Книга 6: «ОРЕХ ЗАПОВЕДНЫЙ»

Темно. Полусонное воображение продолжало рисовать картины занимательных событий. Чудилось, будто какой-то вкрадчивый голос уговаривал: поспи еще капельку, ведь ты уже взрослый, можешь позволить себе… И тут же сознание возражало: нет, парень, не ищи оправданий своей лени. Загадочная тишина в доме настораживала: а вдруг отец уже уехал. Пошарил на тумбочке, не оставлена ли записка. Ничего не было. Да, отец на войне привык к точности. Как жаль, что нет мамы. По ее тихим шагам на кухню он мог перед рассветом проверять часы. Зря вчера вечером распинался: не просплю, взрослый ведь… А теперь?..

Решительно сбросил одеяло. Хватит нежиться! И сон не досмотрел, и наяву прозеваю. Выбегу на улицу — нет ли там машины.

Рука торопливо потянулась к столу, нащупала кнопку настольной лампы. Щелчок. Невольно зажмурился от яркой вспышки. Глаза, моргая, мало-помалу привыкали к свету.

На столе разбросаны книги, тетради, карандаши. Стрелки будильника приближались к цифре 3. Это вызвало недоумение и радость. До подъема оставалось целых две минуты,

— Тик-так, тик-так… — мерно выстукивали часы. Затем — негромкое, предупредительное: — Дзинь, — и сразу: — Дз-тр-трр! Трр!

Резкий, требовательный звонок заставил вскочить на ноги.Одежда — рядом, на спинке стула. Школьные принадлежности не потребуются. А дневник… Взгляд остановился на недописанной странице истрепанного блокнота. Подчеркнуты каллиграфически выведенные слова: «Николай Островский. Самое дорогое у человека – этожизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так…»

За тонкой дверью, что вела на кухню, начало что-то дребезжать, шипеть, гудеть. Насторожился, вслушался. Непонятные звуки как бы подстегивали, торопили.

Голос отца внес ясность:

— Игорь! Проснулся? Молодцом. Чайник, слышишь, уже бурлит. Пошевеливайся. Выезжаем в назначенный час.

В это время за окном мигнул свет фар. Взвизгнули тормоза. Значит, прибыла машина. У парня дух захватило от радости.

— И я поеду с тобою? Правда, папа? Ты не передумал… — Игорь, взволнованный, выбежал на кухню.

— Чему удивляешься? Запомни, сынок: военные, как правило, принимают обоснованные решения, которые затем выполняют.

Когда на туманном небосклоне начала румяниться продолговатая тучка, армейский ГАЗ-69 покинул сонные улицы проселка.

Игорь зябко поеживался от утренней прохлады на заднем сидении. Свежий воздух с шумом врывался в открытые окна. Над головой звучно хлопал туго натянутый тент. Колеса мягко шуршали по хорошо накатанной полевой дороге.

Скорость все увеличивалась. Парня прижимало к спинке сидения. Потом — неожиданное ощущение полета с плавным снижением. Дыхание захватывало — будто воздух вдруг похолодел, и тело стало невесомым.

Отец обернулся назад и спросил:

— Что, Игорь, страшно падать с высоты?

— Интереснее подниматься ввысь… А тут, на обычном, некрутом спуске, я от непривычки схватился за твою спину.

— И это в легковой, на слегка всхолмленной равнине. А как быть там, в космосе, где витает твоя фантазия, где не будет никакой спины?

Они продолжили незаконченный поздно вечером разговор о земных и космических заботах человека.

В лицо била — упруго и звонко — свежая струя воздуха с запахами луговых трав. Приближалась лощина. Справа, меж ветвями кустистых верб, засверкал пруд, покрытый слоистым туманом. Под колесами скрипнули доски небольшого мостика.

На подъеме лобовое стекло яснело — утренняя заря переходила в рассвет. Машина легко перевалилась через небольшое возвышение и быстро покатилась по широкой равнине.

Вдруг водитель, уменьшив подачу газа, снизил скорость. Предстояло разминуться на узком проселке со встречным транспортом, тянувшим за собою темный султан дорожной пыли. Почти поравнявшись с газиком, грузовик остановился слева, у обочины.

Из кузова повалила пестрая гурьба веселых парней, девушек. Они тут же кинулись с разноголосыми возгласами в молодой сад. Кто подбирал срезанные ветки, кто лопатой вспушивал почву вокруг деревьев… Видимо, колхозники уже работали в этом саду и заранее знали, кто и что должен делать.

— Ручной труд, без техники… — как бы про себя сказал Игорь.

— Нет ничего задорнее, как состязаться с веселым жаворонком, спозаранку браться за дело… — старался отец передать сыну свое упоение.

Он приоткрыл дверцу, стремясь на ходу увидеть в небе голосистого предвестника весеннего обновления природы. Но перед глазами мелькнули ветви придорожного тополя, на вершине которого выделялась нахохлившаяся птица с красноватым оперением по бокам — зяблик.

Игорь тоже заметил пташку-знобушу. И он как бы посочувствовал ей:

— По календарю уже должно быть тепло, а согреться можно только с лопатой, топором в руках. Я где-то читал, что наука знает, как регулировать погоду… И там можно что-то придумать, — кивнул парень в сторону работавших колхозников. Раз создан комбайн для уборки хлебов, то можно сконструировать и такие машины, которые подчищали бы деревья, кусты виноградников, упаковывали бы в связки ветки, распушивали бы грунт…

— Человек все может. В этом чудесном мире он — творец, — проговорил отец, надвинул козырек фуражки на лоб и приподнял ветровое стекло.

Впереди, над горизонтом, вставали золотистые полосы, которые, будто поднимаясь в небо все выше и выше, придавали ему нежный светло-голубой тон. Вокруг простирались поля. Мимо проносились телеграфные столбы. На проводах темнели ряды птиц.

Спина перед Игорем выпрямилась. Скрипнули портупейные ремни. На рукоятки радиоприемника отец положил планшетку в виде столика. Рука со шрамом между большим и указательным пальцами, выстукивала по целлулоиду планшетки:

— А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер, веселый ветер…

Взгляд Игоря мало задерживался на придорожных предметах,он устремлялся куда-то вдаль. Ему чудилось, будто телеграфные провода рвались ввысь и то один, то другой цеплялись за утреннюю звезду, а молодой месяц, не отставая от машины, мгновенно проскакивал над вершинами столбов, деревьев.

Встречные потока воздуха теплели.

Отец видел в ветровом стекле отражение прыгавшего лица сада. Старался разглядеть его черты, которые приобретали какую-то загадочную выразительность. Заговорил он, казалось бы, отвлеченно:

— Каждая весна не похожа на прошедшую. Нынешняя выдалась капризной — то усмехнется солнышком, то нахмурится облаками со снегом. Таково утро года. — Приоткрыл ветровое стекло больше обычного. Поток свежего воздуха врывался со свистом. Игоря привлекали какие-то видения в мареве утренней звезды.

Отец задумался: «Чтобы оценить тепло, надо знать, что такое холод. Не бойся встречного ветра. В этом романтика, близкая к нашем жизни. Внеземная же романтика познается в сравнении с земной…» Затем медленно, членораздельно произнес: — Наверное, прошлогодние, позапрошлогодние картины природы, жизни воспринимались поверхностно, неглубоко. И поэтому примелькались…

Слова недвусмысленно адресовались сыну, отрешенное лицо которого виднелось в зеркальном ветровом стекле.

Взгляд отца остановился на приметном холме с мягкими очертаниями. На пологом юго-восточном склоне — виноградная плантация. Виноград посажен в таком порядке, что с любой точки просматривались строгие ряды. Отец Игоря наклонился вперед, ссутулился, словно что-то узнавая вдали. Холм напоминал ему каску, обтянутую маскировочной сеткой, а светлая змейка проселка у подножья — траншею вдоль берега Днестра…

Скорость движения военного газика постепенно уменьшалась. Одновременно воображаемые картины — фантастического будущего Игоря и незабываемого прошлого отца — тускнели, их постепенно заменяли виды настоящего.

Причудливый холм — «каска”, покрытый зелеными кустиками с белыми столбиками, похожими на букетики цветов, подернулся туманом и скрылся за высокими деревьями. Это газик свернул с дороги, отчаянно запрыгав на неровной почве, развороченной какими-то мощными вездеходами. Нырнул в посадку. По тенту хлестнули ветки, и сразу перед глазами отмылась степь, похожая на целину. Машина, клюнув носом, остановилась возле высокого деревянного сооружения.

2. Отзвук

— Вот и приехали, — объявил отец. — Взбирайся, Игорь, на самую верхнюю площадку наблюдательной вышки… В общем, целый день трудимся: ты по своему плану, а я по-своему. К обеду встретимся. Если захочешь уехать домой раньше меня, скажешь, не испытывай свое терпение.

— Что ты, папа!.. Занимайся своим делом. Обо мне не думай, я не маленький.

Игорь только открыл дверцу, намереваясь выйти вслед за отцом, как услыхал команду:

— Смирно! Товарищ полковник, офицерский состав…

Рапорт дежурного — капитана, в полевой форме, с пистолетом в кобуре на ремне и с противогазом через плечо — заставил парня замереть в углу машины. Оттуда он смотрел и слушал.

К вышке подъехала небольшая колонна автобусов. Моторы, как по сигналу, затихли. Кто-то громко скомандовал, и на площадку высыпали военные — рядовые, сержанты, офицеры. Все быстро построились в две шеренги.

— Прекратить шум, хождение! — накинулся дежурный на шоферов, которые хлопали дверцами машин, переговаривались.

Последним отошел от автобусов солдат с рацией за плечами, видно, связист. Поднимаясь по деревянной лестнице на вышку, он остановил встречного рядового с катушкой телефонного кабеля и с кожаной сумкой в руках.

— Не греми каблучищами. Вишь, какой строгий дежурный.

— Что-нибудь случилось? — насторожился рядовой с катушкой.

— Сегодня никакого ЧП не должно случиться. — Связист с рацией наклонился к уху коллеги: — Учение-то будет показное, то есть образцовое, и с боевой стрельбой. В наш полк прибыли представители частей дивизии, окружное начальство, ветераны войны…

Военнослужащие в строю четко ответили на приветствие старшего начальника. Затем они перестроились в виде подковы вблизи большого ящика с песком.

Когда началось занятие, Игорь вылез из машины. Осторожно, стараясь не скрипеть деревянными ступеньками, поднялся на вышку.

С площадки, огражденной перилами, открылась панорама обширного полигона. Среди скудного разнотравья выделялись золотистой россыпью одуванчики. Сколько глаз хватал простиралась пестрая даль. Слегка всхолмленная равнина едва заметно зыбилась волнами низкорослых трав и, как море, уходила к горизонту, где краски сгущались до темно-синей дымки.

При внимательном рассматривании травянистой целины можно заметить, что она исхлестана вдоль и поперек следами гусениц танков, вездеходов, испещрена рыжими рубцами окопов, изранена воронками. От основания вышки тянулись вглубь светлые полоски полевых дорог со столбами-указателями. Дальше, в немного затуманенных складках местности смутно выделялись какие-то строения. Справа сплошной стеной синела лесопосадка, за которой угадывалось дыхание моря.

Утреннее светло-голубое небо высоко поднималось над степью. Солнце припекало. Чувствовалось, что наступал жаркий день.

На вышку поднялись офицеры штаба полка, представители военного округа, ветераны-гости. Остальные выстроились у подножья вышки, фронтом к полигону.

К пульту управления подошел командир полка.

— Вот он, полковник Широков Леонид Павлович, — послышался шепот среди гостей — ветеранов войны. — Кажется, время щадит его.

А Игорь по-своему удивлялся: перед ним, в офицерской среде,был не обычный, по-домашнему доступный отец, а с виду высокопоставленный, большой начальник. И в то же время, судя по тону и содержанию его разговора с окружением, — простой и мудрый старший товарищ. Седые виски, черные усы как бы гармонировали с обликом безусых подчиненных. Во всей осанке крепко сбитой фигуры чувствовалась незаурядная сила, в скупых жестах — убежденность. Глаза выражали задушевность и волю.

Игорь нервничал: перед глазами появилась широкая спина, из-за которой не было видно полигона. Через минуту к спине приблизился сбоку низкорослый силуэт. Знакомый. Это подошел подполковник Иванов — заместитель командира полка по политической части.

Он не раз бывал в доме Широковых. И только парень потянулся к нему, чтобы пожаловаться на широкую спину, заслонявшую полигон, как боец-связист шепнул на ухо:

— Помоги мне, паря, навести порядок в этом тесном углу. — Он показал на ящики, мотки проволоки. — Иначе представитель штаба военного округа полковник Савельев обернется, увидит трам-тарарам и сделает замечание, — скосил он настороженные глаза в сторону широкой спины.

Игорь принялся — без стуков, лишних разговоров — складывать военное имущество в штабель. Затем, поднявшись на один из ящиков, с трудом увидел голову руководителя занятия. И услышал голос:

— … Перед нами «противник” в составе… Усиленный противотанковой артиллерией…

Связист наклонился к парню:

— Командир полка дает оценку обстановки, — сообщил он тоном секрета.

В представлении Игоря складывалась своя «оценка обстановки». Оказывалось, отец — несколько ниже ростом полковника Савельеваи на голову выше сухопарого подполковника Иванова.

