успел, как очутился возле вражеского блиндажа.

—   Спас запах чужой кухни. Вот уж верно — чуть не влип, как кур вощи… Теперь мы с тобой прошли около трех километров. Ос­талось метров триста. Вчера наша передовая рота чуть-чуть не овладела всей высотой. Но ничего, в следующий раз рванем ту­да со свежими силами… А вот и наш «рабочий кабинет» — Заха­ров показал рукой на дверь, врезанную в пологий скат горы.

    На высоте человеческого роста видны были торчавшие из-под снега три наката бревен. Над вершиной холма тянулся тонкий столбик дыма.

    Старший политрук остановился и с видом человека, подготовившего сюрприз, сделал рукой широкий приглашающий жест:

—   Добро пожаловать. Теперь это и твой дом. Представься старшему лейтенанту. — И, взглянув в бойницу-окошко, крикнул: —   Встречай пополнение, комбат!

    В сумраке подземелья, за столиком, шевельнулась чья-то фигура с вихрастой головой. Над снарядной гильзой со сплющенным верхним концом светился раздвоенный лепесток медно-красного огня. От свежей струи воздуха пламя дрогнуло, вытянулось одним длинным языком, осветило очень знакомое лицо и напомни­ло о недавних больших событиях.

—   Товарищ старший лейтенант! — четко рапортовал Гридин. — Представляюсь по случаю назначения на должность комсорга вверенного вам мотострелкового батальона. Политрук Гридин. — И подумал: ну прямо двойник Дмитрия Ивановича Кирьякова.

    Перепачканное сажей лицо расплылось в озорной мальчишеской улыбке. И тут же привычно-серьезным голосом самого насто­ящего Кирьякова комбат ответил:

—   Здравствуй, коли не шутишь. Поздравляю со званием. Же­лаю и в полковниках долго не ходить, я те дам…

—   Дмитрий Иванович! — воскликнул Гридин. — Глазам своим не верю, — и он пожал протянутую комбатом руку.

—   Ну, как сюрприз?.. — очень довольный встречей, прого­ворил Захаров. — Я ведь знал, что вы знакомы. А полковой, ко­миссар в спешке с отъездом так и не назвал тебе, сынок, фами­лию комбата. Я это и намотал себе на ус, и устроил вам такую нежданную негаданную радость.

    Кирьяков ничуть не изменился. С таким же противоречивым выражением лица — веселой строгости, — каким знали его курсанты, в том числе Гридин, в недалеком прошлом донецкий шах­тер, потом старшина сержантской танковой школы. С ним они, курсанты, незакончившие школу, вступили в бой на Западном Буге 22 июня сорокового… Потом — приграничные маневренные бои, контратаки на Волыни.

    С широкой улыбкой Кирьяков обратился к своему бывшему подопечному:

—   Только не горюй, разведчик-танкист, что угодил в пехо­ту. Это не так уж плохо. Я убыл из Владимира-Суздальского на фронт последним эшелоном. Здесь лишился танка. Надоело в блин­даже лежать. Попросился в мотострелковый. И вот покуда брига­да ждет новую матчасть, мы пехтурой взберемся на вершину Пу­шечной Горы, Какой смысл терять время? Заодно материала в этом лесу подготовим на новенькие шпалы… И не успеешь оглянуться, как загудят рельсы, по которым прикатят с Урала Т-34… Верно, я говорю, Ефим Ильич?

—   Все верно, кроме мысли, что мы здесь временные люди. Как раз Кузнецов давеча предостерегал.

    Кирьяков, оставив это замечания без должного внимания, продолжал:

—   Да, теперь у нас в руководстве мотострелкового полный танковый экипаж. И не волнуйся, Ефим Ильич, — обернулся он к Захарову: — Четыре танкиста и в пехоте выполнят свой долг. Ведь ты-то тоже самый что ни на есть фанатик-танкист, но виду не подаешь. И мы с Костей постараемся… Вот только непонятно, почему ты так долго находился у комиссара бригады?

—   Не раз заходил к нему, обосновывал, надоедал: никак, мол, мне нельзя уехать без комсорга. А Кузнецов: нет да нет. Что ж, говорю, я прибыл к вам неты (не монеты) считать? Видно, не хотели бросать Гридина из огня да в полымя, намеревались после возвращения, можно сказать, с того света, дать ему отдых. Да и выписка из приказа о присвоении Косте воинского звания пришла только перед самым нашим отъездом.

    Захаров снял полушубок, повесил на крючок, поверх комбатовой шинели и вернулся к столу. На груди старшего политрука сиял орден Ленина.

    Кирьяков закрыл лежавшую на столе книгу с серебряным тиснением на обложке: «Пушкин”. И, как само собою разумеющееся, за­метил:

—   Конечно, Гридина больше тянет на командную работу.

    Трубка Захарова громко зашипела. Доски стола под мо­гучими руками жалобно заскрипели.

    Гридин уставился на коптилку: язычок пламени то двоился, то сливался воедино. Подумалось: раньше Дмитрий Иванович был со всеми курсантами на «вы», а здесь с ним на «ты». Это было приятно, потому что с Кирьяковым проведено много мирных и военных месяцев, немало пережито. И слова о склонности к коман­дованию пришлись Гридину по душе. Несмотря на это, перехватив тревожно-выжидательный взгляд Захарова, он ответил:

—   Думаю, что мое место среди безусой комсомолии.

—   Одобряю, — прогудел Захаров и сел рядом с Гридиным.

После паузы бросил комбату: — Нечего сбивать человека с толку.

Усмешка на лице Кирьякова, несомненно, выражала, что ост­рый вопрос в данном случае надо спустить на тормозах.

—   Ладно, не кати на меня бочку. Ведь не кто иной, как я рекомендовал тебе разыскать Гридина.

    Захаров резко вскинул светлые брови. Потом, очевидно, что-то передумал, усмехнулся:

—   Дмитрий Иванович, ты в самом начале хотел Гридина на командную…

—   Как бы там ни было, — сказал Кирьяков, — А самое важ­ное — рвануть бы с этой горы на Мгу, на Ленинград.

—   Конечно, хорошо бы… Но пока что реальность другая. Расскажи, Дмитрий Иванович, о нашей задаче.

    Комбат развернул на столе топографическую карту.

—   Когда наше зимнее наступление выдохлось, — заговорил он, — противник решил зарыться в землю и начал создавать се­бе условия для зимовки. В тепле и сытости надеется перезимо­вать. На этой горушке хочет создать себе тихую жизнь. Но не получится у него тихая жизнь, я те дам!.. А для этого нужно… — и Кирьяков стал обосновывать, почему в районе Пушечной Горы надо постоянно держать в своих руках инициативу боевых дей­ствий.

    Захаров слушал внимательно. Время от времени подавал уточ­няющие реплики. Трубка его спокойно дымилась.

—   Ну, на этот раз довольно. Баснями соловья не кормят. — Захаров толкнул дверь: — Чернигин! Есть ли у тебя, чем червячка заморить? Все тащи сюда. – И, обратился к Кирьякову: —   У нас с Костей волчий аппетит. Ужина не хватит. Ищи доппаек. Я свой разведчикам отдал. Ставь кружки на стол. Где моя заваляв­шаяся баклажка?

    Вдруг снаружи донесся сильный грохот. Печка фукнула дымом и пеплом. В блиндаже потемнело. Пламя коптилки затре­петало и едва не погасло, когда от движения воздуха внезапно распахнулась дверь.

    Из-за дребезжания стекол был еле слышен требовательный звонок. Комбат взял трубку.

—   Да. Понятно. А это непонятно. На них не похоже. Подго­товка к встрече нового года по старому стилю? Рановато. Сей­час выходим… Я — в первую… Во вторую — Ефим Ильич. К Маркину?.. Решим.

    Кирьяков отошел от телефона, коротко бросил:

—   Не состоялась наша фронтовая трапеза. Долго собирались. В неурочное время фашист полез. Ведь к вечеру всегда затихал, а сегодня взбесился. Связь с взводом лейтенанта Маркина нарушена. Как смотришь, комсомол, если начнешь изучать «хозяйство» с правого фланга?

    Гридин по-обыкновению ответил:

—   Хорошо. Могу и с правого, могу и с левого.

—   Правый у черта на куличках. Большой разрыв с первой ротой… Может, пошлем туда начальника связи? — оглянувшись на Кирьякова, озабоченно произнес старший политрук Захаров.

—   Связиста лучше направить к истребителям танков. Им предстоит серьезная работенка. Но согласен, можно заменить.

—   Нет, пожалуй, не надо. Гридин еще не знает вариантов смены огневых позиций артиллерии. Иди, сынок, к Маркину, к комсомолу. С чего начинать знакомство с взводом, ты знаешь.

—   Я потребовал от Маркина повышения активности обороны, использования каждой минуты для углубления окопов, укрепле­ния огневых точек, — быстро говорил, одеваясь, Кирьяков. — Выясни, что сделано. Это и будет началом твоей деятельности.

 

                          ГЛАВА 23                                                                               

 

    В предвечерних сумерках Гридин пробирался на дальний фланг с расторопным связным Чернигиным. Разрывы вражеских снарядов и мин оставались слева и сзади. Нехоженую, еле заметную тропу местами преграждали сваленные деревья. Постепен­но лес редел, а снег доходил до колен.

    В белесой мгле Гридин заметил небольшие конусообразные холмики. Вокруг них курилась поземка, и чудилось, будто не хол­мики это, а живые существа.

—   Чернигин, что там за кочки на склоне горы?

—   Люди.

—   Какие люди?- Гридин даже остановился от удивления.

—   Те, что не дошли до вершины горы. Герои.

—   И… умирали стоя?!… В голове не укладывается… — Гридин подошел ближе — на мертвом воине присыпанный снегом маскхалат.

—   Наш комиссар тоже удивлялся: вековые сосны полегли, а бойцы продолжают стоять, как памятники. Говорят, это потому, что во время атаки был крепкий мороз. Люди сильно промерзли. Кровь стыла в жилах и ноги с трудом передвигались в метровом снегу. Что стоило остановить такое движение…

—   Почему вы не убрали трупы?

—   Погибшим не к спеху. Им все равно, когда их уберут.

—   Мертвым безразлично. Но эта жуть ошеломляет живых, друзей.

—   Нет. Это пример живым: бойцы и мертвые атакуют; смот­рите, все чуть наклонены вперед. И застыли не в суматохе, а в боевом порядке.

—   Нет, брат. Завтра же организуем захоронение павших.

    Он не знал, что на новом месте будет не до захоронения.

    Командира взвода Маркина они застали в траншее, у кост­ра. Молоденький лейтенант — круглолицый, с тонкими усиками над припухлой губой, в подпаленной шапке, в прокопченном, некогда белом полушубке — сидел на корточках и медленно грыз кусок мерзлого хлеба. Дым от костерка попадал в глаза. Он выти­рал слезы, размазывая грязь по лицу, и смотрел, как горели сосновые ветки, осыпаясь серым пеплом в лужицу мутной воды.

    Рядом грохнул снаряд. Маркин вздрогнул.

—   Товарищ лейтенант, к вам политрук, — доложил сержант.

—   А-а, — Тот, вздохнув, встал, шагнул навстречу Гридину, доложил о состоянии взвода, пригласил к костру.

    Разговор не клеился.

    Всем своим видом лейтенант как бы говорил: ты такой же молокосос и чего только пыжишься, сидел бы лучше в своем штабе. Маркину не нравился инспектирующий тон Гридина, его копа­ние в мелочах, и он уныло морщился.

—   Почему вы так безразличны ко всему? — без обиняков спросил Гридин. — Почему, например, не строите блиндаж?

—   Вчера начал рыть, будто… могилу, вот и бросил.

    «На мелководье ты, брат, воспитан”, — подумал Гридин. Он воспользовался тем, что у костра собрались бойцы отдыхавшей смены, стал говорить, что в то время, когда фашист рвется в Ленинград, он, Маркин, со своим взводом наносит врагу удары с фланга, сидит у него в печенках.

—   Вы не просто сосуществуете с пришлым иноземцем в одном урочище, — горячо убеждал Гридин, — а постоянно вдалбливаете ему — пулей и штыком, — что только вы — и никто другой! — делаете погоду на Пушечной Горе. Побольше остроумных выду­мок в борьбе с врагом, чтоб перехитрить его… А пока что возьмемся за самое необходимое — пойдемте достраивать блиндаж.

    За работу принялось отделение, вместе с ним лейтенант и политрук. Закончили ее только поздно ночью. Новое сооружение было приспособлено для отдыха и для ведения огня. В стенах, сложенных из кряжистых сосен, зияли свеже-вырубленные амбразу­ры, из которых просматривался весь передний край и самый даль­ний фланг.

—   Как во взводе организована подготовка истребителей? спросил Гридин Маркина.

—   У меня нет снайперов.

—   А энтузиасты?

—   Был тут один, дразнил фашиста, пока сам не получил пу­лю. У других этот случай отбил охоту.

—   Не верю! Ну-ка, послушаем, что думают об этом ветераны, комсомольцы. Пошли.