Отец держался прямо, почти не меняя позы. Казалось, ни о чем не заботился,не хлопотал. Говорил негромко, внятно, иногда жестами подкреплял сказанное. А полковник Савельев, будто безо всякой надобности, сутулился, переступал с одной скрипучей половицы на другую. И главное: события на вышке и вокруг развертывались по воле и указаниям отца. Все остальные — пока что только слушатели, в том числе и представитель военного округа.

И все-таки, парень был взволнован вдвойне: из-за спины высокого, широкоплечего полковника Савельева плохой обзор полигона; приходилось то и дело передвигать ящики, катушки в поисках лучшего обзора. И полковник в любую минуту мог оглянуться назад и потребовать, чтобы посторонние убрались с вышки восвояси.

Наконец, Иванов и Савельев отошли вправо, к перилам вышки. Игорь чуть выдвинул вперед свой ящик — НП. Как ни подмывало тайное желание подойти поближе к пульту управления и взглянуть вместе с отцом с большой высоты на полигонную панораму, все же выдержка взяла верх. Парень довольствовался укромным местечком в сторонке, хотя оттуда не все хорошо просматривалось.

По соседству боец-связист возился с радиостанцией. Игорь накоротке переговаривал с рядовым, вовсе не замечая, что к нему самому начал приглядываться старший среди офицеров — приезжий полковник.

— У «противника” появилось новое оружие…

Слова руководителя учения заинтересовали Савельева, но ненадолго. Он тут же обернулся — в который раз! — и продолжал рассматривать атлетически красиво сложенного юношу в темных брюках и коричневой спортивной рубашке, из-под рукавов которой бугрились мускулы. Старого полковника особенно впечатляли своеобразный овал лица парня с чуть расширенным сверху смуглым крутым лбом, манера цепко впиваться глазами в какие-то предметы на полигоне.

Игорь заерзал на месте — будто ощутил на себе полковничьи изучающие взгляды. Приблизился к перилам с таким видом, словно соображая, как лучше приземлиться, если придется прыгнуть с вышки. Связист дернул его за штанину. Что ж, сигнал понятен. И он сел на катушку кабеля. Втянул голову в плечи, опасаясь, что окружной старший начальник вдруг начнет о чем-то спрашивать. Неожиданно их глаза встретились. Но странно — в облике полковника не было ничего такого, что могло бы вызвать недоверие к нему.

— Чей этот лобастый паренек? — наклонился Савельев к уху Иванова.

— Наследник Леонида Павловича.

— Сын? — произнес полковник как-то слишком протяжно, подняв вверх пышные брови. В интонации прозвучало не удивление, не то сомнение.

Ответ Иванова заглушили близкие и резкие звуки. С визгом открылась дверь, и задребезжали оконные стекла на вышке — отзвук мощного грохота, разразившегося в тылу, за лесопосадкой.

Эхо Отечественной. Саперы подорвали в каменоломнях склад боеприпасов, — объяснил капитан в летах со звездою Героя Советского Союза на груди пожилому генерал-майору авиации. Оба сидели у перил, на ящике от снарядов.

— Наши гости. Ветераны, — тихо сообщил связист Игорю, кивнув в сторону генерала и капитана. В тоне рядового чувствовалось почтение.

И тут же внимание всех привлек голос командира полка:

— «Противник» имеет резервы… — И он стал показывать рукой дальние ориентиры.

Выражение лица Игоря менялось — сосредоточенность часто переходила в рассеянность, и — наоборот. Видно, парень с нетерпением ждал, что произойдет на полигоне.

Боец-связист, выразительно ткнув пальцем в циферблат своих часов, быстро защелкал переключателями, завертел рукоятками радиостанции. Затем монотонно начал счет:

— Раз, два, три, четыре… Десять, девять, восемь, семь… Связь не настроишь — все дело расстроишь, — подчеркнуто сказал он Игорю, повернув к нему свое веснущатое лицо с носом-картошкой, с выгоревшими до белизны бровями, под которыми хитровато искрились карие глаза. Просоленная потом гимнастерка, стоптанные сапоги. Вид деловой, голос задиристый. Не отрываясь от аппаратуры, торопливо наставлял: — Смекай, парень, от нас, связистов, зависит многое, — и тут же предупредил кого-то в трубку: — Быть на приеме. — Повернул голову к командиру полка и замер в ожидании.

Полковник взглянул на часы. Шагнул к пульту управления. И, рассматривая в бинокль горизонт, чеканил:

— Предупредите оцепление полигона: усилить наблюдение, никого не допускать в зону действий войск!.. — И еще раз, завернув манжетку гимнастерки на левой руке, несколько секунд следил за движением золотистой стрелки по черному циферблату. Потом взял радиотелефонную трубку и приказал: «Пятый”, — «Буря»!

Положил трубку на рычажок аппарата. Отошел от пульта управления, уступив место своему заместителю.

3. «Гроза»!

Все насторожились. Повернулись лицом к полигону.

Игорь тоже внимательно всматривался в однообразную, словновымершую степь. Стремился первым заметить в холмистых складках что-то новое, таинственное, необычное. И, действительно, оказалось, что полигон — не пустыня. На нем смутно различались едва уловимые очертания сооружений с заводскими трубами, силуэты ветряных мельниц, железнодорожных станций с семафорами, водонапорными башнями, эшелонами. Парень напряженно вслушивался. Приготовился уловить малейшие звуки, но в ушах звенела тишина.

Из лесопосадки выскочил заяц. Остановился, повел ушами, мотнул головой, круто развернулся назад, прижал длинные уши к спине и скрылся.

Вдруг с тылу, из-за вышки, стали доноситься гулкие удары. Чудилось, будто на землю обрушивались огромные тяжести. Вышка вздрогнула, зазвенели стекла окон. Над головами послышалось перемещение чего-то невидимого. «Оно», удаляясь в глубину полигона, необычно шуршало и как бы булькало.

— Слышишь, паря?.. — хитровато улыбнулся связист Игорю. — Это не молоко бултыхается в бидонах, а пролетают над головами настоящие, боевые снаряды и мины. Сейчас брызнут…

На рыжеватых склонах продолговатой возвышенности внезапно вырос частокол взрывов. Поле заволокло черными и молочно-белыми клубами дымов, серой пыли. Через несколько секунд донеслись резкие рявкающие звуки.

Игорь ошеломлен. Он и раньше бывал на полигоне. Видел не раз одиночные стрельбы. Но с канонадой встретился впервые.

Из группы офицеров чей-то бодрый баритон разъяснял:

— Артиллерия наступающей стороны «обрабатывает» передний край обороны «противника»…

Игорь цепким взглядом прощупывал «поле боя». Неожиданно впереди вышки замелькали на земле крестообразные тени. Изгибаясь, они вписывались в неровности поля. Исчезли так же внезапно, как и появились. И тут же небо рассек резкий пронзительный свист. Над головами стремительно промчались самолеты. У переднего края серебристые птицы сверкнули на солнце металлическим блеском, развернулись влево и понеслись над дымовой завесой, над стеной взрывов. От самолетов отделились ржаные снопы огня, устремившись к земле. К вышке докатились торопливо-частые звуки:

— Тах, тах, тах — трах!.. Тах, тах, тах — тррах!..

— А это — бомбовые и ракетные удары авиации… — услыхал Игорь голос баритона.

Взгляд парня впивался в малейшие неровности, бугорки, лощины, начиная от подножья вышки и кончая лесопосадкой. И обнаружилось новое: неподвижно-монотонная местность едва заметно оживлялась. Сдвигались пожухлые кустики, раскрывались пятнистые бугорки. Что-то выползало на простор, теряя на своем пути ветви деревьев, маскировочные сети. В мутной мгле, клубах темно-сизых дымов и желтой пыли Игорь стал различать очертания танков, бронетранспортеров с пехотой. Воздух задрожал от гула моторов.

Когда боевые машины стали приближаться к — переднему краю обороны «противника», впереди брызнули вверх сгустки огней, поднимая рваные дымно-черные гейзеры земли. Это рвались снаряды. Огненно-пыльная стена, словно теснимая наступавшей лавиной людей и техники, перемещалась вглубь обороны.

— Танки и мотопехота атакуют передний край. Наступающие прижимаются к огненному валу своей артиллерии, — слышался знакомый баритон.

Было хорошо видно, как бойцы-автоматчики в мгновение ока спрыгивали с бронетранспортеров и рассыпались среди желтых бугорков, низкорослых кустиков. Эти люди скорее походили на перекати-поле, чем на живые существа.

Когда танки начали переваливаться через траншеи, то из ярко выраженной линии «перекати-поле» стали вырастать цепи бойцов, которые устремлялись в атаку на «противника». Огня прибавилось. Игорь увидел со стороны тех, кто оборонялся, огненные вспышки, клочья дымков, отрывавшихся от земли и таявших в мглистом воздухе. Ясно, «противник» старался отразить атаку. Заявили о себе замаскированные орудия. Кинжальные выстрелы впивались в борта танков. Весь скат небольшой возвышенности оказался неприступным.

Это заработали огневые точки «противника». Его пушки и пулеметы, по-видимому, имели кроме основных и запасные позиции и во время артподготовки далеко не все были подавлены, — слышал Игорь разъяснения.

Как бы в подтверждение сказанному, два головных танка заерзали на месте и остановились. Другие стали пятиться назад. Их башни с пушками лихорадочно порывались вправо, влево, разыскивая цели, отстреливаясь. Некоторые машины застывали на брустверах окопов.

— Неподвижные танки — «подбиты». Остальные пытаются маневрировать, но невольно подставляют свои борта противотанковому огню «противника», — сказал баритон с оттенком сожаления.

— В бою стоянка — смерть для танка,- щегольнул рифмой конопатый связист.

А баритон продолжал, без подъема, однотонно:

— Уцелевшие боевые машины отходят в лощину, в не простреливаемую зону. Бойцы мотострелковых подразделений под прикрытием огня артиллерии, закрепляются на захваченном рубеже, впереди своих танков.

Игорь увидел в обороне «противника» одновременные, кучныевспышки огней — залпы, — а наступающая сторона словно оказалась в замешательстве. Что происходило? Неужели провалилось учение? Парень искренне огорчался, нервно теребя свой острый подбородок. Пауза показалась тягостной, бесконечно длинной. Он разыскивал глазами отца. А тот неторопливо приглаживал расческой усы. Знакомый жест — выжидательный — насторожил. Что-то назревало.

Командир полка, наконец, повернулся к пульту управления.Взял радиотелефонную трубку, подул на мембрану, и распорядился:

— «Орех”, — «Гроза»!

Кому-то приказал грозно вмешаться — предположил Игорь. И не ошибся.

Где-то вблизи раздался хлопок — выстрел. Перед вышкой взвился в небо огненно-зеленый комок. Сигнальная ракета. Она с шипением и потрескиванием, описав в воздухе крутую дугу, брызнула голубоватым огнем, значительно обесцвеченным утренними лучами солнца. И все вокруг всколыхнулось.

Прежде всего, слева неглубокий овраг начал заполняться густыми дымами. Донесся гул множества моторов. В степи заблестели ряды касок. В облаках пыли угадывались силуэты машин. Казалось, к обороне «противника» двигалась, перекатываясь по степи, грозовая туча.

Свежие силы наступающих растекались по склонам возвышенности, занимаемой оборонявшейся стороной. Некоторые машины скрывались из виду. Впереди потока техники и людей бушевали клубы огня и дыма. Из-за вышки с новой силой загрохотала артиллерия.

В расположении обороны «противника» автоматчики соскакивали с машин, и, стреляя на ходу, врывались в окопы. Послышалось «Ура!» Танки огнем и гусеницами разрушали деревоземляные эскарпы, огнедышащие дзоты.

Войска, которые наступают с фронта, воспользовались тем, что «противник» раскрыл местонахождения своих пулеметных точек, огневых позиций артиллерии… — еле успевал баритон за быстрым темпом развития событий.

Наступление развертывалось по всему фронту.

Игорь повернул голову к пульту управления. Жесты отца показались примечательными. Вот он неторопливо коснулся расческой усов. И тут же, спрятав ее в карман, взялся за бинокль. Видно, что-то новое приковало его внимание. Парень, оживляясь, приблизился к перилам. Прищурился. Пристально всматривался в полигонную пыль.

На пологих склонах продолговатого холма неожиданно стали вырастать силуэты незнакомых танков, орудий, бронетранспортеров. Одни двигались в сторону правого фланга, другие, дергаясь, будто стреляли или буксовали в окопах, воронках. Мутно-желтая пелена мешала разглядеть их. В общем гуле совершенно невозможно было различить отдельные выстрелы.

Игорь протер глаза — что за чудо?! Диковинные, угловатые танки, орудия мгновенно исчезли с поля зрения. Они испарились, как в сказке. Но перед глазами ведь реальные события.

Полигон кипел, клокотал от выстрелов, взрывов. Рыжеватые бугорки, чахлые кустики шевелились, вздрагивали, окутывались облаками серой мглы. Казалось, и небо, помутнев, дымилось.

Игорь переминался с ноги на ногу. Потел. Вытирал платочкомшею, лоб. Наконец, обратился к связисту:

— Что можно понять в этом аду? Из дымно-пыльного хаоса, названного офицером обороной «противника”, неожиданно вырастают и тут же испаряются силуэты, похожие на орудия, танки… Не успеваю глазами уловить — все превращается в дым, мельтешит, а потом…

— А ты внимательно проследи за одним танком, у ветряка. Не то увидишь.- Связист протянул ему бинокль,- Только не высовывайся, как бы дежурный не отобрал эту оптику. Мне дал ее начальник штаба, велел отремонтировать погнутый кожух.

Игорь припал глазами к окуляру. На фоне четкой градуировки слабо виднелась, как в тумане, расплывчатая, непонятная картина.

— Тоже мне оптика — хуже видно, чем простым глазом, — разочаровался парень.

И тут же догадался — надо отрегулировать бинокль на резкость. С трудом стал проворачивать трубчатые ободки с мелкой насечкой /они со скрежетом задевали о деформированный кожух — видно, связист не успел его выправить/, и перед глазами стала четко вырисовываться панорама боя. Какое занимательное зрелище!

— Не туда смотришь. Мельница — левее семафора, — поправил

боец.

Игорь разыскал подсказанный ориентир — крестообразные крылья мельницы. И увидел картину сродни той, которая пригрезилась во сне.

На переднем плане, переваливаясь через окопы, двигался с наступающей стороны танк со странной пристройкой на башне. Парень не сводил глаз с нее до тех пор, пока не заметил, как над стволом танковой пушки взвилась в воздух длинная сигара. С хвостовой части вырывалась струя слабого пламени, за которым тянулся шлейф белого дыма. Возле ветряной мельницы из желто-серой пыли вынырнул приземистый танк незнакомой конфигурации. «Противник”? И сразу куда-то скрылся. О! Опять появился, но с противоположной сторонымельницы.

И что удивительнее всего — «сигара» вздрогнула, как живая, и, меняя свое прежнее прямолинейное движение, стремительно ринулась к загадочному танку. За ней тянулась извилистая дымовая нить.

Игорь начал догадываться: очевидно, происходит хитроумное состязание между наступающим танком, выпустившим управляемую ракету, и каким-то увертливым бронеобъектом «противника». Действительно, как машина незнакомой конфигурации ни маневрировала на поле боя, сигарообразная ракета, подобно назойливому оводу, не отставала от нее. Все норовила настигнуть ее и впиться в пятнистый корпус. Об этом красноречиво говорили крутые извилины дымного следа.

Наконец, ракета, описав замысловатую кривую, коснулась машины «противника». Взрыв! Веером рассыпались темные рваные предметы.

— Видал? Танкист — что артист, — срифмовал боец у рации. — Как «противник» ни выкручивался, маневрировал, а не смог уцелеть.

— Это здорово! — воскликнул Игорь.

— Я тоже из танкового экипажа. Похлеще других проделываю эти фокусы. У рации — временно, — начал будто оправдываться боец.

— Что все-таки произошло?

Со стороны послышался знакомый баритон:

— В обороне «противника» были заранее скрытно размещены различные цели, мишени, которые, согласно командам, подаваемым с пульта управления, поднимались над поверхностью земли, перемещались, скрывались… Сейчас наступил острый, весьма ответственный момент. Экипажи, расчеты, автоматчики наступающей стороны должны выполнить сложные задачи: обнаружить и поразить ряд мгновенно появляющихся подвижных целей. При этом следует соблюсти величайшую осторожность — не допустить ни единого случая поражения огнем живой силы как своей, так и «противника».

Жертвы в учебном бою совершенно недопустимы, это — тяжелое ЧП. Поэтому — дисциплина и еще раз дисциплина, ни малейшего ротозейства…

Игорь выдвинул ящик из закутка, встал на нем, и едва не падая на перила, выкрикивал:

— Чуть-чуть левее!.. Ну, ну, еще капельку!.. Ах, промазал! Неужели не видишь?.. Теперь уже совсем близко. Вот так!..

Размахивал руками, вытирал пот с лица, будто сам участвовал в «бою».

Тем временем подразделения танков и мотопехоты достигли окопов на гребне продолговатой возвышенности. С грохотом переваливаясь через брустверы, бревна дзотов, наступающие машины скрывались за складками местности, вновь появлялись и уходили все дальше вглубь полигона. Из-за лесопосадки тянулись к прорыву новые колонны танков, бронетранспортеров, артиллерийских орудий. В воздухе с металлическим вибрированием проносились самолеты.

Полковник Широков, коснувшись расческой усов, удовлетворенно крякнул. Затем, велев всем спуститься с вышки, направился к лестнице.

Офицеры собрались для продолжения занятий возле рельефной карты, оборудованной в большом ящике с песком, над живописными ландшафтами которой стали все чаще проплывать тени облаков. От гула моторов, орудийной пальбы на карте вздрагивали семафоры, силосные башни, заводские трубы, а островерхий песчаный холмик настолько осыпался, что с него свалилась ветряная мельница. Латунная гильза, подвешенная вверх дном к суку груши-дички без листьев, то и дело тихо вызванивала.

— Чувствуется поступь «Ореха» — бьет где-то за холмами, а здесь отдает звоном, — заметил кто-то из офицеров.

— Отзвук, — медленно проговорил полковник Савельев, — задержав взгляд на комлевой части старой груши. Оказалось, засохший ствол был не единственным. С одного корня росло стройное зеленое дерево, как видно по утолщенному комлю, привитое. «Скажи, пожалуйста, — рассуждал про себя полковник. — Вместо погибшей груши зазеленела привитая”.

4. Если надо…

— Ты куда? — остановил Игорь связиста.

— Пойдем в летний солдатский клуб. Там увидишь то, что не видать с самой высокой вышки. Заодно помоги мне снести аппаратуру.

Игорь охотно согласился.

Нагруженные металлическими коробками, они сошли вниз и направились к роще молодого берестяника.

Среди тонких и высоких деревьев показалось длинное здание, выкрашенное в салатный цвет. Крутые ступени деревянной лестницы вывели в кинобудку.

— Сейчас сюда придут офицеры. После короткого занятия надо прокрутить им несколько учебных короткометражных фильмов. Будь моим помощником, — деловито говорил связист, гремя жестяными коробками.

— Разве ты киномеханик? — спросил Игорь.

— Внештатный. На полевых выходах показываю кино.

— Сколько же у тебя специальностей?

— В танковом экипаже каждый из нас, если потребуется в боевой обстановке, может заменить другого. Я, например, в любое время могу сесть за рычаги механика-водителя. Справляюсь с обязанностями наводчика… Часто приходится управлять кино — и радиоаппаратурой. Поэтому недавно сдал на шоферские права. Не говорю уж, что по связи повысил классность. Сдал на первый класс.

— Пока еще не на первый… В свободное от службы время готовлюсь к поступлению в офицерское училище. Надо подтянуть русский, математику.

— После срочной — в училище? Кто надоумил?

— Полковник Широков. И не думай, что я с ним беседовал. Просто насмотрелся, как он командует, и решил выучиться на офицера. Знаю, что экзамены будут трудные, конкурсные, нашего брата наберется на одно место по нескольку человек. Эти орешки по зубам не всякому Терешке.

— Да ну… Загибаешь. Почему тогда сразу, по окончании десятилетки не подал документы в военкомат? — удивлялся Игорь, польщенный хорошим отзывом об отце.

— Дурак был. Об армии судил только по кинокартинам. Сам не додумался. Никто умный не подсказал. А то, гляди, к этому времени уже где-то в мастерской скручивались золотые нити да штамповались бы серебряные звездочки для моих лейтенантских погон.

Из зрительного зала донесся шумный говор, топот и шарканье ног. Игорь заглянул в окошко кинобудки — между рядами скамеек толпились офицеры. «Рановато», — обеспокоился киномеханик. Но тут, кстати, послышался голос подполковника Иванова:

— Пока войска на полигоне заканчивают выполнение своих задач, послушаем воспоминания ветеранов минувшей войны…

— Над полигоном мы видели асов. Они атаковали «противника” по-соколиному…

Игорь превратился вслух. Фамилия и голос показались знакомыми. Вчера по местному радио он слышал…

— О действиях летчиков в воздухе во время войны вы немало читали в книгах, журналах, газетах, — продолжал генерал-майор авиации Баянов. — Смотрели кинофильмы. И на сегодняшнем учении восхищались мастерством советских соколов. Вы видели их в полете. Но далеко не все из вас представляют себе, как выглядит такой тактический прием, когда самолет приземляется на поле боя, затем взлетает в свою родную стихию.

… Отечественная. Первая военная зима. Морозная, лютая. Мы охраняли подступы к Ленинграду. После выполнения задания возвращались с сынком Петей /так я называл молодого летчика, комсорга эскадрильи/. Вдруг холодное небо над льдами Финского залива заклубилось разрывами зенитных снарядов противника. Вижу: самолет Петра вздрогнул, будто столкнулся с чем-то и начал планировать.Я развернулся и — к нему. А он резко снижается. Что с ним? Куда его несет? И тут в глазах потемнело, не верилось. Но произошло страшное: ястребок Петра прочертил на снегу пыльный след, ткнулся обо что-то и опрокинулся через носовую часть. Этого еще не хватало. У меня вышли боеприпасы, на исходе горючее. На берегу залива забегали враги. Как спасти товарища. Делаю круг над ним. Подходящей площадки не нахожу. Как назло всюду громоздились ледяные глыбы. Но, все же, пристально приглядевшись, невдалеке заметил что-то похожее на продолговатую полянку. Раздумывать некогда. И мне удалось сесть на ней, впритирку к гряде льдин, которые напоминали противотанковые железобетонные надолбы. Установил минимальные холостые обороты. И далее, вспомнив подобный случай из боевой практики знакомого летчика, я стал действовать почти подсознательно. Рванулся к Петру. А он кричит навстречу: «Товарищ комиссар, за вами — враги… Я ранен, не ходок… Пристрелите и уходите, иначе оба погибнем». В самом деле, замечаю, что среди торосов пробирается в направлении опрокинутого истребителягруппа лыжников. Не стреляют, хотя автоматы наизготовку. Уверены, что наше положение безвыходное. Но видно, что и сами они выбивались из последних сил — мешали торосы. Вид пострадавшего самолета и летчика ошеломил меня. Винт срезан вражеским снарядом. Петр тяжело ранен в левую ногу и правый бок. Решение одно: изловчиться утащить «сынка» из-под носа противника. Итак, за дело! В азарте забываю об опасностях, не задумываюсь, хватит ли горючего, чтоб взлететь. А в воздухе — будь что будет… И уже в самом начале пути к своему самолету убеждаюсь, что «сынок” — рослый детина, тяжелее меня. Петр тоже это понял и тут же умудрился здоровой ногой и рукой помогать мне передвигаться. Мы старались не разговаривать — и на этом экономили силы. Выручали взгляды и жесты. Я обливался потом, а Петр — и кровью /хотя я кое-как перевязал его раны/. Мучила жажда, но не было времени утолить ее снегом. Язык во рту — как лоскут жесткого сукна.

Опомнился, когда начал взбираться в кабину своего истребителя. И тут меня как варом обдало — вдвоем в кабине не поместиться. Опять тупик? Подстегнула команда на чужом языке. Нашу судьбу решали считанные секунды. Надоумил Петр. Он показал глазами, что следовало делать. И сразу же здоровой рукой стал подтягивать себя к крылу. Меня приободрило его лицо — спокойное, мужественное; в глазах — непреклонная уверенность. И я каким-то чудом сумел привязать ремнями на крыле раненого, успел натянуть на его лицо свой шлемофон, чтоб встречным ветром не обморозило. Отруливая от торосов, соображал: по ветру не взлететь. И развернул ястребок в сторону врагов. Плавно выжал газ. Затем постепенно перешел на всю железку. Самолет задребезжал, запрыгал на неровностях поляны и взмыл над головами обалдевших лыжников. Те окутались дымками — палили из автоматов. А мне уже мерещился свойаэродром. Подробностей дальнейших событий не помню. Многое делал машинально. Наверное, в той конкретной обстановке иначе поступить нельзя было. Главное — мы приземлились. В госпитале летчик Петя совершил второй подвиг — при помощи врачей он удивительно быстро поправился. Но мы с ним больше не летали — для него этот полет оказался роковым…

Здорово! — Глаза Игоря заблестели. – Думаю, однако, что это не конец биографии Петра.

— Ты, видать, парень догадливый, — лукаво подмигнул связист. — Что ж, слушай дальше.

Генерала сменил на трибуне капитан, Герой Советского Союза.

— Где-то я его видел! — чуть не вскрикнул Игорь.

Наверно, в этой книге с картинками. Тут очерк о нем. На, полистай: — Связист взял с пыльной полки журнал «Юность”, вырез — из окружной газеты и подал товарищу.

Игорь увидел в журнале семь фотографий. Узнал их. Это — Валентин Котик, Леонид Голиков, Александр Чекалин, Олег Кошевой, Сергей Тюленин, Семен Красий, Александр Евсеев — самые молодые Герои Советского Союза периода Великой Отечественной войны. Парень знаком с ними по фотоснимкам, описаниям. А теперь одного из них — Семена Красий — рассматривал на трибуне.

— То, о чем расскажу я вам, тоже нельзя было показать на тактическом учении,- послышался голос капитана.

Игорь торопливо пробегал глазами публикации о Красий. Старался также не пропустить ни одного слова из выступления Героя.

И в воображении рисовался фронтовой эпизод.

… Они вышли к реке в сумерках промозглого осеннего предвечерья.

— Наконец-то Днепр, — удовлетворенно вздохнул кто-то. Лоснящаяся от дождя плащ-палатка двинулась по шершавому стволу вверх. Вскоре скрылась в густой кроне сосны. Затрещали сучья, и прозвучал радостный возглас: — Братцы! Слева, на западном берегу вижу в тумане городские строения. Киев!!

В прибрежных кустах — оживление, говор. Группы бойцов замаячили в рост.

Из тыла донесся нараставший рокот мотора. Затем — натужное завывание машины, засевшей на заболоченном лугу.