    … Широкоплечий ефрейтор в подшлемнике и шапке с опущенными ушами говорил:

—   Здешний фашист страшно глазастый. Не успеешь шевельнуться, как бац между глаз.

—   И вы так думаете? — обратился Гридин к бойцу в шапке с аккуратно завязанными на макушке тесемками, которого видел месяца два назад и сразу узнал.

—   Я здесь недавно. Однако… — начал боец и стушевался.

—   Миша Морозов упросил командование, чтобы его перевели из штаба во взвод, — вставил ефрейтор. — В школе у него были пятерки по немецкому и черчению, вот он и сидел на КП, чертил схемы да переводил ответы пленных на допросах. А теперь…

—   Знание языка и на передовой пригодится, — сказал Гридин. —   Только вот говорить с врагом придется по-иному. Вы, товарищ Морозов, кажется, из этих мест родом?

—   Да. Из Тосно. Приближаюсь к своему дому. Но фашисты все дороги и тропинки перерыли. Выжить бы их отсюда до весны.

—   А что если каждый из нас поставит перед собою скромную задачу: каждый день одного бандита на тот свет?

—   Товарищ политрук, можно попробовать и ночью, — сразу оживился Морозов и обернулся к своему командиру. — Товарищ сержант, разрешите снайперскую.

    Младший командир посмотрел на молчавшего лейтенанта, переступил с ноги на ногу, кашлянул.

    Гридин пошел навстречу:

—   Что ж, попробуйте, товарищ Морозов.

    Морозов натянул на шапку капюшон маскхалата, лег на бруствер и, поддерживая винтовку на предплечье правой руки, по­полз в направлении ближайшего кустарника.

    Спустя четверть часа, вслед за хлопком из ракетницы треснул винтовочный выстрел. Прошло несколько минут и Морозов, вер­нувшись, доложил:

—   В лучах ракеты было видно: фашист рухнул на землю вмес­те с приставленной к дереву лестницей.

    Вскоре возле того места, где упал фашистский ракетчик, мелькнули три тени. Изворотливый ефрейтор сразил их двумя пулеметными очередями.

—   Значок Ворошиловского стрелка я еще до войны получил, — смущаясь, объяснял Морозов. — Но без ежедневной тренировки, ни в жизнь не попал бы.

—   Вот именно, — сказал Гридин. — Считайте для себя по­терянным день, если не сумели потренировать руку, глаз.

    Негромко переговаривались бойцы. Удачный выстрел Моро­зова им явно пришелся по душе, и они обсуждали, как последо­вать его примеру.

    В блиндаже Гридина встретил связист.

—   Связь с батальоном прервалась, — проговорил он озабоченно. — Лейтенант трошки погрелись и ушли. Тут я повреждения не нашел, так что разрешите выйти на линию?

—   Доложите командиру, — ответил Гридин.

    Маркин в это время, обеспокоенный усилением активности противника, проверял, как бойцы выполняли его приказ, достаточно ли углубили окопы, стрелковые ячейки. «И принесла же не­легкая этого штабиста, — ворчал он про себя. — Наделал шуму… Как будто без его указаний не сделали бы все как надо, но ут­ром. А тут на ночь, глядя, начали пилить, валить деревья, дол­бить мерзлую землю, да еще и стрельбу затеяли… Все это взбу­доражило врага. Теперь жди беды”.

    Гридин сел в блиндаже на приступке передохнуть.

    От мерзлой земли тянуло холодом, дуло из амбразуры. И хотя раскаленная докрасна печурка дышала жаром, однако, теплый воздух сразу же вытягивало наружу. Когда в трубу задувал ветер, она дымила, и угарный воздух щекотал в горле, вызывал мучитель­ный кашель. С оттаявшего потолка на голову капала вода.

    В блиндаж вошел лейтенант Маркин.

—   Не успели закончить укрепление пулеметной точки, — ска­зал он. — Боец, посланный по телефонному кабелю для восстановления связи с батальоном, не вернулся. И ваш связной Чернигин, вероятно, не дошел до штаба. Обстановочка…

    Гридин, ничего не ответив, вышел наружу.

    Вьюга не утихала и к рассвету. Бойцы отдыхали попеременно. Противник не проявлял активности. Гридин, вернувшись в блиндаж, решил отдохнуть. Зевая, он расстегнул полушубок, под­нял воротник и, улегшись на нары, уснул.

    Впервые за многие месяцы ему приснилась Надя.

    … Они шли по берегу. Воздух, пропахший водорослями, теплыми волнами накатывал с моря. Городской пляж давно опустел. Далеко в море убегала лунная дорожка, серебрилась на при­брежном песке, на котором, то появлялась, то исчезала клочкова­тая пена.

—   Куда мы идем, Костя? — ласково спросила Надя, взяв его под руку.

—   Вон к тем лодкам. Там водная станция нашего института.

    Она оживленно воскликнула:

—   И ты покатаешь меня на лодке?

—   А почему бы и нет?

—   Это будет прекрасно. Мы вдвоем. И море… И тишина… Мы никогда не ценили тишину…

    Потом они катались на лодке, и Надя смотрела в небо.

—   И чистое небо мы не ценили, — как бы продолжая его мыс­ли, сказала вдруг Надя. — Смотри, какие над нами звезды.

    А он верил и не верил, что кончилась война и он может быть с Надей, слушать ее, смотреть в ее милые глаза… Сейчас, сейчас он ей скажет о своей любви,    скажет, что всегда, всегда они будут вместе…

    И вдруг налетел ветер, погасли звезды. Оглушительный гром обрушился с неба на землю. Лодка накренилась, и Надя отчаянно вскрикнула:

—   Спаси меня, Костя, спаси!..

    И снова удар грома еще более яростный.

    Гридин вскочил с нар, зная уже, что это за гром.

    В лицо ударила волна холодного воздуха. На голову посыпалась земля. Там, где была дверь, зияло рваное, бледно-синее отверстие, озаряемое беспрерывными огненными всплесками. Гридин выскочил в траншею. Вокруг рвались мины и снаряды.

    Всю оборону заволокло дымом. В стороне, вдоль опушки леса, в утренней дымке едва видны были на снегу приметные ком­ки. Сквозь гул разрывов слабо прорывался охрипший голос сер­жанта:

—   Назад, чертовы дети! Назад!

    Бойцы цепью возвращались по открытой поляне к ячейкам.

—   Бегом на свои места! — поторопил Гридин.

    Взвод вернулся в окопы. Из-под обломков пулеметного гнезда бойцы извлекли контуженого лейтенанта Маркина.      Усадили его в блиндаже.

    Вражеский артналет закончился. Из-за дальнего леса показалось холодное, тусклое солнце. Неожиданно из мелкого сос­нячка двинулись на окопы гитлеровцы. Гридин, отметив, что бойцы на своих местах, осмотрел из блиндажа сектор обстрела и крикнул:

—   Фашисты прут стеной. Очень удобно их бить. Огонь!

    По групповой цели ударил пулеметчик. Его сосед, вооруженный винтовкой, бил то из амбразуры, то из дверного прое­ма приговаривая:

—   Так… Одним гадом стало меньше. Вот уже два. И еще…

    Маркин постепенно пришел в себя. Припав к автомату, он старался тщательней целиться, потому что руки еще дрожали. В прояснившемся сознании тревожно билась одна мысль: нельзя было прерывать оборудование пулеметной точки. Пусть устали бой­цы, пусть глубокая ночь… Пожалел. А жалость обернулась смер­тельной опасностью. На Гридина злился. А он и в самом деле во­время прибыл. Да, злился. Теперь казнись…

    Несмотря на эти размышления, Маркин чувствовал себя все увереннее, потому что уверенно чувствовали себя бойцы — в удоб­ных, глубоких окопах, захваченные азартом боя.

—   Выстоим. Выстоим… — сквозь стиснутые зубы бормотал Маркин. Потом, не очень-то рассчитывая, что его услышат, обод­ряюще кричал своему взводу: — Бей нечисть! Прицельно!.. Снай­перским! Молодцы, ребята!..

    Взвод почти двое суток удерживал рубеж. Связи с командованием батальона все еще не было. Телефонист и связной Чернигин не вернулись.

    К полудню установилась тихая погода. И когда, казалось, бой стал затихать, вдруг послышался шум чужих моторов. Вслед за сигнальной ракетой противника начался артиллерийско-минометный обстрел.

    Голодные и уставшие бойцы внимательно наблюдали за мелколесьем, откуда, как они и ждали, появилась цепь гитлеровцев. Стреляли экономно, по ясно видимым на снегу темно-зеленым це­лям. Будто за эти тяжелые дни подготовки к бою и в самом де­ле обрели второе дыхание, пришла особая спаянность, ко­торая превратила взвод в некий монолит.

    Боеприпасы кончались, когда фашисты, отчаявшись прорваться на рубеж взвода, повернули назад. Вновь повторился артна­лет, но бойцы были надежно укрыты в глубоких щелях.

    Маркин, совсем недавно полагавший, что тактически правиль­но оценивает обстановку /гитлеровцы, мол, на его участке и впредь будут вести себя спокойно/, теперь понимал, насколько вовремя подоспела помощь, оценил и упрямую настойчивость Гри­дина в подготовке к бою. Вот только боеприпасы…

    — Чем теперь отбиваться? — взволнованно обратился он к Гридину.

    Тот, обнадеживающе кивнув, метнулся по траншеям. Выбиваясь из сил, искал и искал где-либо забытые боеприпасы. Не мог поверить, что оказались в тупике. Все его существо не призна­вало поражения.

—   Товарищ политрук, что же теперь делать? — тревожно захрапел коренастый пулеметчик.

—   Найдем, что делать, — уверенно ответил Гридин, хотя отлично понимал, что положение безвыходное.

    И все же… Связной, посланный вслед за Чернигиным, быть может, уже докладывает командованию. Это его долг, а боец не может не выполнить своего долга. И по пути к штабу батальона не ввяжется в бой, ведь знает: жизни товарищей зависят от выполнения им задания.

    «Что же еще предпринять? Что предпринять?!” — стучало у него в висках. В этой критической обстановке необходимо было найти выход. Он есть, только надо его найти…

    Вдруг Гридин бросился к пулеметному гнезду, накануне засыпанному вражеским снарядом. Стал лихорадочно разгребать застывшие комья обледенелой земли. Еще не зная, зачем это понадобилось Гридину, пулеметчик начал помогать ему. И вдруг в глинистых комьях что-то блеснуло.

—   Ура! Хлоп-цы! Ры-ба!! Жи-вем! Та-щи!! — неистово зао­рал Гридин.

    Красноармейцы увидели, как вместе с пулеметчиком он извлек из сугроба длинную пулеметную ленту, набитую снегом и… патронами.

—   Как же мы раньше не догадались пошнырять!..- выкрикнул пулеметчик. — Ведь еще мальчишкой я находил патроны на старом поле боя.

    В это мгновение горячая взрывная волна ударила Гридина в грудь, затем подхватила и стала медленно опускать на землю. Сквозь звон в ушах, грохот и вой снарядов до него донесся чей-то испуганный голос:

—   Политрука вбыло!

    Убило?! Но ведь он слышит! Значит, неправда. Однако невозможно пошевелиться. Только не поддаваться страшной черноте. Нельзя поддаваться. Бой еще не окончен… Темнота постепенно отступала. Сквозь дым и гарь едва обозначился диск луны, она отражалась в море серебряной дорожкой. Почудился едва разли­чимый Надин голос: «Мы вдвоем… И море…»

   Словно током ударили его эти слова. Надя ждет живым… Усилием воли он заставил себя открыть глаза. И… замер от радости. Он увидел солнце. А в его косых лучах мелькнула тройка краснозвездных самолетов.

    Наши! Милые наши соколята… И уже совсем отчетливо услышал:

—   Где же? Где его присыпало? Показывай, мямля, я те дам!..

    Над Гридиным склонилось озабоченное и такое родное лицо Кирьякова. Задорный голос произнес ободряюще:

—   Держись, курсантик мой давний. Сейчас тебя откопаем.

 

                           ГЛАВА 24                                       

 

—   Комсомол, принимай гостей! — раздался веселый возглас.

    Дверь блиндажа распахнулась. Вместе с девушками в шине­лях и в шапках-ушанках со звездочками в помещение ворвался чистый морозный смолистый воздух. Последним вошел улыбающий­ся Кирьяков.

—   Экое счастье подвалило тебе, Гридин. Даже завидно. К сожалению, у меня, комиссара и начштаба — неотложное дело, Поэтому тороплюсь… Кстати, только, что опять звонил твой луч­ший друг — Маркин. Сказал, что хочет похвастаться какой-то новинкой. Ты сходи к нему.

    Кирьякова заглушили звонкие, перебивающие друг друга голоса:

—   Девочки, здесь совсем темно.

—   Это со снегу ничего не видно. Осторожно. Не опрокинь­те фронтовую лампаду.

—   Александра Васильевна, куда девать вещмешки?