— Командир едет, — предупредил требовательный голос. — По местам!

Все стихло. У подножья раскидистой сосны появилась группа офицеров. Были слышны отрывки негромкого диалога:

— Добровольцы подобраны в разведку?

— Так точно!..

— Построиться в укрытии…

Из редколесья вышел на песчаный холм рослый человек в накинутой на острые плечи плащ-палатке. Постоял с минуту, рассматривая подступы к Днепру. Затем энергично кинулся к одинокой развесистой сосне. Быстро взлез на нее, и затерялся в густых ветвях. Спрыгнул на землю неожиданно. Сразу же, чуть ли не бегом направился к выступу рощи. Вначале будто прихрамывал, потом перестал.

— Командир! — предупредил в кустах торопливый фальцет. — Погаси, папаша, цигарку. Он насквозь все видит и с возрастами не считается.

— Знаю, — отозвался флегматичный басок. — Вишь, припадает на левую ногу. О, перестал… И опять… Это, когда он волнуется, злится или куда-то спешит. А так — не отличишь от нашего старшины роты.

Командир подошел к строю.

— Фамилия?.. — обратился он к правофланговому. — Плавать умеете? Зимой в проруби купались?.. Веслом владеете?..

И так — с каждым.

Напротив рядового Красия стоял, разговаривая, дольше обычного. Не по-строевому отставил левую ногу в сторону. В тоне слышался не приказ, а скорее просьба:

— Без дела не останетесь. Получите другое задание.

— Прошу разрешения пойти с этой группой. Хочу…

— Кроме хотения нужны: сила, упорство, хватка, опыт, — и с оттенком шутки подчеркнуто добавил: — И совершеннолетие. — Его темные, острые глаза так и давили на парня сверху вниз. — Понизив голос, командир перешел на отцовское «ты»:

— Там, за Днепром, представиться тебе не один случай сдать экзамен на «аттестат зрелости”. Подумай.

— Думал и так и эдак. Все-таки, не к лицу идти на Киев за спиной старших. В нашей семье все проворные. Очень прошу …

Черные, круто изогнутые брови командира сдвинулись к переносице. И тут же поднялись, несколько выровнявшись. Он вплотную шагнул к бойцу, застегнул крючок шинели под его подбородком. Медленно, не отрывая глаз от юного лица, отступил в сторону.

— Вызвать ко мне инженера, артиллериста… — распорядился командир.

Когда подчиненные начальники служб отправились выполнять задания, он вернулся к разведчикам. Остановился перед серединой строя. И негромко сказал:

— Ваша задача: ночью переправиться на западный берег Днепра… Да, если придется, то и вплавь… Разведать крутизну подъема на противоположный берег, огневые точки на нем. Подбираться к секретам, боевому охранению противника под шумок стрельбы. Особое внимание обратить на состояние прибрежного проселка…

Где-то в полночь 14 воинов-добровольцев спустились к воде неспокойного Днепра. Плащ-палатки надувал, рвал сильный осенний ветер, почти ураганный. Высокие, тяжелые волны с шумом разбивались о берег, обдавая людей холодными брызгами.

Легкие переправочные средства — лодка и плоты — не принимала разбушевавшаяся река, то и дело норовила выбросить их назад, на песчаные холмики. Но бойцы, погружаясь выше пояса в ледяную купель, преодолевали стихию. Первой оторвалась от берега лодка.В ней были пулемет и рация. Разведчики дружно на весла. Красий рулил, часто оглядывался назад. В черной воде неистово барахтались плоты, люди.

Казалось, они не плыли, а бойцы были заняты только тем, что боролись с порывами свирепого ветра, чтобы при помощи бревен и досок удержаться на поверхности.

И все-таки, восточный берег мало-помалу отходил назад. Наконец, он совсем стал теряться из виду в ночном сыром мраке.

Пересекать поперек течение реки становилось все труднее. Плоты отставали от лодки — их сносило влево от намеченного курса.

— Мы на полпути, — подбадривал командир. — Еще усилие…

И когда некоторые бойцы начинали разуверяться: мол, не

справиться с рекой, хоть криком кричи о помощи, переправлявшихся заметили… с западного берега. На волнах дико запрыгали бледно-синие блики от света вражеских ракет. В реку устремились разноцветные огненные трассы. Гремели выстрелы. Днепр бурлил бесчисленными гейзерами взрывов. Вот кувыркнулся в воду один плот с бойцами, второй… Опрокинулась и раскололась пополам лодка. Рация и лодка исчезли в воде.

Разведчики поодиночке кидались вплавь к берегу, не к своему — восточному, — а к западному. Энергичнее других работал руками и ногами Красий. И не зря. Он первый ухватился руками за кусты, а под ногами ощутил твердую почву.

— Ребята, сюда! — услыхали бойцы. — Остров.

Разведчики направились на зов товарища. Вскоре многие с радостью вставали ногами на спасительную твердь. Но… выбрались из воды только десять человек.

— Из кустов не высовываться, — потребовал дрожавший от озноба голос старшего.

Они пережидали в укрытиях вражеский обстрел, определяли по вспышкам на вражеской стороне, где находились огневые точки.

Разведчики притаились. Адский холод пробирал до кишек. Красию казалось, что кровь вот-вот остановится и застынет. Заметив,что кое-кто поглядывал на восток, он встревожился.

И тут в его воображении возникло заботливое и мужественное лицо чернобрового командира. Какой бы он предложил выход?.. Да, в этой тяжелейшей обстановке риск — благородное дело. И голос Красия дрогнул:

— Есть выход!

К тому времени всплески на воде от снарядов и пуль шли на убыль. Очевидно, противник, как ни освещал ракетами Днепр, больше не мог обнаружить целей.

Красин шмыгнул среди кустарников вглубь острова. За ним пустились во все тяжкие окоченевшие от холода люди.

Когда все сгрудились в зарослях западного выступа острова, ожидая какого-то чуда, Красий тихо опустился в воду и бросился вплавь. На запад, к врагу. Только раз оглянулся назад.

— А ну-ка, кто меня перегонит?! — услыхали друзья, воочию убеждаясь, что расстояние между ними и пловцом все увеличивалось.

Многим показалось, что до противоположного берега рукой подать. И бойцы один за другим стали опускаться в воду.

Полпути проплыли благополучно. Затем над головами опять вспыхнули осветительные ракеты. Глухо охнул один взрыв, второй… Водяные столбы, брызги заслонили берег. Река забурлила осколками, пулями. Когда артиллерия стихла, на воде стали выплясывать не менее зловещие вихри смерти — пулеметные очереди. Вот к голове Красий подступают с двух направлений особо крупные и густые всплески, которые при свете ракет казались брызгами расплавленного металла. На мгновение почудилось, будто парня захлестнули целенаправленные вихри. Но нет! Разведчик, решив оставить щербатую в дураках, пошел на хитрость. Он набрал в легкие, сколько мог воздуха и нырнул. Проплыл под водой, сколько хватило сил. Накоротке вынырнул. Опять вдохнул и сразу же скрылся. Бойцы начали повторять этот простой тактический прием. Их расчет оправдался.Враг, потеряв цели, перестал стрелять.

Только со временем разведчики поняли, что находились в необстреливаемой зоне. Это окрылило их. Еще рывок и они начали взбираться на песчаную отмель западного берега. Над ней возвышалась темная круча. Вблизи, слева, вился среди кустиков каменистый проселок, вдали теряясь на пологом подъеме.

Накоротке переговорив обо всем увиденном, разведчики задумались: как передать командованию разведданные? Ведь рация оказалась на дне реки. Рассчитывать, что группа в полном составе вернется на восточный берег и своевременно доложит командованию о выполнении задания, — вилами на воде писано. Поэтому было решено: каждый должен быть готов доложить командованию о результатах вылазки за всю группу. Следовательно, в крайнем случае, даже если удастся одному бойцу вернуться к своим, то командование получит полностью все разведданные.

Красий мысленно обратился к образу чернобрового командира.

И тот будто подсказал, как закончить выполнение боевой задачи.

Они группками, по два человека, разбрелись среди мелких кустиков Правобережья.

Красий около двух часов «купался» в ледяной воде, пока обнаружил пологий и твердый подъем из реки к намывной косе, к которой примыкал каменистый проселок. На обочине проселка разведчик запутался о телефонный кабель и нос в нос встретился со здоровилой-гитлеровцем. Мокрый, дрожавший от холода боец вряд ли устоял бы против сильного врага, если бы не подоспел напарник…

Они заткнули пилоткой рот языку, кабелем связали ему руки. Подобрали трофеи: автомат с магазинами и сумку с гранатами.

Вблизи послышались шаги, приглушенный говор. Разведчики влезли вместе с языком в колючие заросли шиповника и там замерли.

И — кстати. Началась смена наблюдателей в секретах. Четверть часа томительного выжидания в неудобных позах показались вечностью.

— Пока фрицы не хватились связиста, наведем порядок вон в том окопчике. — Красий показал на вершину холма, где что-то шевелилось, поблескивало.

Передав языка старшему, он с напарником поползли к вражеским наблюдателям с тыла. Сначала засекли огневые позиции пушек на небольшом прибрежном плато /по вспышкам огней/. Потом, улучив момент, набросились на двоих гитлеровцев. Одного пришлось прикончить, а другого сволокли вместе с двумя автоматами, пулеметом и патронами на прибрежную песчаную косу. И только собирались столкнуть в воду два бревна, связанные телефонным кабелем и нагруженные трофеями, двумя языками, как небо озарилось ракетами. Отплыть не удалось.

Ночь превратилась в день. В обороне противника поднялась невообразимая пальба. С Левобережья заговорила советская артиллерия. Снаряды кромсали приднепровские холмы. А тем временем разведчики забаррикадировались в небольших углублениях валунами бревнами, досками — что под руку попало. Когда с берега покатилась вниз вражеская цепь, расчищая себе путь огнем из автоматов /ночью сверху вниз плохо видно/, из-за укрытий на косе полыхнул залповый огонь из пулемета и автоматов. Цели снизу вверх, на фоне неба были хорошо видны.

Огонь со стороны противника затихал. Во время наступившей передышки разведчики подобрали трофеи на поле боя: автоматы и патроны к ним.

Противник, однако, не спал. Над побережьем взвились осветительные ракеты, засверкали разноцветные трассы пуль … И все же он не смог взять баррикаду в тени высокой днепровской кручи.

В разрывах облаков показалась луна. Послышались всплески волн, выкрики на немецком языке, топот солдатских сапог.

Пока гитлеровцы перегруппировывались, разведчики отчалили на бревнах в направлении острова.

Враг кинулся, было, следом. Но ему помешал огонь из трофейного пулемета. И тут с новой силой озарился восточный берег. Ударили советские пушки. Они помогли разведчикам добраться до острова и мало-мальски там окопаться. Под прикрытием огня с востока горстка бойцов удерживала свои позиции до вечера.

С наступлением темноты враг угомонился. Казалось, и Днепр от усталости затихал. Однако вдоль западного берега острова, в илисто-песчаных углублениях, заполненных водою, еле заметно темнели силуэты людей: бойцы — в рваном обмундировании, с окровавленными повязками, с оружием наизготовку — обозначали линию оборонительной позиции.

В живых осталось трое. Двое из них ранены. Все обессилены, передрогшие валились с ног.

Вдруг к острову тихо подошла лодка. С востока.

Разведчики передали свой «оборонительный рубеж» смене, забрали трофейное оружие, языка /один из них погиб/ и отправились на левый берег.

Разведчиков встретил командир. Выслушав доклад Красия о результатах вылазки, он обнял бойца.

— Ну, малыш, ты заметно повзрослел. Досрочно сдал экзамен на «аттестат зрелости». Герой! — И резко отошел от него. Кликнул адъютанта, офицера штаба и тут же приказал: — Дать саперам сигнал о выдвижении к Днепру, подготовить наградные документы на отличившихся разведчиков …

Игорь сличал снимки, помещенные в журнале, в газете с обликом Героя на трибуне.

Вон, какие вы, ветераны! — мысленно восхищался парень, заглядывая из кинобудки через смотровое окошко в зал. Летчик, даром, что в возрасте — выглядит орлом. И ему под стать комсорг Петро, а чернобровому командиру — Красин… — продолжал он рассуждать вслух.

— Толкуй… — вмешался связист. — Да он в рубашке родился, попав под крылышко комиссара… Что-то подобное произошло и с Красием. Не окажись он в подчинении чернобрового командира, не стал бы Героем в свои 17 лет… Кстати, паря, не находишь ли ты в характерах чернобрового командира и комсорга Петра нечто общее, очень примечательное?

— Да, кажется, что-то есть. Они — двойники…

— Ну и загнул! Впрочем, — задумался связист. — Я мельком слышал… Но это другая песня.

5. Позывной

— Ну, а об «Орехе» поговорим в субботу. За вами пришлем автобус.

Это замполит полка, прощаясь с гостями-ветеранами, приглашал их на тематический вечер. Те обещали приехать.

Когда машины с гостями скрылись за полосой лесопосадки, хозяева вернулись в клуб.

— Товарищи, — объявил подполковник Иванов. — Теперь просмотрим специальные киновыпуски…

Мерно зашумел киноаппарат. На экране вспыхнул яркий огонь.

Его сменило грибовидное облако атомного взрыва. Пояснения к зарубежной кинохронике давал диктор.

Зрители особо оживились, когда на кадре с панорамой знакомого полигона появились слова: «Идет боевая учеба». Ночью подъем по тревоге, выезд в заданный район… Все еще раз увидели, прочувствовали, какой тернистый путь прошли воины полка в период подготовки к показному тактическому учению.

— Уф! Стало жарко, как под лопухом,- вздохнул боец-связист.

Он открыл двери и стал наводить порядок в кинобудке. — Ну и денек! Но это, паря, только цветочки… Кстати, ты знаешь, что такое «Орех»?

— Догадываюсь, — уклончиво ответил Игорь.

— Ладно. То, что положено, узнаешь на разборе учения.

В числе последних вышли из клуба полковник Савельев и подполковник Иванов.

— Пройдемся. Посекретничаем, — взял полковник своего спутника под локоть, направляясь вдоль опушки рощи, к стоянке боевой техники. — Инспекторские замечания и выводы об учении выскажу на офицерском совещании, в штабе. С вами хочу поделиться некоторыми личными впечатлениями… Супруги Широковы – ваши давнишние друзья. И мне в конце войны приходилось помогать этой семье укрепиться…

— Что в ней сейчас происходит? Мне кажется, Леонид Павлович чем-то сильно озабочен. Сегодня этот флегматичный полковник совершенно не был похож на фронтового капитана-непоседу. Понимаю – возраст, мирное время, солидное служебное положение, но все-таки… В бою он всегда был на виду подчиненных. Здесь же в самые критические моменты учения командир полка вроде бы и вовсе не руководил. Все будто шло само собою.

— Зато в период подготовки учения полковник лично учил искусству руководства подчиненными в бою не только комбатов, но и командиров отделений, расчетов, экипажей… — поторопился Иванов внести ясность в недоумение начальства, воспользовавшись паузой.

— Я не считаю, что это плохо… Мне показалось, что Леонид Павлович как-то безучастно смотрел на острые повороты в ходе наступления…

— О, полковник заранее вложил душу в отработку этих «поворотов».

— А с какой страстью Игорь пожирал глазами все то, что происходило на учении! — вдруг оживился старый полковник, будто не слушая замполита. — Под конец у меня сложилось мнение, что Леонид Павлович впервые разрешил сыну побывать на полигоне.

— Н-нет… Судьба Игоря не совсем обычная. И в ней сейчас, кажется, начался перелом.

Беседу перебил громкий голос дежурного офицера:

— Регулировщики, — на свои места! Войска возвращаются с учения.

В глубине полигонной степи показались темные, дымные точки.

Вскоре на горизонте вырисовался танк, а за ним — пышный султан пыли. Затем второй, третий…

Командир полка распорядился построить боевую технику в несколько рядов, вдоль лесопосадки.

Мотопехота и привлеченные к действиям с ней танкисты, артиллеристы и другие военные специалисты, серые от пыли, разгоряченные «боем», неподвижно застыли в шеренгах впереди машин.

Полковник Широков, заслушав накоротке своих заместителей, помощников, офицеров связи о выполнении подразделениями вводных /распоряжений, эпизодических тактических задач/ в ходе занятий,подвел итоги. Отметил отличившихся, пожурил отстающих.

Всему задал тон «Орех». Он изменил погоду… — и полковник раскрыл, что это значило. Особо выделил в лучшую сторону взвод лейтенанта Ярового, которому объявил благодарность.

Из строя вышел крепыш среднего роста, вся фигура и военная форма которого, казалось, выточены — тщательно, со вкусом — из одного куска добротного материала.

— Служу Советскому Союзу! — щелкнул лейтенант каблуками.

Поощрены воины различных родов войск.

Игорь не сводил глаз с лейтенанта Ярового, его подчиненных, чумазых танкистов, которые общими усилиями прорывали оборону «противника».

После небольшого перерыва начался осмотр боевой техники.

— Я потерял из виду тех, кто сегодня отличился на учении. Ахотелось бы поближе рассмотреть их, послушать, — обратился Игорь к подполковнику Иванову.

Все разошлись по своим машинам. Проверяют, в каком состоянии они вернулись с учения. Подтягивают, по мере надобности, гайки, болты; регулируют натяжения гусениц… Пойдем-ка, вместе поищем «именинников».

Они стали пробираться между рядами боевой техники.

— Оказывается, отличники и на стоянке выделяются, — сказал Игорь и свернул к бронетранспортеру с зеленой броней /неизвестно, когда бойцы успели очистить его от полигонной пыли/.

— А, десятиклассник из подшефной школы. Допризывник, значит, — встретил лейтенант Яровой парня, как старого знакомого.

— Познакомьте Игоря с подчиненными, с соседями-танкистами — велел лейтенанту подполковник Иванов. — Пусть завтрашний солдат пощупает руль, рычаги, рукоятки, кнопки… Понюхает, чем пахнет железо, брезент, резина, солдатский пот…

— Есть, товарищ подполковник! — козырнул лейтенант Яровой. Когда замполит ушел к артиллеристам, догоняя Савельева, он повернулся к Игорю: — Залезай в БТР. Садись на командирское место. Вот так… Ты находишься в чудо-машине. Она бронирована, предохраняет экипаж от пуль, и в то же время — глазаста, ушаста, может пройти там, где олень не пройдет. Помнишь суворовское высказывание? Для того чтобы выжать из техники все, что она может дать, надо знать следующее… — и полились из уст лейтенанта Ярового термины, для разъяснения которых он приводил хорошо известные примеры, упоминал элементарно простые устройства бытовых приборов, популярных приспособлений. И принципы работы сложных агрегатов становились ясными и понятными. Неправильный овал смуглого лица лейтенанта с подвижными острыми скулами, открытые нетерпеливые глаза, скупые и выразительные жесты углубляли смысл лаконичных фраз, вызывали у парня повышенный интерес к предмету знакомства. И ему стали нравиться округлости рукояток управления, их различные цвета, едва уловимый запах приборной панели. Обоняние различало приятные запахи масел, горючего, нагретого металла. Даже пропитанный пылью тент бодряще щекотал ноздри.

— Теперь о действиях командира на марше, — сказал лейтенант и подал Игорю наушники.

Щелкнул тумблером рации, слегка тронул пальцами рукоятки. В ушах парня послышался беспорядочный шум, треск.

— Ничего не разберу. Какофония.

— Атмосферные помехи, вызванные грозовыми разрядами. У нас шутят: мол, когда «Орех» выходит в эфир своими радиоволнами, то громы и молнии разряжаются и на полигоне, и во всей

округе, — лейтенант обернулся в сторону моря, где небосклон начинал темнеть.

«И здесь помехи. И вездесущий «Орех» дает себя знать», — думал парень, имея в виду и свои заботы, волнения, переживания.

— А сейчас что слышно? — коснулся лейтенант ручек настройки.

В наушниках, сквозь сухое потрескивание, настойчиво пробивалась мелодия: «Широка страна моя родная…” Наконец, она становилась господствующей. Посторонние шумы исчезали. Яровой стал рассказывать, как пользоваться рацией на ходу; разрешил Игорю самому настроиться на заданную волну.

Особенно Игорь рвался к танку. Однако тут с самого начала произошел казус.

Лейтенант, подходя к машине, скомандовал:

— Делай, как я! – и, не дав опомниться юноше, одним прыжком очутился на броне. Затем ловко и быстро нырнул в башенный люк.

Игорь пытался проделать то же самое. Сразу стал мысленно ругать себяза то, что не мог найти никаких зацепов, при помощи которых следовало кинуться за лейтенантом. Подбежал к корме — обжегся о горячие выхлопные трубы. И только сбоку, став ногой на ось катка, затем на гусеничную цепь, обивая до крови колени, еле достиг вершины башни. Вспотел, где-то прищемил руку, набил шишку на лбу прежде, чем, наконец, опустился внутрь башни.

— Как видишь, в любом деле нужны сноровка, тренировка, — украдкой заметил лейтенант. — Научишься. Перейдем к главному.

Завязалась беседа с экипажем.

Полковник Савельев и подполковник Иванов, проходя мимо, услышали обрывки фраз:

— Во время движения танка по пересеченной местности, хотя и покачивается башня, но пушка, закрепленная в ней и сориентированная на противника, неизменно сохраняет устойчивое положение, «смотрит» в цель…

— Интересно. Почему так?

— Закон устойчивости вращающегося тела известен. Раскрути волчок вокруг оси, и, как бы ты ни склонял его, он постепенно

поднимается, выравнивается и занимает свое первоначальное вертикальное положение. Вот и смекай…

— Это очень даже просто. Все малыши знают юлу, или, как здесь называют, дзыгу…

— Оригинально! Как в книжках по научной фантастике.

— Да, но танкист сталкивается с реальными изменениями погоды.

— Бывает даже и так: на душе — май, а где-то в лощине полигона — как муха в патоке, не выбраться из вязкого чернозема.

Из степи набежал легкий ветерок. Взвихрил пыль, пролепетал в листве кустарников, пропел песенку в стебельках трав и умчался в рощу. Через несколько минут тишину нарушил резкий порыв ветра, отчего деревья закачались, тревожно зашумели, надрывно загудели телеграфные провода.

С моря надвигалась громада темно-синей тучи.

Осмотр и обслуживание техники заканчивались ускоренными темпами. Командиры подразделений отдавали распоряжения укрыть машины и через десять минут прибыть на построение.

Экипажи и расчеты быстро развертывали большие парусиновые скатки. Ветер бросал волны то теплого, то холодного воздуха. Забирался под гимнастерки, туго надувал их.

Игорь, помогая танкистам, на себе убеждался, какая нелегкая работа — зачехлить машины в ветреную, ненастную погоду. Брезент упруго надувался, хлопал, вырывался из рук.

Временами на полигоне с шумом проносились пыльные вихри. В мае это редкое явление. Где-то прячась, они будто прислушивались к тому, как люди реагировали на их проделки. Экипажи танков пользовались каждым мгновением затишья, чтобы надежнее закрепить брезенты.

Внезапно ветер подул с новой силой, и исчез, словно выдохся, прильнув к земле. Наступила гнетущая тишина.

Темно-синяя туча, без ярко очерченных границ, все грознее вставала, постепенно заволакивая небо. На ее краю, над полигоном, вырисовывались и шевелились длинные ответвления, похожие на ловчие щупальца медузы или каракатицы, Они будто выпускали чернила и небо темнело.

Все вокруг — птицы, сады, рощи, травы — замирали в тревожном ожидании чего-то и желанного и страшного.

Во всем чувствовалось — надвигалась майская гроза, и не совсем обычная.

Начиналась она идиллически — спокойно. Посыпался, как мелкое пшено, на брезенты, фуражки, листья тихий, робкий дождик. Лица, руки едва ощутили нежное прикосновение влаги. Тишину нарушали шум работающих моторов, голоса команд, распоряжений. В общем движении и гуле никто не заметил ни первой огненной стрелы на небе, не услышал и первого приглушенного рокота за облаками.

Игорь замедлил шаги. Прислушивался. Нет, это загудел не танковый мотор. Густой, сочный звук донесся сверху.

Пауза. Где-то слабо мигнул свет. Над головой что-то зарокотало — не очень явственно, с перерывами, будто неуверенно. Игорь представлял, себе за тучами фантастического исполина, у которого будто начинал прорезаться свой голос. Вот в его мощной глотке что-то заклокотало и постепенно стихло. В небе чиркнуло рассеянным светом. Над морем, в облаках, словно в ответ отрывисто гуркнуло, перекатно распространяясь по небу… Ослабевший звук, прокатился над полигоном, и, затихая, сошел на нет в дальних виноградниках. Игорю казалось, что заоблачный молодой великан еще недостаточно накопил электрической энергии, чтобы суметь с ходу прогреметь во всю силу. Парень не помнил себя от радости в связи с надвигающейся стихией.

Следовало бы поискать крова. Но Игорь не торопился. В груди бушевали волнения сродни стихийным явлениям природы. В этом смысле на душе — ощущение гармонии.

«Чем увлекаюсь? — вдруг одернул он себя. — Военной жизнью? Природной стихией? Забыл, что это уже приводило меня к ЧП, а мать и сейчас в больнице… Наверное, в эти минуты вздрагивает на больничной койке от «гармоничного» рокота в природе. Нет, нельзя допустить, чтобы меня увлек какой-то стихийный водоворот».

Полковник Савельев взглянул на небо. Яркое солнце нырнуло в мрачные тучи. Рваные, серые лохмотья, как бы разлетелись в стороны от резко очерченного диска. Ослепительные, остро- направленные лучи в последний раз сверкнули и оборвались, исчезнув бесследно.

Савельев поднял задумчивые глаза на Иванова, но, казалось, не видел его, а ответил каким-то своим мыслям:

— Так, бывает, сверкнет и человеческая жизнь. Но блеск от нее не исчезает бесследно… — и неожиданно — совсем о другом: — Правда, у Игоря выразительные черты лица? Они уже теперь крупные, внушительные.

— Должно быть, парень напоминает вам молодого Леонида Павловича?

— Не только его… — Полковник затянул поясной ремень на последние дырки. Глядя при этом вниз, казалось, прятал под густыми бровями заблестевшие слезы. — Что-то, конечно, есть и от молодого Широкова. Манера говорить, походка, жесты… Угадывается хватка…

— Вы как-то говорили, что хорошо знаете и жену Леонида Павловича. По-видимому, приметны и ее черты в пареньке?

— Отчасти. Скромность, застенчивость перемежаются с эмоциональностью, резкостью … Хотите сказать, что сын унаследовал лучшие качества, черты своих родителей? — начал полковник с утверждения, а закончил интонацией отрицания.