—   Сюда, в уголок, — ответила статная молодая женщина, су­дя по одной шпале на петлицах с эмблемами медработника, стар­шая группы. — Здравствуйте! — обратилась она к Гридину. Вы не Петро?

    Он отрицательно покачал головой.

—   Костя?

—   Угадали.

—   Я так и думала. Хорошие мы следопыты. — Военврач ука­зала на шапку-ушанку, из-под которой выбивались волнистые светлые волосы:- А это кто? Не узнаете? Ну, тогда станьте с Лизой рядом…

    К Гридину шагнули девушка с голубыми глазами, в шапке- ушанке, которая очень шла к ее лицу, волосам, и вторая — худенькая, и не по росту просторном полушубке.

—   Валя и Лиза!- Неужели вы?! Наши ратницкие знакомые? — ошеломленно вскрикнул Гридин.

    Военврач не давала ему опомниться. Взяла за руку третью девушку и подвела ее к Вале.

—   Нам все известно, — продолжала военврач с лукавинкой в улыбке. — Поэтому представляю главную виновницу ратницкого события — нашу затейницу и певунью Любу, Валину сестру. Они втроем, под руководством Любы, пришла в Войбокало, нашли наш госпиталь и оформились на службу.

    В памяти Гридина возникла картина ратницкой встречи, вспом­нилась мелодичные частушки. Так вон, оказывается, кто их пел… Сестры похожие… Но Люба головой выше Вали, и… своей невиданной красотой возвышалась над всеми подругами.

    Маленькая Лиза осмелела. Шагнула к Гридину, схватила его за руки и стала отчаянно трясти.

—   Сразу было не узнать… — удивлялась она. — По три «кубика” на петлицах. А тогда, в Ратницах, казались простачком. Где Петро? Говорите скорее, Валя сгорает от неизвестности…

—   Наговоришь, Лиза, сорок бочек… — Валя покраснела.

—   Нечего скромничать. Можно подумать, что я, а не ты, мечтала встретиться с Петром.

—   Петро жив, здоров, — вмешался Гридин. — Воюет здесь, неподалеку…

    Александра Васильевна, видя затруднение Гридина, решила придать встрече официальный характер.

—   Девушки, все личные вопросы выясните позже, а пока займемся делом. Рассаживайтесь.

    Гости, перешептываясь, посмеиваясь, с интересом слушали разговор ратницких девушек с Гридиным, а теперь весело рассаживались на ящиках, нарах и просто на земляных приступках, покрытых лапами елей.

—   Трудящиеся тыла, — начала Александра Васильевна, — прислали на Волхов к юбилею Красной Армии письма и посылки. Мы, работницы санитарной летучки, которая остановилась недалеко от станции Назия, добавили к ним свои гостинцы и по распоря­жению генерала прибыли вручить подарки лучшим воинам. Ну и, конечно, хотим посмотреть, как вы живете. Покажите нам танкистов у боевых машин, артиллеристов у орудий. Ведь Гора-то Пушечная, не военная тайна. Мы читали в многотиражке о боях… — перебивая друг друга, заговорили девушки.

—   Хорошо, — сказал Гридин. — Можем показать вам окопы, пулеметные гнезда. Там и познакомитесь с воинами, которые воюют на Пушечной. Вот только я отлучусь на короткое время.

    Гридин оделся и вышел, чтобы согласовать с командо­ванием порядок встреч медиков с бойцами.

    Кирьякова, Захарова и начальника штаба он застал в обширном капонире, где они принимали новое пополнение, прибывшее в батальон.

—   Шутка ли — в один день такие два события, — медленно произнес комбат. — Конечно, нельзя отказать девушкам, раз уж так они просят. Оставь делегацию на попечение Чернигина, а сам сбегай к Маркину и там согласуй порядок встречи с его бойцами.

—   Да, Чернигин может пока проводить делегацию в миномет­ную роту, — добавил Захаров. — Он парень толковый, справится. Только ради всего святого, — строго предупредил комиссар,- пусть соблюдают маскировку, и ни малейшей небрежности в обращении с оружием. Головой отвечаете!

—   Есть! — козырнул Гридин и выбежал из капонира.

    Вернувшись к блиндажу, он удивленно остановился у порога. Над входом горел красочно вышитый вымпел: «Да здравствует 24-я годовщина Красной Армии!”, хотя до праздника оставалось еще несколько дней. А в помещении — на столе, тумбочке, — пестрели салфетки, искусно сделанные цветы; на нарах — вышитые подушечки, стопки разноцветных кисетов, носовых платков.

—   В землянке сразу стало уютно и по-домашнему тепло.

—   Когда вы успели? — изумился Гридин.

—   Не с пустыми же руками к вам ехать. А тут еще посылки с Урала и Сибири подоспели, — объяснила Александра Васильевна.

—   Сейчас мы отнесем эти замечательные подарки на огневые позиции, в окопы… Просто не знаю и не представляю, как благодарить вас за такое внимание к нашим воинам.

—   Ну что вы, что вы? Мы должны сказать вам спасибо за то, что вы научились воевать малой кровью. Медработники это сразу почувствовали. Поток раненых резко уменьшился, — взволнованно говорила военврач.

    Вошел Чернигин и, обменявшись с политруком несколькими фразами, вывел девушек из землянки. А Гридин помчался к переднему краю — нетерпелось узнать, что за «новинка» у Маркина.

—   Мы пройдем немножко назад, в тыл, — объяснял Чернигин девушкам. — Но и здесь следует соблюдать осторожность. Тропа ведет через обстреливаемую поляну. Мы берем ее обычно одним броском. Гостей, конечно, не заставим бегать. Сначала разведаем.

    Подошли к низине. На заснеженной поляне чернело множество воронок. Все остановились.

—   Жинчин и Пивоваров, — распорядился Чернигин. — Вперед!

    Красноармейцы, нагруженные тюками с посылками, спокойно прошли опасный участок тропы.

—   Гостям везет. У противника затяжной отдых после завтрака.

    Необычная для фронта группа людей появилась на огневых позициях минометной роты. Боевые расчеты, приятно изумленные, застыли на своих местах. А командир роты — высокий старший лейтенант, в длинной шинели, в шапке-ушанке с наспех завязанными на макушке тесемками — вышел из-за молодой ели и приветствовал гостей.

    Люба остолбенела. В минометчике она «узнавала» героя сновидения, навеянного рассказами Вали и Лизы о встрече в Ратницах. С тех пор ее воображение не покидал парень с острым взглядом карих глаз и звонким голосом, напоминавший Гридина, но в отличие от него рослый, неторопливый, в буденовке, кавалерийской шинели, при сабле; строгий, когда черты сухого лица заостряются ”елочкой”; мягкий, когда подобие улыбки как бы расширяет «елочку».

И когда после приветствия весь облик старшего лейтенанта как бы заострился ”елочкой», Люба за­рделась (покраснела).

    После торжественного вручения минометчикам подарков, писем, гости зашли в блиндажи, украсили их пестрыми букетиками цветов, салфетками. Красноармейцы с волнением рассматривали кисеты, платочки с вышитыми словами: «Отличному артиллеристу”, «Отличному минометчику”. «Отличному воину”. Всюду слышалось девичье щебетание.

—   Рады вам, девчата, слов нет, — прочувствованно выска­зался боец с забинтованной кистью левой руки. — Можно ли уз­нать адрес той, что вышила этот платочек и связала теплые, мягкие носки? — указал он на свои подарки.

—   Один «адрес” стоит перед вами, — кивнула военврач в сторону невысокой девушки с серыми глазами. Ее ресницы тот­час вздрогнули. Полные губы шевельнулись, как у застенчивого ребенка, которого хвалят. — А второй адрес ты сама Тося сообщи. Носки, кажется, из Барнаула.

    Девушка достала из кармана записную книжечку, полистала и прочла:

—   Ленинская железная дорога, станция Удельная, улица Кривоколенная, дом 39, Бабыкина Евфросинья.

—   Если вы не возражаете, посылочный адрес я уступлю своему другу, Скороходову, он прибыл к нам из кавалерии. Да, пожалуй, и носки ему больше подойдут. А я и на морозе горяч. Взамен сообщите мне ваши точные координаты.

    Бойцы засмеялись. Завязался оживленный разговор.

—   Гляди, ребята, что из нашего Тихона выходит. Не растерялся. Губа не дура, — шутил вполголоса развязный басок.

—   И мне адресочек, — несмело прорвался тонкий фальцет.

—   Цыц, Жинчин, иначе Фроське напишем.

    Девушки щедро раздавали адреса.

—   А можно отправить «подарочек» фашистам? — неожиданно спросила Люба, скосив искрящиеся глаза в сторону ящика с боеприпасами.

    Старший лейтенант склонил голову набок, затем выпрямился и черты его лица раздвинулись в широкую «елочку”.

—   Что ж, можно.

    Чернигин подбежал к нему и что-то шепнул на ухо. Тот утвердительно кивнул.

    Люба направилась к миномету.

    Некоторые бойцы разинули рты, качнулись назад, давая ей дорогу. Девушка своей красотой как-то по-особому бросалась парням в глаза.

—   Ну, уж эта дивчина и без мины любого сразит наповал, — сдержанно басил крепко сбитый минометчик на ухо товарища.

    Вдруг Валя преградила дорогу сестре:

—   Люба, нечего совать нос, где тебя не спрашивают.

    Та удивленно остановилась.

    В это время Лиза переминалась с ноги на ногу, нервничала.

—   А мне можно? — торопливо начала она. — Мне самой хоть одну мину… в них, в фашистов… — и, побледнев, прикусила губу.

—   Товарищ старший лейтенант, она ленинградка, там ее ма­ма, семья… — пояснила Валя.

—   Прошу к миномету. — Командир, взглянув на девушку, сразу стал серьезным. «Елочка» заострилась.

    Люба поняла, что ей следовало отступить. И, хотя это бы­ло не в ее характере, она отошла в сторону от миномета.

    Лиза, стиснув губы так, что они, казалось, побелели, подошла к огневой позиции.

—   Возьмите мину… Вот так… Опустите концом с крыльчат­кой вот в эту трубу, — показал старший лейтенант ствол миноме­та. —   И без задержки отбегайте в окоп. Всем в укрытия!

—   Я хочу попасть. Мне надо в них попасть! — все тем же, каким-то чужим голосом твердо сказала Лиза, и сделала все, что требовал командир.

    Через мгновение за лесом послышался взрыв. Потом — сла­бый удар, будто упала пустая кастрюля.

—   Внимание! — предупредил старший лейтенант. — Слыхали ответный выстрел? Из щелей не высовываться!

    В воздухе раздалось шуршание. И на чистой поляне, за штабелем пустых ящиков взметнулась снежная пыль, и поднялось дым­ное облако.

—   Не спешите демаскироваться, — сказал старший лейтенант, — А вы, молодая ленинградка, молодчина. Верьте: встретитесь со своими родными, — и он подошел к Любе, с которой обменялся не­сколькими фразами.

    Распрощавшись с новыми знакомыми, девушки направились вверх, по склону Пушечной.

    Минометные расчеты занимали свои места. Старший лейтенант бодро вышагивал по твердо утрамбованному снегу, любуясь четкой работой подчиненных. Затем его стройная фигура скрылась за ветвями дымчатой ели. Ему не терпелось открыть записную кни­жечку и прочесть Любин адрес.

    Делегация уже миновала обстреливаемую поляну, как с вершины горы послышался глухой, будто подземный гул.

—   Ложись. И ползком — в ячейки! — крикнул Чернигин.

    Обстрел длился необычно долго.

 

                         ГЛАВА 25

 

    Утро выдалось    тихое, ясное.

    Ледяной диск солнца словно подпирали заиндевелые штыки елей.

    Миша Морозов в белоснежном маскхалате лежал в глубокой вражеской воронке с ночи. Он слегка пошевеливал то ногой, то рукой, чтоб не замерзнуть. Встретив восход солнца, боец повернулся в противоположную сторону. Перед глазами — передний край обороны противника. Два ряда кольев, опутанных колючей проволокой, увешанной для сигнализации пустыми консервными банками. Брр, и холодно и страшно. Он еще раз оглянулся назад. Над серебристо-белым частоколом леса висело все тоже неласко­вое солнце. Оно, будто примерзнув к небу, совсем не грело. Усиливались и мороз, и волнение… И Морозов решил: Пора.

    Когда боец выползал из воронки по задубелым комкам земли, его охватывало странное ощущение — будто покидал самое уютное в этом мире жилье.

    Морозов подполз к высокому пню. Установил на отросток -сучок, торчавший у самого корня, зауженную часть конусообразной жестяной трубы. Широкий ее конец повернул в сторону противни­ка, пристроив в просвете между сплетениями колючей проволоки.

    В холодных солнечных лучах, среди березовых кольев и проволочных колючек, сверкали мириады остинок-кристалликов.

    Возле вражеского дзота видны были гитлеровцы. Морозов при­ложился к своему самодельному рупору, и в утреннем воздухе чет­ко прозвучала немецкая речь:

—   Солдаты! Гитлер загнал вас в непролазные волховские, болота, якобы для того, чтобы взять Ленинград. Но вас ждет здесь еще более тяжелый разгром, чем под Москвой. Никакого Ленин­града в этих мхах вам не увидеть! Пока вы живы, вылезайте из нор и сдавайтесь в плен. Мы гарантируем…

    На вражеской стороне, у основания ближайшего дзота вспыхнули желтые пучки огня. Глухо застучал крупнокалиберный пуле­мет, затутукали минометы. В стороне от Морозова пронеслись пу­ли, осколки.

    Постепенно пальба стихла.

    И опять послышались четко выговариваемые немецкие фразы, точно во время школьного диктанта:

—   Немцы, опомнитесь!.. Мы к вам по-хорошему…

    Возобновившийся грохот был сильнее прежнего. По-видимому, гитлеровцы засекли Морозова и вели уже прицельный огонь.

    Морозов медленно отползал назад. Когда он стал сползать в воронку-укрытие, осколком выбило у него из рук рупор. Об­стрел продолжался. Казалось, мины стали брать убежище бойца в вилку. Потом были слышны только пулеметные очереди.

    В это время в расположении взвода Маркина появился запыхавшийся Гридин.

—   Что здесь происходит, черт бы вас побрал?! Кто это болтает по-немецки?

—   Да вот хотели распропагандировать противника при помо­щи рупора, — пояснил Маркин. — Вы журили меня за то, что во взводе нет интересных начинаний… Похвалили как-то Морозова: знание немецкого языка и на передовой пригодится. А тут фашист засыпал нас листовками, как снегом, с приглашениями в плен. Ну, и в ответ… Морозов смастерил рупор… Я одобрил…

—   Хватит! Ясно… — как-то миролюбиво произнес Гридин.

    Маркин, видя, что Гридин терпимо воспринял его пояснения, продолжал:

—   Утром пытался доложить вам, комбату, но вы были заняты. А нам хотелось показать людям из тыла живых «завоевателей». Но они вон…

—   Не бегут в плен, — иронически досказал Гридин. — Поче­му-то не торопятся.

—   Да, не спешат. Минами расшвырялись. Как теперь Морозо­ва из беды выручить, ума не приложу.

—   Эх вы! Надо вот так. — Гридин выхватил из рук бойца-связиста винтовку и двинулся по-пластунски к переднему краю. Рас­пластался у бруствера и скомандовал: — Залпом, огонь!

    Бойцы, заранее изготовившиеся к прицельной стрельбе по ясно видимым целям, только этого и ждали. Грянули дружные залпы, поддержанные очередями из пулеметов.

    Морозов, воспользовавшись заминкой в стане врага, схватил продырявленный рупор, выбрался из воронки и покатился вниз. Опомнился в своей траншее, среди друзей.

—   Не удалось просветить фрицев, — сожалел он. — Неужели среда них нет простых рабочих, крестьян? Или так оболванены…

—   Надо было придумать что-то похитрее,- терзался Маркин.

—   Фашистов пока что куда надежней агитировать языком пу­шек и пулеметов, — сурово произнес Гридин.

    Потом, уже в блиндаже Кирьякова, он докладывал командованию о сущности «инициативы» Маркина и Морозова, о его, Гридина, упущениях в работе с молодежью. Кирьяков едва сдерживал улыбку. Эти двое так напоминали, его собственные «изобретения»… И когда Кирьяков после «я те дам” расхохотался, Гридин был глу­боко тронут этим. Значит, Дмитрий Иванович, несмотря на тяже­лые, кровопролитные бои, страшную усталость, понимает, чем бы­ло продиктовано «самоуправство» Маркина. И уж совершенно ясно, почему старшину Кирьякова так любили в полковой школе.

—   Ну, мальчишки… Точно мои сопливые курсантики, за которыми нужен был глаз да глаз, — сквозь смех говорил Кирьяков. — Нет, ты только представь себе, Ефим Ильич, эту трубу и косно­язычное бормотание из воронки…

—   Он не из воронки, а из-за пня… — невольно возразил Гридин.

—   И он туда же, — улыбнулся Захаров. — Тоже, небось, одобрил бы «почин», если бы те двое успели    доложить.

—   Ну, нет. Я все-таки… — начал, было, Гридин и запнулся, поймав на себе добродушно-ласковый взгляд Захарова.

    Гридин согласился бы разделить наказание за «самоуправство», лишь подольше с такой отеческой любовью смотрел на не­го Захаров.

—   Дмитрий Иванович, как ты думаешь, может, на сегодня хватит «воспитательных мероприятий»? — сказал комиссар, озадаченно почесав затылок. — Отменим встречу девушек с воинами Маркина?

—   С какой стати? В глазах гостей мы будем выглядеть несолидными хозяевами. Не оплакивать же нам теперь вместе с меди­ками истребленных взводом Маркина гитлеровцев. Намеченный план нужно выполнить.

—   Но чтобы потом своих жертв не оплакивать. — Захаров обратился к Гридину:

—   Поэтому, сынок, с твоей стороны — больше никаких, как ты выразился, «упущений». Сходи с девушками во взвод Маркина. Мы встретимся с делегацией минут через сорок.

    … Маркин подошел к гостям. Начал рассказывать о жизни взвода. Нечаянно встретился с выразительным взглядом Любы. И удрученность на душе, связанная со злополучным рупором, как рукой сняло. Голос его окреп, звучал бодро и уверенно. Вид необыкновенной девушки среди притихших слушательниц вдохно­вил лейтенанта.

    Девушек в шинелях окружали плотным кольцом люди в маскхалатах, полушубках, комбинезонах, фуфайках.

    Когда раздавались подарки, кисеты, платочки с надписями: «Отличному автоматчику», «Лучшему пулеметчику», «Снайперу», лейтенант Маркин приводил цифры, факты, стараясь как можно выше поднять в глазах делегации каждого бойца. Необычная щедрость командира взвода на похвалы удивляла многих.

—   И где была раньше эта депутация?…

—   Это все работа политрука-непоседы, — кивнул боец с катушкой провода через плечо на Гридина.

    Среди гостей прозвенел голосок:

—   Хотим побывать на самой первой линии.

—   Всем нельзя, — мягко возразил лейтенант Маркин. — Се­годня фашист бешеный. Но уж, если кто-то очень желает, пойдем­те со мною. Ивлев, ко мне! — Лейтенант отдал распоряжение, чтоб снайпера временно не стреляли.

    К Маркину протиснулась Люба и Лиза.

    Гридин сделал нетерпеливый жест с целью вмешаться, но Валя отвлекла его расспросами о Трояне.

    Лейтенант Маркин провел девушек по ходу сообщения к пулеметной точке. Подал Любе бинокль.

—   Вон за теми сосенками мелькают солдаты. Тише… Послушайте — музыка.

—   Интересно, — изумилась Люба.- Наша «Катюша». Странно…

—   Может, это Ленинград подает голос? — взволнованно проговорила Лиза. — Зовет меня на помощь. А ну, тех гитлеровцев, что мельтешат за кустами, убрать с дороги!..

—   Нет. Они обычно заводят эту пластинку, чтоб мы не стреляли, и под шумок готовят какую-нибудь каверзу. Но нас музыкой не усыпишь. Вон, слышите?.. С левого фланга уже наши ударили по «музыкантам”. Мы, пока здесь гости, помолчим…

    Маркин сидел в траншее на корточках и равнодушно реагировал на доклады пулеметчика о местах сосредоточения вражеского огня, на тревожные замечания девушек.

—   Вы — бывалый воин, — вскинула Люба красиво изогнутые бровки. —    Воюете, мне кажется, без страха. А ведь здесь так опасно — каждую минуту может убить человека. Вас дома ждут мать, жена или девушка?

—   Мама. Она стремилась развить во мне призвание к медици­не. И я уже видел себя однажды во сне в белом халате и слышал приветствие: «Здравствуйте, товарищ доктор!» Но началась война. Вот за сегодняшнее новшество на передовой, наверное, получу нагоняй… И никто не пожалеет…

—   Да, война расстроила мечты, — подтвердила Люба. — Что ж, вы все-таки гордитесь. Вам посчастливилось и на войне быть среди тех, кто вызывает не жалость, а восхищение. Мы теперь бу­дем следить за вашими боевыми делами. Переписку наладим. Наши девушки в летучке просили привезти адреса героев-фронтовиков.

    На лице Маркина проступила слабая улыбка.

—   А лично ваш адресочек можно узнать? — поднял он голову и выжидательно посмотрел в голубые, бездонные глаза Любы.

    Лиза в это время нажала ногой на носок Любиного сапога, а вид подруги дополнительно как бы говорил: «Соглашайся».

Можно, — в затруднении произнесла Люба. — Только я не умею хорошо писать.

—   Вернее, некому было, — вставила Лиза.

—   И это правда, — согласилась Люба. – А теперь… — Она достала из кармана блокнотик, написала адрес, вырвала лис­тик и протянула Маркину.

     Он не верил своим глазам. Самая красивая девушка, какую только видел на свете, удостоила его своим вниманием. Да не сон ли это?.. Хотел что-то сказать, но вырвалось только:

—   Спасибо…

    Послышался голос Гридина:

—   Выходи строиться!

    На участке обороны взвода лейтенанта Маркина было тихо. Гости тепло попрощались с воинами. Гуськом, нагибаясь, они уходили с передовой в тыл по узкой тропе, петлявшей среди покалеченного арт-огнем леса.

    Перед небольшой поляной на пологом склоне горы лейтенант Маркин вышел в голову группы. Подал знак: «Внимание!»

—   Вот здесь осторожнее, — предупредил он, — посматривай­те вправо. Левее шалаша, куда вошел боец с охапкой дров, сплошных траншей нет. К нам, бывает, просачиваются вражеские автоматчики. Это место нередко обстреливает артиллерия.

    Люба пробралась к лейтенанту. Вдвоем они начали пересекать поляну.

    И тут же слух неприятно поразил уже знакомый подземный тяжелый гул.

    Лейтенант Маркин успел крикнуть:

—   Ложись!

    Он заметил, как Люба рывком кинулась под защиту штабеля сосновых бревен, очень резко тряхнув своей пышноволосой головой. Ее шапка-ушанка покатилась с сугроба. Маркин оцепенел. В его глазах до боли четко отразились, как ему показалось, трагические детали: стройная девичья фигурка, падая, как-то странно согнулась. В воздухе мелькнули взбитые волнами свет­лые волосы. Полные икры ног в тесных голенищах кирзовых са­пог провалились в расселину снежного холма.

    Гридин с Валей упали к подножью толстого и высокого пня.

    Когда артиллерийский грохот был в разгаре, обоих ударило по спине обломком сосны. Гридин посмотрел из-за пня вперед. На поляне оседала снежная пыль. Там, где раньше упал Маркин, виднелся продолговатый серый бугорок, присыпанный снегом.

—   Неужели всех накрыло? — заскрипел зубами Гридин. — Не иначе, как просочился к нам гитлеровский корректировщик  арт-огня.

—   Не может быть, — отозвалась Валя, вылезая из-под об­ломка сосны.

—   Что, можно вставать? — донесся с поляны девичий голос.

На фоне темной большой воронки и разбросанных бревен выросла вся в белом Люба.

—   Без команды — ни шагу! — прохрипел изменившимся голо­сом Маркин. Он сидел на месте продолговатого серого бугорка.

    К поляне прибежал бывший в замыкании группы связной Чернигин.

—   Потерь нет, — доложил он политруку.

—   Так и должно… Сегодня мы никого не потеряли, наобо­рот — обрели новых друзей-медиков. Сейчас доложим командованию…

 

                          ГЛАВА 26

 

    Комбриг потребовал от командира мотострелкового батальона, чтобы на Пушечной Горе был добыт язык. Гридин сказал, что с этой задачей успешно справятся такие опытные разведчики, как Василий Смирнов и Владимир Аглушевич, недавно прикоманди­рованные из бригадной разведроты. Комбат согласился.

    Сопровождая разведчиков к переднему краю, и, услыхав их пререкания, Гридин вдруг вспомнил, что хотя сибиряк Смирнов человек спокойного нрава, но со своим другом Аглушевичем порой затевает спор из-за пустяков. Быть может, сказывается раз­ность характеров. Молчаливый Смирнов обычно в разведке брал дерзостью и силой, а весельчак Аглушевич — ловкостью и хит­ростью.

    На исходном рубеже Гридин резко предупредил:

—   Вот что, друзьям совсем упустил из виду ваши вечные распри, а то не стал бы вас рекомендовать. Запомните: во время вылазки соблюдать дисциплину, между собою — ни гу-гу. Смирнов — старший. Все ясно?

    Оба пообещав, что все будет в порядке, по-пластунски направились к переднему краю.

    Оборона противника была не сплошной, а состояла из отдельных узлов сопротивления. И разведчикам удалось незамечен­ными проползти между двумя наиболее удаленными друг от друга огневыми точками.

    Гридин с отделением бойцов занял заранее намеченный рубеж, чтобы в случае необходимости прикрыть движение разведчиков туда и обратно.