Иванов уловил противоречивость суждения, но не подал виду. Ограничился объективным, вежливым замечанием:

— Не вы один так думаете. Многие считают, что у Игоря есть врожденные приметы Леонида Павловича и Александры Николаевны. В действительности, это не так. Прежде всего, возраст…

— Кгм… — посмотрел полковник на Иванова спокойными, серьезными глазами. А на лице — перемена: — Хотя…

И тут беседовавшие офицеры чуть не столкнулись с танкистом и Игорем, которые выскочили из-за машины со скаткой брезента. Парни набросили ее на ствол пушки и спешно начали укрывать танк.

Робкие капли дождя затихли. В небе сверкнул слабый свет.

Все как-то насторожилось. Иванов предложил поторопиться в столовую, пока не начался ливень. Полковник остановился, наблюдая за работой Игоря. Из-под густых бровей засветился какой-то новый блеск. Иванов заметил это. Савельев, как бы забыл о своем собеседнике, погрузился в размышления. Весь его вид говорил о том, что он вовсе не спешил прятаться от грозы.

Тучи заволокли небо. Только на дальнем горизонте чуть светлело.

С минуты на минуту разразиться гроза. Думаю, что лучше всего было бы наблюдать за весенними страстями в природе из окон моей дачки. Пойдемте, — предложил подполковник Савельеву.

— Добро, — прислушивался полковник к раскатам грома. — Мне хотелось бы, чтобы во время этой непогоды вы рассказали о семье Широковых. Вспомните также, кто предложил обозначить на этих занятиях резерв полка позывным «Орех»… Давно вы знаете Игоря?

— С колыбели.

— Чудесно! Меня интересуют мельчайшие подробности со дня его рождения.

Неожиданно наскочил смерч. Пыльный столб нес в себе листья, обрывки бумаг. Попутно норовил сорвать и фуражки с офицеров, но, видимо, обессилел и спрятался за высокой стеной деревьев. В шелесте веток послышался тревожный вскрик птицы — точно плач ребенка.

Савельев и Иванов поторопились в укрытие. На правой стороне аллеи, за стройным рядом тополей показался зеленый домик.

— Вот и мой полигонный курень, — свернул подполковник Иванов к ступенькам невысокого порога. Открыв дверь, пригласил Савельева в помещение.

Легкое деревянное строение временами содрогалось от порывов ветра. Небольшая комната, с низким потолком, односпальной кроватью, столиком, несколькими стульями выглядела довольно уютной, располагала к отдыху и непринужденной беседе.

Дождь мелко дробил по толевой крыше, шуршал в молодой листве за окном.

— С вашего согласия, обедать будем здесь? — обратился Иванов к Савельеву.

— Да, да, конечно, если полевой распорядок дня предусматривает? и такое занятие? и ежели оно возможно в условиях стихийного бедствия, — улыбнулся полковник Савельев.

Хозяин позвонил в столовую военторга — сделал заявку на два обеда, — подвинул свой стул к собеседнику и с открытой мягкой улыбкой, которая почти никогда не сходила со смуглого, сухого лица, под шум дождя начал рассказывать о далеких, но памятных событиях.

6. Край света

— Широковым вначале не повезло…

Подполковник Иванов замолчал. Вспомнил, что Савельев помог Александре Николаевне в конце войны перевестись из полевого подвижного госпиталяв дивизионный медсанбат, поближе к мужу.

— Да, знаю, — подтвердил полковник. — Помнится, что Александра Николаевна не успела представиться своему новому командиру, как медсанбат начал срочно грузиться на машины.

— Вот именно, — продолжал Иванов, — она даже не сумела забежать на «холостяцкую» квартиру Леонида Павловича и не встретилась с ним.

Помешали новые события. Широковы убыли из Чехословакии разными эшелонами на Дальний Восток. И на новом месте случайно встретились только перед наступлением. Оба приняли участие в боях против японской Квантунской армии.

Я тогда командовал взводом в стрелковом батальоне капитана Широкова. Нас ввели в прорыв. В течение дня мы преследовали противника. К вечеру пленили остатки разгромленных подразделений, но не остановились. Наступали и ночью. Люди валились с ног от усталости. И только к утру наш батальон достиг заданного рубежа на правом фланге, на большом удалении от основных сил дивизии. Это был горный перевал — отбытый, без леса. На каменистом гребне валялись лопаты, кирки; желтели холмики возле недооборудованных окопов. Ничто не ограничивало обзор самых дальних окрестностей. И вот с господствующего над местностью возвышения мы встречали, с однойстороны, восход солнца, а с другой… Из туманного ущелья змеилась колонна вражеских войск. При подходе к нам ее голова разбухала, поблескивая, видно, металлическими частями, стеклами, словно — чешуей. Растекаясь влево и вправо, противник с ходу принимал боевой порядок для атаки перевала. Широков, улучив момент, скомандовал:

— «Огонь!» И началось. Соотношение сил-то не в нашу пользу. И у нас огромные потери. Радиосвязь со своим штабом все слабела и слабела /дивизия стремительно продвигалась вглубь территории противника/. Хрип в наушниках радиста оборвался на словах: «Держитесь… Сосед слева…” Главное — у нас боеприпасы вышли. К 17.00 замолчал пулемет — последняя надежда. Из-за груды камней показалось потное, в пыли и гари лицо пулеметчика. Растерянный взгляд искал командира.

— Патроны кончились.

— Не робей. Ты наверху, а враг внизу. Глуши камнями, потом — гранатой, но только по групповой цели, — распорядился капитан Широков.

И наши люди отбили очередную вражескую атаку камнями и гранатами.

Когда я перевязывал раненое плечо Широкова, он слабым, но

внятным голосом требовал:

— Надень на меня гимнастерку, портупею. Дай оружие. Подчиненные не должны сомневаться в боеспособности комбата, — и со стоном присел на дно окопа.

— Ну и влипли. Некуда отступать — вражеский тыл, — послышался вблизи чей-то упавший голос.

— Нет! Наступаем мы. В ловушку попал враг, — поднялся на ноги капитан. И — мне: — Твой взвод — в центре… — Отдав распоряжения командирам рот, он громко произнес:

— Приготовиться к рукопашной!

Но события развернулись не по плану командира батальона.

Я роздал бойцам последний резерв гранат. Широков взобрался на бруствер. Открыл, было, рот, чтобы скомандовать. И сразу же закачался, как-то деревянно вытянулся и рухнул на острые камни. Меня огрело по каске что-то тяжелое, увесистое. В глазах замелькали разноцветные полосы. В мозгу больно кольнуло: «Конец”.

Земля вздрогнула от страшного грохота — будто соседняя гора рухнула в пропасть. Ординарец капитана с окровавленным бинтом на голове высунулся из окопа — хотел разобраться в обстановке. И сделал какую-то странную гримасу. Как рыба, глотнул воздуха. Затем, подхваченный сильной воздушной волной, рванул в сторону и упал навзничь. Все-таки успел заметить впечатляющую картину: из-за огромного утеса выползали на дорогу танки и транспортеры с пехотой противника. И в тот же миг все они утонули в сплошных взрывах.В небо поднялись клубы огненного дыма, на фоне которого мелькали обломки боевой техники, колеса, ветви придорожных кедров, вороха чумизной соломы. Развалины глиняных фанз, заборов скрылись в желтовато-серых тучах пыли. Слух вновь поразил грохот, подобный горному обвалу.

Внезапное вулканическое извержение вряд ли произвело бы большее впечатление. В расслабленной тишине шуршали, гулко падали искатывались вниз камни.

Бурый обломок горной породы свалился в окоп, к ногам бойца с белой повязкой на голове. И тот не шарахнулся в сторону — ему показалось, что невидимый сосед бросил камушком: мол, не пугайся — свои.

И тут — возгласы:

— Братцы, — «Катюши”!

— Толкуй… фугасы — это «Ванюши”.

— Еще лучше — значит, и то и другое…

На каменистые склоны перевала со скудной растительностью оседала желтоватая пыль.

— Ура-а!.. — ожили окопы.

Бойцы с изумлением оглядывались по сторонам. Прислушивались.

С гор слева доносился едва уловимый шум. Там двигались войска. В небе с ликующим свистом промчались советские истребители.

На перевале замельтешили каски. Послышались голоса:

— Поднимайся, Фома. Кругом порядок. Душа поет.

— Без «катюшиной» песни наша песенка была бы спета.

— Да. А баском вторил «Ванюша». И прямо на глазах нечистая сила заклубилась, задымилась, прогромыхала и без остатка исчезла.

— В самом деле, куда девались враги?

От всего этого моя контузия начала проходить. В светлевшей голове мысль: «Несколько минут назад ротные не могли наскрести и по взводу, а теперь, оказывается, весь батальон налицо».

Раненый Широков очнулся и тоже удивлялся:

— Что произошло?

Позже он рассказал мне, что пришел в себя от странной тишины и от ощущения крови в сапоге. Радист доложил ему, что слева наступала колонна советских войск; оттуда какой-то «Орех» интересовался состоянием батальона. «Видимо, наше командование ввело в горловину прорыва резервные войска, — размышлял Широков. — Кто же он,этот новый сосед? Любопытно.

— Второй раз такое со мною случается».

Удержанная широковцами позиция имела важное значение. Противник так и не смог воспользоваться перевалом для маневрирования силами. Заметался, как в мышеловке, что и предопределило его разгром,

Раненого капитана Широкова я отвез в медсанбат. Там жена забегала — не знала, на какую ногу стать… И он выздоровел под ее наблюдением. В полевых армейских палатках застал Широковых конец войны.

Полковник Савельев облокотился на стол. Молчал. Внимательно слушал. Левой рукой подпирал подбородок, а пальцами правой тихо выстукивал по столу мелодию:

Если ранили друга,

Перевяжет подруга

Горячие раны его…

— С наступлением мира, — продолжал Иванов, — судьба забросила Широковых на Дальнем Востоке в маленький гарнизон. Сослуживцы- шутники острили: «Притормози, остановись: белу свету край!»

Широковы не особенно переживали, попав на «край света». Они не были кадровыми военными, поэтому полагали, что в армии оставалось служить считанные дни. Какая разница, откуда увольняться в запас? Во сне и наяву мечтали о работе по специальностям. Леонид Павлович собирался возобновить преподавание истории в школе, Александра Николаевна уже готовилась к урокам по языку и литературе. Супруги все чаще стали поговаривать о своей привязанности к сугубо гражданскому труду. Краткосрочные офицерские курсы Широков рассматривал, как один из обычных этапов службы в военное время, а не как приобретение новой профессии. Ускоренные курсы медсестер Александра Николаевна считала временной необходимостью, вызванной войной.

Дела, однако, пошли не так, как думалось.

Дни первой послевоенной осени, насыщенные массой новых забот,летела быстро. Капитан Широков не обладал опытом командования отдельным батальоном в мирное время. Многие проблемы возникали впервые. Стремясь на месте во всем разобраться, он дни и ночи проводил в военном городке.

Однажды дежурный разыскал капитана в овраге, где бойцы оборудовали стрельбище. Доложил о телеграмме, в которой старший командир предписывал капитану Широкову прибыть такого-то числа в штаб.

Опять совещание. Зачастили. А тут на носу — срочные дела по благоустройству гарнизона… — И он отпустил дежурного; однако через минуту вернул его. Еще раз прочел телеграмму. «А-а-а!… Это вызов по линии отдела кадров, — догадался Широков. — Значит, увольнением запахло». Лицо повеселело — уверился в своем предположении. Но — прежде всего дела. И он собрал офицеров, сержантов. Забыв об обеде, до позднего вечера занимался с ними планировкой различных работ на следующий день. «Чтоб не застала нас зима в отдаленном гарнизоне в летнем платье…» — разъяснял командир подчиненным важность хозяйственных работ.

Поздно вечером, возбужденный и радостный, объявил жене:

— А теперь, Шура, готовь чемодан. Наконец, дошла очередь и до меня, микиты-приписника. Завтра еду в штаб за документами на увольнение.

— Очень хорошо! — обрадовалась Александра Николаевна.- Не беда, что в школах уже начинается новый учебный год. Я сейчас же напишу в Орел, старым коллегам, о том, что мы скоро вернемся в свои классы.

Яркое солнечное утро. Капитан Широков ехал на машине лесной дорогой в штаб соединения. Настроение бодрое. На обочинах высились густые деревья. Осеннюю разноцветную листву, зеленую хвою пронизывали яркие стрелы солнечных лучей. Где-то в низкорослых кустах попискивали маленькие невидимые птички. Вверху, среди игольчатых ветвей, усеянных шишками, заботливо хлопотала белка. Широков с грустинкой посматривал вокруг, размышляя. Красива дальневосточная природа. Не успел изучить ее, налюбоваться, а уже выпадает прощаться.

В отделе кадров состоялся неожиданно краткий разговор. Вежливый майор, со шрамом на лице, добродушно — участливо подвел итог:

— Итак, дорогой Леонид Павлович, все говорит за то, чтобы вам продолжать службу в кадрах Советской Армии. То, что у вас нет диплома о военном образовании, нам известно. Ваш богатый боевойопыт может быть дополнен заочной учебой в военной академии.

Вернулся Леонид Павлович домой не то, что расстроенный — в дороге было время переосмыслить свои жизненные планы, — а как человек семейный, которому предстояло обсудить с женой и ее запросы, чаяния, надежды.

Сообщив Александре Николаевне решение командования, заметил:

— Тебе, Щура, предоставляется возможность по желанию уволиться из армии в любое время. Семья наша остается военной. И в ней, по-видимому, мы вырастим и воспитаем себе смену, а потом уйдем в запас.