    Ночь была морозная, с ветерком и слабой метелью. В расположении противника разведчики набрели на тропинку, местами заметенную небольшими сугробами. Аглушевич поотстал, чтобы посмотреть, далеко ли заметен Смирнов. Оказалось, что фигура великана Василия лишь с трудом угадывалась на расстоянии восьми — десяти метров. Потом Аглушевич незаметно приблизился к товарищу. Тот резко обернулся и сделал замечание: брось, мол, свои хитрости и не забывай, кто из нас старший; без разреше­ния ни шагу в сторону.

—   Я хотел проверить видимость…

—   Нечего проверять. Я уже почти вижу языка. И беру его я, а ты помогаешь. — Смирнов подал знак: «Молчать!», осторожно свернул в сторону, остановился и показал рукой на телефонный кабель, свисавший с низенькой березки.

    Они, обменявшись выразительными взглядами, двинулись вдоль провода.

    Наконец в мутной мгле обозначился силуэт гитлеровца. Разведчики залегли на обочине тропы. Вскоре послышался скрип снега. Сутулясь и пританцовывая, к ним приближался фашистский солдат с какой-то ношей через плечо. Голова его, укутанная тряпьем, была втянута в плечи, а карабин, как помело, торчал под мышкой.

    Гитлеровец поравнялся с разведчиками. Смирнов, закинув ППШ за спину, стремительно бросился на врага и вырвал у того карабин. Аглушевич упал под ноги гитлеровца, повалил его на землю и мгновенно заткнул рот кляпом. Потом они связали ошалевшего от страха «завоевателя” и поволокли к своим.

—   Тяжелый, чертяка, — бормотал Смирнов, который взгро­моздил гитлеровца на спину.

    Миновав передний край, они развязали пленному ноги. Аглушевич скомандовал:

—   Вперед! Шнель, шнель! И не вздумай бежать, иначе — ка­пут! —   Он выразительно погрозил автоматом. — Капут, и никаких гвоздей! Понятно.

    Гитлеровец поспешно закивал головой.

—   Хорошо, что нам связиста удалось прихватить, — сказал Аглушевич.

—   Почему именно связиста? Ты что его спрашивал? — В го­лосе Смирнова чувствовался иронический оттенок.

—   Так оно же понятно. Шел заделать порванный кабель, в мешке у него был моток провода.

—   А ведь верно. Ты догадлив. Но мог бы заметать и еще кое-что… Между прочим, Володя, это мой пятый язык.

—   На моем личном счету больше — седьмой… Конечно, в содружестве с товарищами, — уточнил Аглушевич.

    В землянке, на КП батальона, пленный показал комбату и Гридину на карте, где в обороне расположены огневые точки, блин­дажи, склады с боеприпасами, указал места огневых позиций для минометов, которые скоро будут подвезены. Допрос затянулся заполночь. С рассветом гитлеровца отправили в штаб бригады.

—   Покажи, Костя, как ты нарисовал заголовок, — сказал Захаров и стал читать само политдонесение. — Так, так… Надо дописать о том, что из «почина» лейтенанта Маркина сделаны выводы, и что об этом будет доложено во внеочередном донесении.

    После внесенного Гридиным дополнения Захаров продолжал:

—   Теперь отступи немного. Достаточно… Пиши дальше. Первое. Движение снайперов-истребителей, развернутое по инициа­тиве комсомольцев, подхвачено многими бойцами, командирами и политработниками. Каждый комсомолец обязался к 24-й годовщи­не Красной Армии повысить боевую активность. Обязательства вы­полняются…

    Назвав фамилии комсомольцев, в личных боевых счетах которых самые высокие цифровые показатели, Захаров спохватился:

—   Постой, Костя. Мы пропустили самого главного истреби­теля — Кирьякова.

—   Но он не комсомолец, — возразил Гридин.

—   Да… Вынужденная запятая, — согласился Захаров.

    Диктовал он плавно, без запинок, не придерживаясь ника­ких знаков препинания. Затруднение же в формулировке неизбеж­но вызывало запятую. Удачное окончание увенчивалось точкой.

—   Хотя… Ничего страшного: комбат не вышел еще из комсомольского возраста. Так, что убери запятую и продолжай: стар­ший лейтенант Кирьяков Дмитрий Иванович истребил двести окку­пантов. Второе. На танковую колонну «Комсомолец” собрано 12 ты­сяч рублей, из них уже сдано 5 тысяч наличными и полторы тыся­чи облигациями. Кроме того, в фонд обороны отчислено II тысяч рублей. Третье…

    В землянку вбежал Чернигин.

—   Товарищ старший политрук, разрешите доложить: истреби­тели в сборе. Комбат знает.

—   Подождите малость. Доведем до точки и придем.

    В глубоком капонире, замаскированном сверху хвойными ветками, собрались наиболее активные участники движения снайперов-истребителей, и те, кто собирался последовать их приме­ру.

    Бойцы делились своим опытом. Больше всего интересовались, как старшему лейтенанту Кирьякову удалось уничтожить столько гитлеровцев.

—   Секрет тут простой, — улыбнувшись, объяснял старший лейтенант. — Главное — надо метко бить врага. Из всех видов оружия бить. И опять-таки — метко. Вот вам и весь совет.

    Но слушателей не удовлетворил этот общий ответ; им нуж­ны были конкретные советы. И очень важно было получить их от знатного снайпера, о котором столько пишут газеты.

—   Опять же все очень просто, — снова заговорил Кирьяков.

—   Первое — не ждать фашиста в своем окопе, а искать его. По­всюду искать. А для этого надо хорошенько изучить местность перед своим отделением, взводом, каждый кустик, каждое деревцо или ложбинку. Потом выбрать с десяток укромных местечек вблизи линии обороны противника, тщательно осмотреть подхо­ды к ним… Второе — научиться выбирать цель, то есть знать, кого бить в первую очередь. Поясню на примере. Случилось так, что у меня завелся на переднем крае один «знакомец”, эдакий рыжий верзила. «Познакомился” с ним просто… Подобрался од­нажды вплотную к блиндажам гитлеровцев. Только устроился по­ближе, смотрю — ковыляет этот рыжий тип. Хотел снять его, но очень вовремя заметил неподалеку пулемет, а около него дежу­рил приземистый пулеметчик. Принял в соображение: пулеметчик — то цель более важная, чем рыжий верзила. Кроме того, в ответ на выстрел сразу же по мне ударил бы пулеметный огонь. Значит, первым надо уничтожить пулеметчика. Так я и сделал. Одной пу­лей снял, благо мишень была крупной. А рыжий шмыгнул в тран­шею и оттуда носа не показывал. Через несколько дней спозаранку снова отправился на охоту. И опять мне на глаза эта ры­жая скотина. Но убрать его, как и в первый раз, не пришлось. Около пулемета появился худой ефрейтор в шинелишке. Тут и думать нечего — сначала надо убрать этого, более важного гуся.

—   А рыжий мой «знакомец» опять улизнул целым и невредимым. И теперь вот не выманить его. Но все равно от своей судьбы, а проще говоря, от моей винтовки не уйдет, я те дам! Это уж я точно знаю.

—   Этот пример показывает, что надо обладать большой выдержкой, не поддаваться увлечению, — наставительно заметил старший политрук Захаров.

—    Третье — истребитель не должен бояться обнаружить себя,  продолжал Кирьяков. — Действуй осторожно, но обязательно храб­ро, дерзко, без страха. Некоторые, бывает, наткнуться на груп­пу гитлеровцев, а огня не открывают, опасаясь, что сами будут обнаружены. Так ведь волков бояться — в лес не ходить. По опы­ту знаю, фашистские волки нас боятся… И неудивительно — они забрались в чужой лес. Приведу пример, товарищи. Подобрался к вражеским блиндажам во время дележки каши из термосов. Рассе­лись возле кормушек около тридцати фашистов. А я по ним из ав­томата — тра-та-та-та! Я те дам…

—   Товарищ старший лейтенант, разрешите спросить? — высту­пил вперед боец смуглолицый с узкими черными глазами. — Я еще не убил ни один фашист. Разве он допустит, чтоб ты выбрал десяток огневых точек. Бандит не дурак. Не даст себя стрелять.

—   А ты, Камилов, вступи с ним в переговоры, сначала с рупором, потом заключи договор, — съязвил долговязый сосед.

    В капонире прошел сдержанный смешок.

—   Вы из какой роты, товарищ Камилов? спросил Кирьяков.

—   Со второй.

—   Вот как раз по плану наш путь лежит к вам, — сказал Кирьяков. — Отвечу на ваш вопрос на месте. Покажу, как следует действовать. Желающие могут к нам присоединиться.

Бойцы оживились. Все хотели посмотреть, как действует снайпер-истребитель Кирьяков.

—   Э-э, нет! В данном случае массовость ни к чему. В ра­йоне второй роты противник ученый, на мякине не проведешь. Я его знаю. Всем скопом нагрянешь и спугнешь это зверье. Поэтому со мною отправятся только Камилов и те, кто еще не успел от­крыть свой боевой счет. Позже мы с товарищем Гридиным повторим показ в другой роте.

    …На левом фланге в траншее сосредоточилась группа бойцов.

—   В этом месте гитлеровцы никогда не появлялись, — ска­зал Камилов.

—   Они всегда вон там, за сосной…

    На фланге стрельбы не было. Но снег кое-где чернел пороховой гарью. За траншеей переднего края простиралась вдаль чистая снежная прогалина. Дальше виднелись редкие кустики и отдельные сосны.

—   Ничего, Камилов, и здесь попытаемся найти зверя. Возь­ми, Гридин, мою снайперскую, ползи замыкающим, и старательно оберегай винтовку от снега. А мне дай свой автомат. Временно, конечно, пока доползем вон к тем одиноким толстым сосенкам…

—   За мной, вперед! — приказал Кирьяков и, не дав никому опом­ниться, вылез из окопа, лег на бруствер и стал зарываться в снеговую толщу. Затея комбата показалась такой же несерьезной, как и выражение его лица.

    Бойцы, ошеломленные дерзостью командира, на мгновение застыли в напряженном ожидании. Но старший лейтенант работал но­гами и руками так искусно, что его маскхалат совсем не выде­лялся в окружающей белизне. Ни голова, ни оружие не были за­метны над белоснежной равниной — так тесно прижимался Кирьяков к земле.

    В течение двадцати минут вся группа благополучно перебралась через открытое пространство и углубилась в перелесок, на­ходившийся уже во вражеском расположении.

—   Ну-ка, проверю, какой у вас нюх, какой слух, — сказал старший лейтенант и приложил к губам два пальца. — Что улавливаете?

—   Справа — запах горелой сосны и глины, — определил Камилов.

—   Верно. Метрах в ста отсюда — блиндаж противника, — подтвердил Кирьяков.

—   Левее скрипит пила, оттуда несет конским навозом, квашеной капустой, — доложил Гридин.

—   Точно! А не нагрянуть ли нам всей компанией к фрицу на обед? Правда, далековато — это за дорогой, на соседней высотке. Нет, лучше заявимся к ужину. А сейчас всем оставаться здесь. Наблюдать за просветом между большой березой и кустами осинника. Не шевелиться и не шуметь. Я беру курс к покалечен­ной снарядами сосне.

    Кирьяков взял у Гридина свою снайперскую винтовку, проверил, не застыла ли смазка, погрел немного затвор под полу­шубком и пополз, извиваясь, между кустами. Через несколько ми­нут бойцы увидели, как он вырос возле сосны и слился с ее ободранным желтоватым стволом.

    Все напряженно ждали дальнейших событий. И вдруг, словно из-под земли, у березы появились гитлеровцы. Их головы то под­нимались над снежной пеленой, то исчезали, будто нарочно драз­нили снайпера. По-видимому, они шли неровной дорогой. Посте­пенно стали видны в полроста, затем до колен. Их было пятеро. Двое солдат, двое в длинных шинелях и фуражках и пятый в шап­ке и шубе. Он что-то говорил, указывая рукой в том направлении, где спрятались бойцы, будто давал указания, как их взять.

—   Неужто, братцы, нас обнаружили? Может, пальнуть и назад… — неуверенно пробормотал кто-то.

    И, словно в ответ, прозвучали три громких выстрела. Гитлеровец в высокой фуражке схватился за грудь. Тот, что был пониже, наклонился. А человек в шубе так отчаянно шарахнулся влево, что шапка слетела на землю.

—   Да, наш веселый шахтер крепко знает свое дело. Вон как его шуточки для гитлеровцев оборачиваются, — заметил сосед Гридина.

—   А тот подумал, что всегда воспринимал Кирьякова только как военного и не подозревал, что гражданская профессия такая мужественная и благородная. Видимо, и она наложила отпечаток на характер Кирьякова.

    Комбат вернулся раскрасневшийся и запыхавшийся.

—   Теперь главное — быстро уйти, — сказал он. — Давай, ребята, наш обед стынет. За сверхурочные дела нам положена осно­вательная порция борща. Вперед, комсомол!

    Шум и стрельба во вражеском логове поднялась, когда группа уже подползала к своим окопам. Отдышавшись и закурив, стар­ший лейтенант обвел взглядом бойцов и обратился к ним буднич­ным тоном:

—   Что неясно из показанного? Какие будут вопросы?

    Многие были наслышаны о необыкновенной храбрости комба­та, а теперь увидели, как «обыкновенно» он действует и слов­но никакого значения этому не придает.

—   Ясно. Важно определить такое место вылазки, где враг нас не ждет,- рассудительно заговорил боец в новом маскхала­те. — Делать все ладком и будет толк. Не теряться, не робеть… Жаль, что мы раньше вот так, на примере, не подучились.

—   Получался очень богатый охота, — заявил Камилов. — Я все понял и завтра же открою счет. Так будет, потому что слово сказал — стрелу послал.

    Захаров и Гридин закончили свои «бумажные» дела. Поднялись из-за стола.

—   Куда вы? Ведь обед готов. Разрешите подавать? — спро­сил Чернигин.

—   Спрячь ложки и котелки на полку. Вооружись автоматом, гранатами и отправимся за передний край, — ответил Гридин.

—   На голодный желудок? — удивился Захаров, раскуривая трубку.

—   Ефим Ильич, вы же одобрили с комбатом мой замысел.

—   В нем одна серьезная закавыка — слишком молод состав группы. И я в том числе?

—   И ты, сынок. Если бы тогда, к Маркину, не двинул Кирьяков во главе истребителей танков, то от всех вас после вражеских гусениц осталось бы только мокрое место.

—   И я, и все мы обязаны жизнью вам и Дмитрию Ивановичу. Но позвольте и самому начать и закончить дело самостоятельно.

—   Не горячись, сынок. Кое-что ты уже сделал. Сержант из взвода Маркина сказал мне: ваш политрук упрямый, как черт. За три дня боев доказал, что при желании можно найти выход из лю­бого трудного положения. Однако не зазнавайся.

—   Но в разведку я ведь могу пойти?

—   Можешь. Только вылазки надо проводить силами разведвзвода. Для стажировки брать не более двух добровольцев. При­общай к движению истребителей и танкистов, у которых нет сей­час машин. И еще: не копируй, головушка твоя горячая, во всем старшего лейтенанта Кирьякова. Вырабатывай свой почерк.

—   Так что же теперь? — растерянно спросил Гридин. — За­дание откладывается?

    Захаров сосредоточенно примял табак в трубке, раскурил ее и только тогда ответил:

—   Все остается в силе. Но группу твою мы сами с комбатом подобрали. Так что можете отправляться на задание. И перед вы­ходом не мешает поесть. Связной, подавай котелки!

 

                           ГЛАВА 27

 

    Гридин вышел с комсомольцами еще засветло. И когда стемнело, они уже успели углубиться в расположение противника. Пурга мела целый день. На небе — ни месяца, ни звездочки.

Семь теней пробирались в глубь незнакомой местности, ориен­тируясь по орудийным выстрелам, вспышкам ракет, еле уловимым запахам. В тон завыванию ветра монотонно поскрипывало над­ломленное дерево. Оно одиноко темнело в стороне, среди кустар­ника. Потом навязчивый скрип сменился… повизгиванием пилы.

—   Неужели мы так быстро очутились возле землянки противника? — зашептал разведчик-новичок.

—   Точно, — ответил Гридин. — Все по плану. Сюда мы шли в рост, а дальше, к завалу, ползком!

    В засаде Гридин оказался рядом со здоровяком-танкистом в маскхалате, из-под капюшона которого выглядывал черный налобник танкошлема.

—   Был приказ заменить танкошлемы на шапки-ушанки, — ше­потом заметил Гридин.

—   Все и заменили, — приглушенно пробубнил здоровяк. – А я намереваюсь перенести танкистский боевой дух в пехоту. И заверяю, что порядка не нарушу, не демаскируюсь. — Он повернул­ся набок и принялся натягивать капюшон на лоб, завязывая те­семки у подбородка. — Кстати, привет от Петра Трояна. Его не пустили на передовую, занимается с новобранцами.

—   За привет спасибо, — ответил Гридин. — Еще ни один однокашник по полковой школе, где бы на фронте ни оказался, не ударил лицом в грязь. В этой вылазке надеюсь и на тебя, Федот…

    Да, это был механик-водитель Федот Чапурин. Человек настроения, как о нем отзывались старые сослуживцы. И комсоргу танкового батальона Петру Трояну пришлось с ним немало по­возиться. Воевал Чапурин хорошо. А в противогазной сумке он носил вместо маски гайки, болты, мелкие запчасти для танка. Ремонтируя технику, забывал обо всем, и об обеде тоже, хотя на еду, как он сам выражался, был «плечист». После боя танк не покидал до, тех пор, пока не приводил его в полную боеготов­ность.

     Гридин, выглядывая из засады, настороженно прислушивался — больно долго гитлеровцы не принимались за ужин. И вдруг под боком раздалось сонное посапывание Чапурина.

—   Это я так, понарошку, — пробормотал тот, когда Гридин основательно ткнул его в бок.

—   На фронте все делается все­рьез. Тебе ли говорить об этом, Федот?

Наконец слева и справа от завала к землянке, от которой попахивало горелой кашей, потянулись фашисты с термосами.

    Гридин негромко подал команду:

—   Приготовиться к броску! — и добавил: — Сейчас мы, наве­дем у кормушек свой порядок.

    Он первый двинулся на вспышки фонариков. Завал остался позади. Неожиданно сбоку, из темноты послышались выкрики:

—   Хальт!.. Хальт!…

—   Не ори, Курт! — по-немецки отрубил Гридин.

    А Смирнов, по-своему истолковав слова старшего, крикнул:

—   Бей гадов! — и подкрепил сказанное автоматным огнем.

    Кто-то, взвизгнув от боли и выругался, кто-то выкрикивал команды, кто-то со стоном просил перевязать рану.

—   Алярм!.. Рус!.. — доносилось со стороны землянки.

    Разведчики били по — сновавшим теням. Но врагов становилось все больше. Глаза слепили белые и красные вспышки огней. Момент внезапности — главное условие успеха в борьбе с численно превосходящим противником — исчерпал себя. И Гридин приказал:

—   Взять раненых и отходить. Смирнов — направляющий, Чапурин — помощник. Я прикрываю отход.

    Великан Смирнов вновь проявил свое мастерство, далеко и точно швырнув одну за другой три гранаты. Выбраться из сложной ситуации разведчикам помогла неожиданно усилившаяся ме­тель. Вся группа вернулась к своим окопам, в пути наспех пе­ревязав двоих раненых.

    В землянке горячо обсуждали итоги вылазки.

—   Жаль: упустили живыми столько фашистов…

—   Но и набили немало, не посчитали трупы …

—   Не до этого было. Сами еле вырвались.

—   Начало было неудачным. Упустили инициативу. Первое сло­во сказали они, а не мы.

—   Это я виноват, — уныло оправдывал свою поспешность Смирнов. — Не понял, что сказал политрук по-немецки.

—   Тут и мой просчет: заранее не предупредил, что обстанов­ка может вынудить гаркнуть на их языке, — сказал Гридин. — И Чапурин выстрелил раньше времени, чем обнаружил себя.

—   Какого сигнала я должен ждать, когда трое гитлеровцев изготавливались прыгнуть на вас, товарищ политрук, — оправдывался Чапурин.

—   Тебе, миляга, померещилось. Прояви ты выдержку, мы незаметно подползли бы к самой кухне, — темпераментно доказывал Аглушевич, поправляя бинты на кисти левой руки.

    Гридин не мешал бойцам высказываться. Так выяснялись недо­четы, которые могли бы оказаться роковыми. Не щадя собствен­ного самолюбия, он тоже честно признавался:

—   Я вначале полагал… Словом, не догадался о вражеских секретах …

    В землянку торопливо вошли комбат и комиссар. Далеко заполночь затянулось обсуждение вылазки.

    На следующий вечер старший лейтенант Кирьяков и политрук Гридин опять направились в землянку разведчиков.

—   С какой целью вы меня вызвали по секрету от комиссара? — спрашивал Гридин по дороге.

—   Не всегда цель сразу вырисовывается, — уклончиво проговорил комбат. — Посумерничаем с комсомолом, скоротаем вечерок.

Беседа началась с анекдотов. Затем речь зашла о трудностях проникновения во вражеское расположение, о предстоящей большой вылазке в район вновь подвезенных противником миноме­тов. В конце беседы Кирьяков спросил:

—   Нет ли у кого желания расквитаться с гадами за вчераш­ние раны товарищей?

    Бойцы живо откликнулись:

—   Есть, конечно. Но разве можно опять… после такого трамтара-а-рама? Обожглись на горячем…

—   И на этом поставить точку? Нет, не согласен. Надо переиграть вчерашнюю вылазку.

—   А как, без подготовки?

    Старший лейтенант Кирьяков наклонился к коптилке и прикурил, пряча хитроватую улыбку.

—   Почему же без подготовки? — сказал он. — Подготовку я начал утром и только что закончил. Так что, комсомол, собирайся. Пожелаем гитлеровцам приятных сновидений.

    Бойцы оживились. Но комбат несколько охладил их пыл словами:

—   Группу ограничим двумя участниками вчерашней вылазки и тремя новичками.

    Кирьяков вывел разведчиков, среди которых были Гридин и Аглушевич, длинным окружным путем к тому месту, где недавно показывал снайперскую стрельбу. От разбитой сосны группа продвигалась, на несколько десятков метров в сторону, откуда не­сло запахом дыма. Небо было пасмурным. Ветер посвистывал, шуршал в кустарнике. Казалось, в темном лесу кто-то затаился, под­карауливал. Разведчики насторожились, замедлили шаг. Старший лейтенант, догадываясь об их состоянии, негромко произнес:

—   Здешние гитлеровцы не ходят в эти кусты. Я точно знаю. Но сейчас мы пригласим их на аудиенцию. Гридин, оставайся здесь. Ударишь со своими соколятами по тому темному сухостою…

    Кирьяков, изложив план действий, ушел с Аглушевичем по на­правлению к землянке, из трубы которой ветер разносил искры.

    Полчаса показались вечностью. Наконец в мутно-серое небо взметнулись два огненных столба, грохнули глухие подземные взрывы. Затем ударили автоматные очереди, началась перестрелка.

    В темном сухостое фашистский ракетчик выдал себя хлопком выстрела. Гридин ударил по нему из автомата. Рядом заскрипел снег, и комбат, даже не отдышавшись, распорядился:

—   Довольно рвать воздух треском. И без того мороз трескучий.

—   Мы по ракетчику…

—   Раз больше не иллюминирует, значит, ухлопали. В землянки мы с Аглушевичем опустили через дымоходы гранаты… Все. Пошли домой.

    Прощаясь с разведчиками, старший лейтенант Кирьяков сказал:

—   Теперь с чистой совестью можно и на боковую.

    Бойцы разошлись по своим блиндажам.

—   Вот так, комсомолия, следует действовать, — удовлетворенно говорил Кирьяков, шагая рядом с Гридиным к своей зем­лянке. — Уловил мою мысль? Нельзя после неудачи оставлять лю­дей в подавленном состоянии. Надо сразу же изменить настрое­ние. И давай в дальнейшем не мучай меня комсомольскими пору­чениями. А то в последнее время на вас только и работаю.

—   Вообще-то спасибо за науку. Но я… — начал, было,    Гри­дин, который никогда не приставал к комбату с просьбами, ста­раясь быть самостоятельным.

—   Знаю, знаю, — перебил тот. — Сегодняшнее не забудь записать в свой талмуд и в графу моего счета. Учет — важное де­ло. Кстати, приплюсуй и результат вчерашней вылазки.

    Кирьяков похлопал политрука по плечу и зашагал к себе.

    Гридин вошел в землянку. Захаров сразу же поздравил его с успешным выходом за передний край.

—   Вот видишь, сынок, во вчерашней вылазке двое были ра­нены. Пойми: единым махом не превратишь каждого комсомольца в лихого сокола-истребителя. Ты, кстати, слишком ретиво стремишься угнаться за Дмитрием Ивановичем, а он — натура слож­ная, и опыта ему не занимать. Так что тебе по молодости не­которые тонкости порой не понять. Не сорвись…

—   Постараюсь, — ответил Гридин и подумал, что не только ему, всем бойцам хотелось бы быть такими же умелыми и храбрыми, как комбат.

    В ожидания техники и предстоящих боев продолжались вылазки в тыл врага, а результаты их бойцы обсуждали во время бесед в землянках, в окопах. Таким образом, бойцы передавали свой опыт не только друг другу, но и новичкам. Ведь всех случайностей в боевой обстановке не учтешь и не предугадаешь, тем более, что снайперами стремились стать и ремонтники, и шоферы, и водители мотоциклов, оставшиеся без машин.

    Очень интересно о своих вылазках с Гридиным рассказывал Степан Терновой, который уже давно лишился мотоцикла.