«Как все легко и просто», — хотела возразить жена, но встретив шутливо-спокойный взгляд Леонида Павловича, поддалась его настроению: — Стало быть, в скором времени вернемся домой.

Тогда они не могли предполагать, какие их ждали жизненные перипетии.

7. В пургу

Иванов подошел к окну и раздвинул в стороны занавеску.

Света в комнате, однако, не прибавилось. Из-за дождя. Наступила пауза. Убедившись, что полковник Савельев не намеревался нарушить молчание, подполковник продолжал вспоминать.

Жизнь в батальоне перестраивалась на мирный лад…

В военном городке открылась детская общеобразовательная школа. Потребовались учительские кадры. Александра Николаевна, не задумываясь, уволилась в запас, и вернулась к своей, гражданской профессии учителя. Стала руководителем класса. Как сейчас вижу ее в кругу детворы: невысокая ростом, стройная и хрупкая, с густыми каштановыми волосами и правильными чертами открытого русского лица, подвижная и жизнерадостная. В ее жестах, в голосе проступала тихая, спокойная настойчивость.

В жизни школы не было такого дела, в котором она не принимала участие. Всю себя отдавала детям.

Как-то поздней осенью я уточнял в помещении роты расписание на следующую неделю. Бойцы находились в бане. Вдруг раздался осторожный стук в дверь. И на пороге появилась Александра Николаевна.

— Ни за что не догадаетесь, зачем я к вам пришла… — поздоровавшись, начала она уверенно, но с оттенком в тоне некой неловкости.

Отвела от меня глаза и принялась рассматривать сначала с удовлетворением, потом критически нашу казарменную обстановку. Настроение ее заметно менялось. Чувствовалось, что ей что-то помешало высказать заранее подготовленные слова.

— Знакомьтесь. Рота, как и школа, устраивается на голом месте. К сожалению, нам еще нечем похвастаться, — отделывался я общими фразами.

— Вижу. Небогатый комфорт. Во время войны мы делали в медсанбате из списанных одеял, простыней прикроватные коврики, салфетки, занавески… — Ее вид, интонация голоса выдавали: она на ходу меняла цель визита. — Хотите, наши женщины помогут вам создать мало-мальски удовлетворительный уют? — наконец, казалось, удачно нашла выход из какого-то затруднительного положения.

— Что ж, у вас родилась неплохая мысль. Все же готов выслушать и о главной болячке, которая привела к нам. Садитесь, — предложил я гостье белую, свежевыструганную скамейку.

— Вы догадливы. — На лице ее выступил румянец. — Шла в школу, заметила вас в окошке и подумала: дай-ка зайду к человеку, который вчера в клубе многих тронул за душу чтением стихотворения Симонова «Жди меня”.

— Слова:

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой.

— вы произнесли тихо, но они и сейчас будто звучат в моих ушах.

Я смутился, не знал, что ответить. Но, чтобы не молчать, брякнул:

— А мне понравились мелодия и слова вашей песни:

К нам приехал на квартиру генерал,

Весь израненный, он жалобно стонал…

— Так петь в наспех подготовленной самодеятельности может только… — и осекся. Мне показалось, что в тоне моего голоса чувствовалось и нескромно высокая оценка своего исполнительского мастерства, а душевное откровение, похожее на ухаживание за симпатичной женщиной. А она ведь жена моего командира.

Во время неловкой паузы я пытался мысленно оправдаться: у Александры Николаевны, с первых слов сквозил какой-то двусмысленный тон.

Наконец, она внесла ясность:

— Видите ли, нам нужно оборудовать спортзал. Не за горами продолжительная зима, с холодами, снежными заносами. А занятия по физкультуре не должны прекращаться.

— Понятно, — вырвалось у меня из груди со вздохом. — Вам трудно просить. Сковывает служебное положение мужа. Хорошо. Завтра, после занятий придут в школу сержант и два бойца с инструментами. Все, что в наших силах, сделаем.

Александра Николаевна в затруднении продолжала:

— Мы сушим голову еще над одной проблемой: где найти преподавателей физической культуры и труда? Районо не обещает.

— Трудная просьба, но выход можно найти, — ответил я.

— Посоветуемся с Леонидом Павловичем. Думаю, что кого-то подберем.

Как бы то ни было, а школа со временем получала от нас все необходимое для занятий.

Быстро летели дни, недели, месяцы.

С наступлением зимних холодов Александра Николаевна все чаще испытывала потребность поделиться с мужем своими удачами на работе и затруднениями, но он, то приходил слишком поздно, то, позвонив на квартиру, уезжал на несколько дней по служебным делам. В таких случаях ее охватывало какое-то непонятное тревожное чувство. Все чаще угнетал контраст: в школе ее окружала жизнерадостная детвора, а дома — пустота в четырех стенах. Неудивительно, что стало пропадать желание готовить для себя одной обед, ужин. Растопив дрова в печке — для тепла и для того, чтобы «изгнать нежилой дух» из квартиры — она садилась за стол и принималась за стопку ученических тетрадей. И взгляд ее подолгу задерживался то на одной, то на другой детской, старательно написанной фразе. Глаза заволакивались слезой. И за каждой тетрадной обложкой чудились ей неповторимо-своеобразные лица; в ушах звенели знакомые голосочки…

Надолго Александра Николаевна подавляла в себе душевную неудовлетворенность.

Как-то выдался морозный субботний вечер. Леонид Павловичпришел со службы позднее обычного. Его неприятно поразила холодная пустота в квартире. Где жена? Настроение испортилось. Что делать? Бежать в школу? Там уже никого не было. Решил изгнать «нежилой дух» из помещения. Разыскал дрова. Разжег в печке огонь. Затея приготовить ужин сразу рухнула. Продукты в коридорчике сковал мороз, а в кухонном шкафу не нашлось ничего консервированного. Начал собираться к соседям за советом. Но тут, же за окном звонко захрустел сухой снег. Скрипнула дверь и на пороге появилась Александра Николаевна, в белых клубах холода, закутанная до глаз пуховым платком. Из-под ног вкатилась в квартиру ледяная волна воздуха. Наружная дверь осталась открытой, комнатная дверь сама с неприятным визгом чуть прикрылась. Александра Николаевна не стала раздеваться. Подошла к окну. Устремила затуманенные глаза в морозные разводы белых стекол. Несколько секунд царила напряженная тишина. Леонид Павлович сделал к окну шаг. Второй. Недоумевал:

Кто мог так расстроить жену? Может быть, встретила кого-то изсвоих знакомых коллег-медиков. В гарнизоне третьи сутки работали врачи из области.

Наконец, Александра Николаевна тихим, грудным голосом необыкновенно четко сказала:

— Леня, произошло то, чего мы больше всего в жизни боялись. Подтвердились мои подозрения: наша семья и впредь будет оставаться бездетной. Ты да я, да мы с тобой. Двое — в четырех стенах, и в такой глуши, на краю света…

Поддерживаемая мужем, она отошла вглубь комнаты. Тяжело опустилась на диван. Закрыла лицо руками и свалилась на подушку — думку. Ее плечики судорожно затряслись. Успокоительные слова мужа не действовали. Плакала долго. Видно, слезы не могли утешить горе.

Подполковник Иванов прервал рассказ. С лица сошла привычная улыбка. Встал со стула. Расправил затекшие ноги, руки. В это время над полигоном с треском прокатился необычно сильный гром. Подполковник с разрешения некурящего гостя сверкнул зажигалкой, поднес красное, колеблющееся пламя к папироске. С наслаждением затянулся. Сосредоточенное смуглое лицо на миг скрылось в ароматном белом облаке. Взмахом ладони, удаляя в сторону от собеседника дым, вновь опустился на стул, выпустил изо рта тонкую нить дымной струи, и, словно зажав ее в кулаке, как удачно пойманную мысль, продолжил:

Леонида Павловича тоже не радовало быть главой, бездетной семьи. Он глубоко задумался, помрачнел. Затем посмотрел в окно. И будто там увидел нечто отрадное — лицо светлело. Казалось, вырисовывался какой-то выход из тупика. Вслух, однако, ограничился внушением:

— Не надо, Щура, так глубоко переживать. Мы не на необитаемом острове. Кругом — люда, дети… Как люди — так и мы… Из любого трудного положения можно найти выход. Возможны разные варианты…

Подполковник Иванов оживился. К нему вернулось обычное, добродушное выражение лица. Поднялся, открыл половину окна. Ветер на дворе стих. В листве монотонно шумел густой дождь. В помещении было сумрачно. Иванов подошел к стенке, щелкнул выключателем. Стало светло и как бы потеплело. И он возобновил рассказ:

Однажды в конце зимнего короткого дня Леонид Павлович пригласил меня в кабинет и велел приготовить легковой вездеход к 6.00 следующего дня.

— С разрешения начальства уезжаю на трое суток по личным делам. За меня остается такой-то… — объявил он мне.

Ранним морозным утром Широковы укатили на аэродром. К вечеру они очутились в небольшом городке, в 400 километрах от гарнизона.

Главврач районной больницы, бывший сослуживец по фронту,гостеприимно встретил Широковых у себя на квартире. Он, некогда осанистый, с приятными чертами лица и сохранившимися остатками русых, посеребренных волос, горячо делился своими заботами в захолустном лечебном учреждении. Заметив, что увлекся, он без особого перехода, пониженным тоном, но внятно сказал:

— Наш договор по телефону с Леонидом Павловичем вступает в силу. Я рад,что ребенок не остается сиротой. Мой вам совет: дома с первого дня приучите родных, соседей к мысли, что вы, и никто иной, являетесь родителями Игорька. Когда мальчик вырастет и начнет понимать, незачем ему раньше времени рассказывать о смерти его родной матери. А случится оказия переехать в другой гарнизон, подальше от всезнающих кумушек-соседушек, не мешкайте ни минуты.

Самолет с трудом сел на нашем аэродроме. Мешали снегопад, ветер. Леонид Павлович встретил меня со словами: «Нашему полку прибыло». Я с радостью размещал в машине увеличенную семью своего командира.

Разыгралась пурга. Дальневосточная, сослуживцы знают… Сначала мы намеревались переждать непогоду, но через час все, же решали ехать. В дороге начало темнеть. Юркий газик пробивался через сугробы. Свет фар то и дело упирался в снежные заносы. Приходилось останавливаться, сдавать назад и брать препятствия с разгона. Не раз вылезали из машины, брались за лопаты и расчищали себе путь.

Когда показалась окраина военного городка, ветер немного утих, но перед колесами вырастали все чаще и чаще высокие белые гребни, которые курились поземкой. Дежурное подразделение расчищало время от времени только небольшой участок дороги между казармами и парком автотранспорта. Проходы к офицерским домикам проделывались после метели. Поэтому мы вышли из газика и двинулись дальше пешком.

Буря, словно отдохнув, забушевала с новой силой, ветер свирепо крутил и бросал в лицо горсти колючего снега.

Леонид Павлович взял на руки тепло укутанного ребенка и пристроился за моей спиной. Слабый свет фонарика выхватывал из снежной мглы специальный канат, протянутый между казармами и офицерскими жилищами. Без него было бы, немыслимо передвигаться. Ветер валил с ног. Я крепко держался за канат, пробивал ногами снег и медленно шел вперед. Первым жилым очагом на пути оказалась моя землянка — с зампотехом мы ее соорудили на двоих. Пока Широковы отдыхали в моих «хоромах”, я с соседом расчистили ход до самого домика. Наконец, семейство моего командира добралось домой.

— А я-то ждала. Все глаза высмотрела, — радостно встретиланас мать офицера-сослуживца, соседка Широковых.

Приняв из рук Леонида Павловича бесценную ношу, она положилаее на кровать, рядом с заранее подготовленной детской постелью.

Оказалось, что Александра Николаевна накануне отъезда обговорила по секрету с хорошо знакомой старой женщиной все мелочи, связанные со встречей в квартире нового члена семьи.

Александра Николаевна бережно развернула сына.

— Явился, как молодой месяц, — заулыбалась соседка.

В доме Широковых раздался первый детский голосок. Он звучал, как долгожданное, торжественное приветствие. Счастливая мать утерла теплую слезу, перепеленала малыша. Напоила материнским молоком, привезенным в бутылочке из больницы. Насытившись, Игорек шевельнулся, зевнул и уснул, зажав соску своими беззубыми деснами.

— Браво! — воскликнул Леонид Павлович. — Игорек быстро осваивается на новом месте. Сладко потянулся, будто сделал гимнастическую разминку.

— Дисциплину любит. Не возражает против армейского распорядка дня, — добавил я, шутя.- Не иначе, как что-то есть в нем военного.

— Каков в колыбели — таков и в жизни, — рассудила под конец наших высказываний пожилая женщина.

Светло-серые глаза Александры Николаевны еще больше посветлели. Она словно помолодела.

Так Леонид Павлович стал отцом, а Александра Николаевна — матерью.

— Это очень интересно, — потер кулаком полковник Савельев свой морщинистый лоб. — Вы не слыхали, откуда прибыла в районный центр мать Игорька. Как внешне выглядела?

Иванову показалось странным, что Савельев, вовсе не интересуясь отцом Игорька, дотошно спрашивает только о его, родной матери.

— К сожалению, о ней мне ничего не известно.

Иванов помолчал, надеясь, что Савельев сам внесет какую-то ясность. Но полковник сказал о другом:

— Как бы то ни было, а ребенок родился под счастливой звездой, раз оказался в руках Широковых.

Окно немного просветлело. Полоса ливня удалялась в степь.