—   Ничего страшного, — говорил он друзьям. — Когда вмес­то мотоцикла стал на лыжи, то даже понравилось это тихое и плавное скольжение по нетронутому снегу. Невольно представлялось, с каким треском и завыванием мотора буксовал бы я на оледенелых кочках Малуксинского болота… А тут проскользнешь бесшумно на лыжах мимо дзотов в тылы противника и — будь здо­ров!

    Бойцы – новоприбывшее пополнение, — прослышав о том, что Степан Терновой занимательно рассказывает о делах снайперов, попросили и с ними побеседовать. Каждому хотелось непременно стать таким же известным, как комбат Кирьяков, политрук Гридин, разведчики Смирнов и Аглушевич. Степан Терновой не стал отнекиваться, он даже был польщен вниманием молодых бойцов. Но предупредил, что расскажет только о том, что сам видел, в чем сам участвовал. А насчет геройских подвигов того же Кирьяко­ва или Смирнова говорить не будет. Это дело их самих, пусть сами делятся опытом.

    Он же, Терновой, только объяснит, с чего началась его снайперская выучка.

—   Это нам очень даже нужно, — сказал высокий паренек с насупленными бровями из новоприбывшего пополнения и кивнул остальным: — Замерли, ребята.

    Терновой прокашлялся, несколько смущенный таким вниманием, и не торопясь, начал, как ему казалось, с самого глав­ного:

—   Я, между прочим, убедился: очень важно вдали от своих уметь, прежде всего, экономно стрелять. Бывало, в суматохе выпалишь все патроны, а потом хоть волком вой: кругом фашисты, а ты клацай затвором пустого оружия — вот я, берите голыми руками. Ну и подумал: пока мой новый мотоцикл грузят на Урале в воинский эшелон, пусть старый однокашник политрук Гри­дин научит меня поражать цель с первого выстрела. О нем у вас уже кое-что рассказывали.

    В землянке прокатился шумок: ясно, мол, с чего надо начинать.

—   И вот я прибыл в мотострелковый, — продолжал Терновой. И в тот же день Гридин взял меня с собой на левый фланг. Погода ясная, видимость хорошая. Ползем в метровом снегу по косогору. И устал я, и пальцы задеревенели. Перевел дыхание, выглянул из-за пня — ужас! Мы — как на ладони, вокруг все го­ло. Знаете то место, где горелый лес?.. По правде сказать, я не удержался и заныл: значит, целый час ползем и все навстречу смерти. «Какой там час, — шепчет мне в ответ политрук. — По твоей «теории» уже больше двух десятков лет. Выходит, чет­верть века шагал костлявой навстречу. Даже, когда с девчонкой по парку гулял, когда с мальчишками футбол гонял, тоже шел на­встречу щербатой? Понял, какую чушь спорол?! Вот доживешь до ста, будешь с палочкой ковылять по земле тогда и скажи: век прожил, вторую сотню разменял, а щербатая все шарахается в сторону от моего пути. Теперь, же земляче, мы с тобою пробираемся не к смерти, а к жизни! И жизнь свою и всей нашей земли отстаиваем. И за счастье большое воюем…”

Здорово и просто сказал он эти слова. И понравились так, что я сразу ожил. И вот вскоре за­метил, что между двумя обгорелыми поленницами шевельнулся серый бугорок. Ясно — фашистский наблюдатель в секрете… Я присмотрелся получше — видимо, он пригрелся на солнце и дремлет… Гридин подал мне знак, а сам распластался у пня. У меня сердце похолодело. Так и подмывало бухнуть, и что-то мешало — вроде бы не принято стрелять в спящего. Завозился я возле ку­чи хвороста, словно наседка в гнезде. Примерялся, изготавли­вался. Выстрелил и… мимо. А гитлеровец уже переметнулся на другую сторону поленницы и как сыпанет в меня огнем! Мать род­ная… Вдруг фашист ткнулся головой в березовое бревно и затих. Политрук перезаряжает свою снайперскую и говорит: «Еж, когда увидит спящую гадюку, сначала затевает возле нее пляску, чтоб разбудить, только после этого уничтожает ее. Нам этот прием не подходит — рядом с одной дремлющей гадюкой может бодрствовать другая»… Потом, уже вернувшись, я думал над словами Гридина о жизни, смерти, счастье…

    Некоторое время Терновой молчал. Молчали и бойцы, потому что они услышали не только о боевых делах политрука, но и о его мыслях, рассуждениях. И уже в ином свете предстал перед ними их суховатый и строгий комсорг.

—   А еще… Вы еще ходила в тыл с Гридиным? — спросил все тот же боец с вихорком.

—   И не раз, — ответил Терновой. — Однажды добрались мы к проволочному заграждению. Мерзли, глаз не спускали с сосен­ки, из-за которой должна была появиться «дичь». Гридин предупредил: как только враг поднимет голову, уничтожить… Я стал ждать. Глядь – из-за моего ориентира появилась голова гитлеровца. И зырк стеклами окуляров в мою сторону. Неужели и этот очкастый заметил меня? Минутку терпения… Пока прицеливался, солдат гульк вверх, будто хотел взлететь, и тут же упал. И на этот раз Гридин упредил. «Я же говорил тебе, — объяснял полит­рук мой промах, — что не надо мешкать, а то сам попадешь к чер­ту в зубы».

—   Третий раз мы забрались к ручью, откуда фашисты из проруби воду берут. Залегли, выжидаем. На фоне снежного склона стал прохаживаться солдат, вроде часовой, что ли… Моего роста, только на кривую палку похож. Я уже мысленно назвал его цифрой 1, то есть началом моего личного счета на Пушечной Горе. Вижу, политрук волнуется за меня, а я, скажу вам по правде, чувствовал себя очень уверенно. Ведь между этими выходами «на охоту» я по подсказке Миши Морозова усиленно тренировался. И вот, как только гитлеровец остановился, я его — бац! И хотя цель была тоньше лозины,  ей-богу, не промахнулся.

 

                          ГЛАВА 28                                                        

 

    На обочинах зимника, проторенного по заснеженной равнине — полуразрушенные земляные валы, кое-где, среди невзрачных со­сенок, развороченные снарядами дзоты, блиндажи. Остатки укреплений поблескивали льдом, в крепкие морозы их обливали водой и теперь они напоминали торосы на поверхности застывшего моря.

    Это — болото Соколиный Мох. На западе мшистые кочки переходили в редколесье, за которым поднималось урочище Соколи­ное. Эти трясины, всегда подернутые туманами, породили речуш­ку под названием Мга. Петляя среди лесов и болот, она ухо­дила на северо-запад, чтобы отдать Неве свою торфянистую воду.

    Почва под тяжестью машин, орудий прогибалась, покачивалась, и во многих местах на поверхность проступала желтова­тая вода. Грузовики застревали, задние колеса, буксуя, ухо­дили все глубже в рыже-снежное месиво. Шоферы заталкивали под скаты все, что попадалось под руку: связки хвороста, доски и, казалось, сами готовы были лечь поперек колеи,  лишь бы выбраться из ледяной трясины. Но под слоем торфяной каши будто находился неведомый чудовищный магнит, который притягивал к себе все, что имело хоть какой-нибудь вес. Полгода в этих местах не утихали бои, особенно на подступах к вражеским узлам обороны, составляющим основу юго-восточной части блокадной петли. Наконец февральские морозы сковали топи, и совет­ские войска прорвались в расположение противника.

    В уцелевшем срубе, обложенном огромными глыбами смерзшегося мха, дерна, торфа старший политрук Захаров разговаривал с Гридиным. Он сообщил ему, что в бригаду только что прибыла колонна отремонтированных танков, а в мотострелковый — марше­вая рота.

—   Думаю, что уже к вечеру штаб бригады прикажет откомандировать новобранцев, которые разбираются в технике, — гово­рил Захаров.

—   А ведь и я танковый специалист, — с замиранием сердца произнес Гридин. — Может, поискать среди новобранцев комсомольского работника и подготовить его на мое место, а мою фамилию вписать в донесение?

—   Да. Подбросил ты, Костя, серьезную задачу. Душою я, конечно, «за». — Захаров глубоко затянулся дымом. — Но ты попробуй-ка с НП старшего командования взглянуть на свое место в боевом порядке.

    Гридин его почти не слушал. Он уже представлял себе тридцатьчетверку, которая неслась через болота, едва касаясь ко­чек. Ему казалось, что он уже слышит лязг, перестук гусениц, методические удары танковой пушки. Даже в ноздрях защекотало от сладковатого запаха выхлопных газов дизеля вперемежку с пороховым дымом.

—   Ну что ж, попробуем, Костя. Однако начальству вид­нее, где наш брат должен воевать.

    Снаружи донесся голос Чернигина:

—   Товарищ старший политрук, вас вызывают.

    Возле сруба хлопнула дверца машины, послышался голос полкового комиссара Кузнецова:

—   Ефим Ильич не показывается. Может, не рад гостям.

    Захаров выскочил навстречу приехавшим.

—   Здравствуй! Привез из медсанбата тебе замену: живо­го и здорового, да еще и в повышенном воинском звании. Он хоть сейчас готов принять у тебя, Ефим Ильич, служебные дела.

    Из машины вылезал батальонный комиссар Марусич, улыба­ясь в пышные черные усы.

—   А я… Меня куда же?.. Неужели… — Солидный, степен­ный Захаров, догадываясь, но, еще не смея поверить, что его направляют в танковый батальон, был в эту минуту похож на размечтавшегося о тридцатьчетверке Гридина.

—   Кажется, догадываешься куда? — добродушно спросил Кузнецов.

    И тут Гридин, сообразив, в чем дело, с самой неприкрытой мальчишеской обидой воскликнул:

—   Так ведь и я просился … С самого начала…

    Направление атаки — урочище Соколиное, превращенное врагом в узел сопротивления. И тридцатьчетверка буквально вгрызалась в блокадную петлю.

—   Показался сосед справа, — доложил заряжающий, наблю­дая через триплекс за выступом дальнего леса, из которого выкатился большой снежный ком с длинным дымным хвостом.

—   Отлично. Там сынок прорвался и, хотя наступает не на быстроходной машине, а время выдерживает, — звучал в наушниках шлемофона механика-водителя голос командира Захарова.- По­гляди влево, что-то ничего не видно. Выходит, царица полей топает по своим заржавленным ходикам. Жаль. Была бы поблизости пехота, посадили бы десантом на броню… Третья скорость, на всю железку!

—   Не забывай, Федот, что в бою стоянка — смерть для танка, — толкнул в правый бок механика-водителя радист-пуле­метчик Троян.

—   Сейчас дам раскрутку, — ответил Чапурин.

    До неузнаваемости изменился Захаров. Перед атакой это был мягкий, рассудительный человек. А в бою фразы стали руб­леные, тон жесткий. Может быть, это броня повлияла на бывшего уральского сталевара? Стоило комиссару мотострелкового занять командирское место в танке и в его голосе зазвенела сталь.

    Ветераны танкового батальона обрадовались возвращению и старого кадрового танкиста Захарова, и знакомых по осен­ним боям товарищей. Троян и Чапурин, хоть и заняли в тридцатьчетверке нижние сидения – радиста-пулеметчика и механика-водителя, — но почувствовали себя на седьмом небе.

—   Петро, твоему земляку Гридину опять не повезло, — сказал Чапурин Трояну. — Наступает со своим комсомольским десантом на тяжелом тихоходе. — Чапурин обернулся к товарищу и блеснул дерзкими глазами: — Сейчас наш комиссарский танк задаст всем копоти. — Он приподнял крышку люка, и в машину ворвалась холодная струя воздуха.

—   Отставить лихачество! Закрыть люк! — приказал Заха­ров резко. — Смотрите, у трех берез остановился тягач с орудием. Не позволить обслуге спешиться!

    Заряжающий схватил осколочный снаряд и ловко двинул его в канал ствола. Выстрел! Второй. Цель! И еще один тягач уничтожен.

    Перед выходом на рокаду спаренный с пушкой пулемет под­жег какой-то диковинный фургон и прочесал огоньком придорожные кусты.

    Впереди, на обочине проселка, забелели березовые кругляки, из-под которых взвились пульсирующие дымки.

—   Прямо — дзот!

    Троян навел курсовой пулемет под основание нижнего наката и нажал на спусковой крючок. Пули заплясали дымными вихорьками на торфяном холмике. Взял чуть пониже. К выстрелам радиста-пулеметчика присоединился башенный ДТ. Опять ударила танковая пушка. На воздух взлетели обломки вражеского укрепления.

    Тридцатьчетверка самостоятельно втягивалась в новый тяжелый бой, а Захаров не видел соседей ни слева, ни справа. Во время прорыва первой полосы обороны противника было израсхо­довано пятьдесят снарядов. Осталось пятьдесят пять и полови­на боекомплекта патронов, да гранаты. С такими боеприпасами можно жить. Только вот где соседи? Где соседи?..

    Танковая рация вышла из строя еще во время первой ата­ки, и потому старший политрук не знал, что сосед слева отра­жал фланговую контратаку противника, а справа наши танки завязли в канавах торфоразработок, и мотострелки помогали им выбраться на танкопроходимое место.

    Тем временем в узкой смотровой щели механика-водителя сверкнули новые вспышки: за жидкой маскировкой лихорадочно дер­гались, подпрыгивая, два противотанковых орудия. Чапурин сра­зу же доложил об этом командиру.

—   Раздавить! — приказал Захаров.

    Чапурин выжал правый рычаг, и прямо на танк, казалось, стала надвигаться небольшая пушчонка, уступом слева — вторая. Перед гусеницами засуетились враги, а орудия все подскакивали, окутываясь дымом. Видимость из танка ухудшилась — огонь ослеп­лял смотровые щели.

—   Какой-то красный дым, будто несемся в пасть какому-то сказочному дракону, — бормотал Троян.

—   Федот, быстрее!

    Механик-водитель указал на спидометр, стрелка которого, вздрагивая, приближалась к заданной командиром скорости.

—   Не отвлекайся, Петро. Лучше подсыпь огоньку вон ту­да… — флегматично заметил Чапурин, спокойно делая свое дело.

    Машина только качнулась от удара, когда под гусеницами скрылось фашистское орудие. Его обслуга бросилась врассыпную. Машина с грохотом перевалила через какое-то деревянное сооружение. Мотор урчал на пределе, а под ногами экипаж ощущал рез­кую вибрацию. Множество осколков, пули зловеще барабанили по танку, создавая сплошную завесу огня. В смотровых щелях помут­нели триплексы — пуленепробиваемые пластинки защитных стекол – растрескались. Командир приказал выбросить негодные триплексы. И только экипаж собрался укрыться в густом ельнике, как навстречу выползли три фашистских танка…

    С правого фланга, наконец, появился КВ с десантом мотострелков на броне. Гридин тревожно застучал прикладом автомата по башне. Внутри услыхали, и тяжелый танк пошел к тридцатьчетверке Захарова. Однако он сразу же завязгусеницей в канаве. Десантники спешились, вооружились шанцевым инструмен­том — надо было помочь танкистам выбраться из трясины. Где-то недалеко слышалось неровное урчание остальных машин. А эти два оказались на виду у врага. Они били с дистанций прямого выстрела и, естественно, навлекли на себя всю силу ответно­го огня.

    Неистово забушевал артиллерийский ураган вблизи вырвавшегося вперед среднего танка. По броне раздавались оглуши­тельные удары снарядов — «болванок”, которые рикошетировали с душераздирающим завыванием. Вдруг в корму врезался тяжелый снаряд, затем еще один. При новой встряске в моторном отде­лении послышался звон и скрежет. Запахло перегретым металлом, горелым маслом.

—   Неужели воспламенились? — подал голос Троян.

—   Впереди групповая цель!.. — старший политрук указал на три танка с черными крестами. — Друзья, вспомните Гастелло!..

    … Тридцатьчетверка неслась, как горящий факел. Из пушки, объятой пламенем, вырывались сгустки огня. В промежутках между орудийными выстрелами заливались длинными очередя­ми два ДТ. Экипаж выжимал из машины все, что она могла дать.

И противник не устоял. Бронированное чудовище с остроуголь­ной башней и толстой пушкой загорелось. Другие танки с кре­стами на бортах нырнули в осинник.

—   Чапурин, стоп! — приказал Захаров. — Экипажу покинуть машину. Троян — первым. Прикроешь выход остальных.

    Тридцатьчетверка остановилась, вздрагивая и шипя, как огнедышащая паровозная топка. Троян вывалился из люка механика-водителя, дымя фуфайкой. Катаясь в снегу, старался удержать в руках оружие и погасить на себе огонь. Взрывная волна отброси­ла его в ледяную воду воронки.

    К тому времени мотострелки помогли КВ выбраться из канавы. Танк продвинулся немного вперед и остановился перед болотом, перепаханным снарядами. Повсюду сверкали вывороченные из-под снега ледяные глыбы, темнели россыпи торфа, озерца воды. Из-за насыпи узкоколейки били пушки. Непроходимая мест­ность не позволила КВ продвинуться ни к этим орудиям, ни на помощь горевшей тридцатьчетверке.

—   Водитель, глуши мотор. Самохин, осколочным!.. — распорядился командир тяжелой машины.

    И в сторону фашистских огневых позиций, расположенных в урочище Соколином, полетели снаряды из пушки тяжелого танка.

    Гридин бежал впереди группы мотострелков через пересеченную канавами низину на помощь экипажу Захарова. Он не знал причины остановки Т-34, не видел контуженного Трояна. И не было еще известно, что в последнюю минуту вражеским снарядом заклинило люк механика-водителя.

    Над башней поднялась крышка командирского люка.

—   Скорее выскакивайте на левую сторону! — крикнул Гри­дин, размахивая на ходу автоматом.

    Однако новый снаряд прихлопнул крышку люка, обдав танк каскадом искр. Захаров не видел и не слышал Гридина. Он всматривался в зловещие огни полевой артиллерии, вырывавшие­ся из-за насыпи узкоколейки. В сети внутреннего переговорно­го устройства прозвучал его голос:

—   Н-нет! Это еще не такая страшная закавыка. Не враг, а мы поставим точку в этой баталии! И не на подступах, а в самом урочище.

    Чапурин включил первую передачу. Перешел на вторую. Толкнул заряжающего и сказал:

—   Комиссар решил отдать жизнь с музыкой. Выкладывай­ся, брат, полностью.

    Тот поднялся со снарядом, положил его на клин затвора и с усилием двинул в канал ствола.

—   Р-раз! Долбанем!.. С ходу. И — наверняка!

    Гридин на бегу к тридцатьчетверке кричал:

—   Сто-о-оп! Впереди болото — развороченные снарядами мхи… Утонете…

—   Неужто комиссар решил потушить пожар в воде? — прого­ворил Аглушевич, замедляя бег.

—   В атаке пожар не тушат, а раздувают, — по-обыкновению ответил Гридин, заряжая диск патронами.

    Мотострелки остановились. Мимо них с рокотом и лязгом пронеслась тридцатьчетверка, обдав людей жарким пламенем, едким дымом. Огромный костер рассекал искромсанную снарядами равнину. Казалось, для танка не существовало ни воронок, заполненных водой, ни глыб мерзлой почвы, ни оледенелых валов…

    Потом на изрытой снарядами торфяной гряде взметнулось облако бурой пыли. Силуэт танка удалялся, тускнея, подерну­тый красноватой пеленой тумана и дымов.

    Стрелять из тридцатьчетверки было все труднее. Шипя­щие языки пламени расползались по днищу, лизали окрашенные стенки, извивались среди гильз, обжигали руки, лица. Экипаж задыхался. Захаров в своей башне судорожно кашлял. За его спиной раздался треск, и что-то горячее обожгло лицо, горло. Он лихорадочно сорвал с шеи ларингофон. На грудь давила тупая, горячая тяжесть. Если бы дотянуться к люку, но руки, ноги словно налиты свинцом. Ему стало казаться, что сквозь закры­тые веки краснел поток расплавленного металла, вытекавший из доменной печи. К ногам подступала огнедышащая масса, над кото­рой клубился удушливый дым. Провентилировать бы выстрелом… Захаров невероятным усилием воли дотянулся к затвору пушки.

В его руках оказалась длинная палка. Ее концом он попытался заткнуть летку, проделать в грунте канавку, чтобы направить поток расплавленного металла против врага. Но палка мгновен­но сгорела… Он рванул воротник гимнастерки.

—   Душит, душит… Проклятая петля блокады. Узловатая петля…  Еще одно последнее усилие!..

    Он припал к окуляру прицела. Урочище Соколиное приближалось. Сокрушить огненный узел стальным тараном, сжечь и раз­веять пепел. Захарову казалось, что он кричит, но в наушниках слышался едва различимый хриплый шепот:

—   Газу!.. Заряжай!.. Огонь!.. Огонь!.. Огонь!..

    Раздался страшный удар, и рухнуло препятствие — нагромождение валунов, скрепленных льдом…

    В башне танка откуда-то повеяло весенним ветерком. За­струился розовый свет… Быть может, то было сознание близкой победы.

    На снегу, среди россыпей комьев торфа, мха, кусков льда показался черный танкошлем Трояна. Выкарабкавшись из воронки, танкист медленно пополз. Одежда дымилась. Коротким броском он пересек снежно-белую поляну и куда-то провалился. Затем его спина опять появилась среди ледяных глыб, уже на сере­дине замерзшего болота. Он, почти не сознавая этого, двигался навстречу противнику, к передовой, двигался по углублениям, проделанным на заснеженной поверхности танковыми гусеницами, переползая из одной в другую. Наконец поднявшись во весь рост, вытер ладонью запекшуюся кровь с почерневших губ. Словно кто-то другой сказал ему:

—   Силен огонь, вода сильнее огня, земля сильнее воды, а человек сильнее всего… — И он повторял, повторял эти сло­ва.

    Перед ним потянулась длинная борозда, в конце которой приземлился вражеский снаряд, потерявший скорость, — и не взорвался. Противотанковый, целились, в тридцатьчетверку… Троян побежал. Он спотыкался, падал и снова поднимался.

    Слева к узкоколейке вырвались разведчики в белых хала­тах. Аглушевич и Смирнов овладели перевернутой набок вагонет­кой и приладились стрелять из-за нее трассирующими пулями по березовому заборчику, за которым маскировалось противотанковое орудие. В том же направлении, зашипев, полетела ракета, выпущенная Кирьяковым из цепи мотострелков, чтобы указать экипажу КВ важную цель. Тут же последовало несколько выстре­лов из танковой пушки, и в воздух взлетели березовые жерди вместе с колесом противотанкового орудия противника.

    Внезапно КВ прекратил стрельбу: кончились снаряды. Из открывшихся люков выпрыгнули на снег танкисты и побежали к узкоколейке, лавируя между глубокими воронками. Впереди бе­жал Самохин с танковым пулеметом на плече, за ним — Моторный, не отставал от них и Мотыльков с автоматом наизготовку.

    На дальнем правом фланге рвались к задымленному урочищу советские танки с десантом на броне. На головной машине своим высоким ростом выделялся разведчик Терновой. Переговорив с тан­кистом, который показался из командирского люка, он перешел на корму и оттуда жестами продублировал сигнал комбрига: «Де­сантники, подготовиться к спешиванию!»

    Они бежали через поле, по следу гусениц танка, и вскоре Троян оказался в одной цепи со своими старыми товарищами-танкистами, которые выводили мотострелков к участку прорыва вра­жеской тыловой обороны.

    Впереди, на груде покореженных танковыми гусеницами бревен, Гридин подавал сигналы зелеными ракетами. И там, где ра­кета исчезла в черном дыму, начался приступ на гряду -насыпь. Мотострелки сразу же захватили ее.

    А дальше, в направлении артиллерийских позиций противника, уже за речкой Мгой, танк-метеор рассекал поляну, ук­репленную березовыми срубами, застроенную шалашами из лапника, капонирами. И когда стальной корпус наткнулся на первое сооружение противника, прикрывавшее подступы к артиллерийской батарее, Захаров последний раз нажал на электроспуск…

    Убедившись, что от удара о препятствие мотор не заглох, Чапурин включил скорость, налег на правый рычаг, легким толчком опрокинул нагромождение пустых ящиков и взял курс на орудие.

    Остальное произошло молниеносно.

    Таран!.. Выхлопные трубы тридцатьчетверки взревели. На Чапурина надвигалась прямоугольная громадина, обтянутая светлым брезентом. За ней, уступом влево, гитлеровцы лихорадочно разворачивали пушку — третью, после двух уничтоженных танком.

Т-34 ринулся на брезент и с разгона мощным ударом обрушил ящи­ки со снарядами на полевое орудие. Почву встряхнуло. В неборванулись огромные клубы огня, дыма. Заалели воронки, ледяные глыбы, кочки снега на мхах. В долине речки Мги дрожал багровый туман…

    Троян выполз за валун. В ушах звучало эхо недавнего взрыва. Гридин поднялся, осматриваясь. Затем тихо сказал:

—   Комиссар Захаров через узкую щель триплекса увидел ключевую позицию во вражеской петле. И показал, как разорвать эту петлю…

    Танкисты и мотострелки, наконец, захватили едва примет­ную среди окрестных болот возвышенность — урочище Соколиное.

    Сутки спустя на берегу Мги задымился жестяной трубой новый блиндаж. Бойцы, получив газеты, впервые за дни боев узна­вали последние новости. Когда все было прочитано, обсуждено, кто-то негромко продекламировал:

 

                О нас не печатают сводок.

                Здесь нет даже местных боев.

                Здесь только котел небосвода

                Клокочет огнем до краев…

 

    … Поздно вечером Троян записал в своем дневнике: «Похоже, что мы не одни рубанули по узлу вражеской петли… Те­перь прорыв блокады не за горами. Одно только можно сейчас сказать: скоро Ленинград вздохнет с облегчением».