За дверью послышались шаги. Потом раздался стук. В комнату вошла официантка с подносом, накрытым салфеткой. На столе появились две тарелки дымившегося рыбного супа. Офицеры приступили кобеду.

Допив компот, подполковник Иванов вернулся к прерванномуповествованию:

— Широковы зажили по-новому. В квартире на книжной полке появилась литература о воспитании детей. По вечерам застучаларанее заброшенная швейная машинка. Леонид Павлович скрупулезно расписал по минутам свое внеслужебное время. Подготовка к экзаменам в военную академию была отнесена на ночные часы. После мытья, кормления и укладывания сына спать Александра Николаевнаприступала к учебникам, тетрадям — готовилась к очередным урокам в школе. Изыскивалось также время штудировать литературу опервых шагах ребенка.

Леонид Павлович обзавелся фотоаппаратом. Из учебника фотолюбителя узнал, как снимать, проявлять, печатать карточки. Кто-то из офицеров подарил ему альбом с тисненной бронзовой надписью: «Наш первый ребенок”. Вскоре его страницы украсили любительскиефотокарточки. Там же Александра Николаевна записывала, как рос и развивался Игорек.

— Наш первый, первый ребенок… — с чувством произносила мать, листая альбом. — Слушай-ка, Леня, я слыхала, что приехавший из отпуска офицер привез альбомы и с другими названиями: «Наш ребенок”, «Наши дети»… Почему ты попросил именно этот альбом?

— Не попросил, а похвалил, — уточнил Леонид Павлович. И, улыбаясь, добавил: — Тут сказался обычай: дарить гостю то, что он похвалит.

— Хороший обычай. И под таким названием альбом отразит не только настоящее, но и будущее нашей семьи.

Несколько лет спустя, Леонид Павлович скажет: «Шура, а мы тогда, на «краю света», как в воду смотрели».

Через малое время майор Широков получил назначение в небольшой гарнизон на Буковине, и пересек всю страну с востока на запад.

С каким волнением вышел он из вагона на станции Черновцы. Город и прикарпатские села были знакомы ему, участнику боев за освобождение этого края от гитлеровских захватчиков.

В Одесский военный округ он прибыл недавно. После восемнадцатилетнего перерыва, я, понятно, не узнал Игорька.

— Вы не узнали… А я, кажется, узнал. Хотя встречаюсь с парнем впервые, — задумчиво проговорил полковник, ероша свои посеребренные волосы. Чем Игорь увлекается. К чему стремится?

— Трудно сказать что-то определенное. В его поведении были зигзаги, с осложнениями. Что только Александра Николаевна ни делала, чтобы выровнять жизненный путь сына!.. Кстати, вы знаете о ее трагедии?

— Частично…

В дверь постучали. На пороге вырос рядовой-крепыш, в выцветшей гимнастерке, с эмблемами автомобилиста на погонах.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться к подполковнику?

— Обращайтесь, — кивнул Савельев.

— Командир полка приглашают вас с товарищем полковником в штаб. Они просили быть готовыми к отъезду на зимние квартиры.

Иванов выяснил у бойца — это был шофер командира полка, — как прошел обед, все ли машины убыли с людьми в свои подразделения,передал свой чемодан, велев отнести его в машину, и, шутя, заметил:

— Вас опять Чмелевой разыграет за: «Они просили», «Они велели”.

— Нехай позубоскалит. Знаю одно: кого почитают, того величают.

В штабе полка полковник Савельев высказал руководству свои замечания о проведенном учении.

— Мне только что звонили из Одессы, — сообщил полковник Широков. — Еду в больницу, к жене. Игоря отправлю на зимние с лейтенантом Яровым. И еще надо успеть к генералу с докладом…

Полковник Савельев решил вернуться в округ вместе с Широковым — надеялся наедине побеседовать об Игоре.

Выглянуло солнце. Офицеры разместились в газике командира полка. И шофер искусно проскользнул участок размокшего проселка, благополучно выбрался на целинную влажную травку. Машина легко побежала вдоль лесопосадки. В кузов с шумом врывался свежий воздух, пахнувший дождем, зеленью, озоном и близким морем.

8. Первый

Утро. В окно приветливо кивнула зеленая ветка ореха.

Александра Николаевна поднялась с больничной койки. Умылась, оделась и села на стул возле тумбочки, облокотившись на нее. И залюбовалась молодым ядреным побегом.

Ветка закачалась, будто живая, радуясь первым солнечным лучам. Она словно манила женщину из медицинской палаты на открытый воздух, в объятия природы, где кипела бурная жизнь.

В форточку пахнуло росистой свежестью, ореховым ароматом, своеобразная терпкость которого стала вытеснять застойный лекарственный дух. Откуда-то из-под крыши доносилось требовательно звонкое щебетание птенцов.

Едва слышно ворковали голуби.

Она достала из тумбочки свой фотоальбом «Наш первый ребенок». Нежно погладила обложку. Перевернула ее. И фотоснимки вызвали волнующие воспоминания.

На первой странице — любительское фото новорожденного. Во рту — соска. Под снимком — надпись: «Игорьку 15 дней».

— Какой бутуз! Богатырем родился, — услыхала она шаги и голос сзади.

Это медсестра. Принесла больной лекарство. Полная женщина, с двумя подбородками. Всю войну работала в полевом подвижном госпитале. Веселая, неунывающая. Села рядом на табуретку.

— Разрешите, Александра Николаевна, составить вам компанию — время до врачебного обхода еще есть. Мои дети уже взрослые, мужа нет, а я страх как люблю заниматься с малышами. Особенно неравнодушна к таким, как ваш.

— Да, да, Софья Андреевна, придвиньтесь поближе. Вы раньше меня стали матерью… Давайте вместе посмотрим карточки. Хочется услышать ваше мнение о становлении на ноги моего сына.

— Растить детей — тормозить старость… Анну ка, покажите ваше чадушко.

Женщины склонились над альбомом.

— Как только взгляну на первый снимок, так будто слышу за окном буйство метели, — с волнением начала Александра Николаевна.

— Помнится, тогда, перед фотографированием, чтоб не застудить ребенка, мы плотно укутали его одеялами, муж хорошо натопил печку, и я решилась только на минутку приоткрыть нежное тельце.

Вторая карточка отмечена двадцатым днем. Малютка держит ручонками бутылочку с соской. Надпись: «Игорек проснулся. Подана глюкоза».

— Да, глюкоза… — неодобрительно покачала головой Софья Андреевна. — Лучше материнского молока ничего нет.

Александра Николаевна знала об этом. Ей не хотелось открывать медсестре, что сын приемный, вырос без грудного молока.

Вначале молодые супруги не представляли себе, чем дитя будет питаться. Нельзя было рассчитывать на одну глюкозу. Пришлось срочно искать матерей с грудными детьми. Но и такой выход был временным. Леонид Павлович решил непривычно трудную задачу вместе с войсковыми медиками. Они списались с далеким Ленинградом. Там оказались добрые, отзывчивые люди. Вскоре Игорь стал получать авиапочтой посылочки с детским консервированным питанием.

Снимок месячного сына в окружении игрушек.

— Такой маленький, а уже занят делом. Что ж, в наше время — везде темпы, — шутливо заметила Софья Андреевна.

Далее — Игорек на руках у папы. Полтора месяца. «Первый мужской разговор», — написал под снимком Леонид Павлович.

Потом следовали: «Первая улыбка», «Проявление характера», «Ранняя любознательность»…

Девятимесячное фото. На берегу буковинской речки Черемош ребенок пытается сделать первые шаги своими неуверенными ножками. «Испытывается техническое усовершенствование» — написано под снимком.

— Из Ленинграда нам прислали ходунки, при помощи которых Игорек учился передвигаться, — сказала Александра Николаевна.

Наконец, в десятимесячном возрасте он, впервые, пошел без ходунков. Под фото — слова: «Человек самостоятельно вступает в жизнь».

Снимки большого формата — в детских яслях, в садике, в школе. Фотограф-любитель стал реже снимать. Только дням рождений посвящались целые серии тематических карточек.

Фото с передним и задним планом любопытное. Игорек раскладывает на диване, кровати, стульях листы белой бумаги различных размеров. Выделяются большие открытые пакеты с надписями: «Унибром”, «Бромпортрет», «Фотобром»… С этажерки спиралями свешиваются фотопленки.

— Что здесь снято? В доме трудится юный фотограф? — спрашивает Софья Андреевна.

Мать, улыбаясь, вспоминает случай:

В военторге нашего гарнизона не было фотоматериалов, из-за чего муж перестал снимать. Как-то он вернулся из командировки, выложил из полевой сумки на диван кучу фотопринадлежностей и убежал в штаб. Я в соседней комнате проверяла ученические тетради. Моя работа требовала внимания, поэтому только радовало то, что Игорек увлекся какими-то игрушками и не мешал мне. Через время необычная тишина насторожила. Выглянула в дверь и ахнула: сын распаковал всю фотобумагу и разложил ее «сушить» — как это делал ранее муж. Так же поступил и с фотопленками: достал их из картонных упаковок и развесил, где мог. С деловым видом спрашивал меня, где найти ванночки, воду — собирался растворить проявители, закрепители, виражи. Я всплеснула руками. Кинулась было спасать фотоматериалы, и тут же поняла, что все засвечено и безвозвратно пропало. Решила ничего не сдвигать с мест до прихода мужа. И вот вечером прибыл обрадованный Леонид Павлович. С порога растерялся — его взгляд упал на «фотолабораторию». Через мгновение на лице — изменение: сначала досадная гримаса, затем довольная улыбка. «О, да наш парень сообразительный, и… с юмором», — услыхала я незлой голос.

Он тотчас же сбегал к соседу за фотоаппаратом и заснял всю эту Игорькину «сообразительность».

— Видать, сынок — в родителей. А ведь не всегда так бывает, — начала с радостью, а оборвала со вздохом Софья Андреевна.

Женщины прочли в альбоме первые вопросы, которые задавал Игорек. Один из них особенно рассмешил.

— Как, как он спрашивал? Еще раз повторите, — заходилась тихим смехом Софья Андреевна.

— Из чего делают сосиски говяжьи, телячьи, свиные — знаю.

— А колбасу — докторскую, любительскую, детскую?..

Еще одна запись в альбоме: «Стоит под дождем, чтоб быстрее вырасти. Начинает вырабатывать настоящий характер».

— Вот, что это значит, — разъяснила Александра Николаевна: — Как-то зашла ко мне знакомая учительница с сыном. Мне бросилось в глаза, что ее малыш заметно вырос за лето и шутливо заметила: «Вы будто водой поливаете». «Эге, стану еще воду тратить на непослушника, — в тон отшутилась коллега. — Лето дождливое — сам растет под дождем? Игорь запомнил этот разговор. При первой же непогоде исчез из квартиры. Я кинулась искать и нашла его… под водосточной трубой. Оказалось, дождь был небольшой, и Игорек решил, чтоб ускорить свой рост, постоять под струей воды, которая стекала с крыши. Пришлось тогда отхаживать проказника горячим молоком, горчичниками.

Женщины встали. Софья Андреевна вглядывалась в фото Игоря на последней странице альбома:

— Что я могу вам сказать?.. У вас растет сын характерный… Один недостаток — мало иметь одного ребенка, может вырасти баловнем. Стало быть, о своей болезни забудьте. Думайте о детях. Весна цветами красна.

В палату вошли врачи.

По окончании врачебного осмотра Александра Николаевна находилась под впечатавшем последних слов медсестры. Воображение рисовало детские годы Игорька в каком-то новом свете. Первый раз мать старалась оценить зигзаги в развитии сына как бы со стороны, с точки зрения педагога.

… Вот она словно видит небольшой буковинский городок в предгорьях Карпат, весь в садах, омытый майским дождем. Каменные строения, фруктовые деревья естественно вписываются в лесной пейзаж с горным ущельем, из которого вырывается бурная речка Черемош. На мелком прибрежном песке Игорь сделал отпечатки первых в своей жизни шагов. А когда с букварем под мышкой направился в школу, то завернул к речке и несколько раз пробежал — взад и вперед — по скрипучим доскам зыбкого пешеходного мостика, восхищаясь бушующим под ногами горным потоком.

Иные мальчишки любили ловить в мутных заводях карасей. Это просто. Игорь же отмахивался от таких развлечений. Его очаровывала золотистая неуловимая форель в прозрачном Черемоше, за которой он готов, очертя голову, броситься вплавь.

Как-то воскресным днем они всей семьей отправились в горы. Тропа петляла вдоль берега Черемоша. В пути чуть беда не случилась. Игорь, двигаясь у самой воды, отчаянно прыгал с камня на камень. Оступился меж двух округлых, мокрых валунов и закачался над кипящим водоворотом. Благо отец успел удержать озорника за воротник спортивки. Но малыш, не каялся — все норовил перейти речку там, где вспененная вода грохотала по каменистым порогам. Не оторвать было от водопада.

На перевале мальчика заинтересовали темно-синие зубцы гор, сизые дымки над ближними и дальними селениями. Глядя в затуманенную даль горной долины, он впервые за день о чем-то задумался.

Потом как-то не по-детски серьезно наблюдал за тем, как отец набрасывал на холсте эскиз вида с остроконечным камнем — обелиском на первом плане.

После этого глаза мальчика все чаще стали задерживаться на предметах местной природы. Ему на каждом шагу попадалось что-то интересное, занимательное. Оказалось, и в самой квартире было на что посмотреть. Стены застекленной летней веранды сплошь увешаны любительской живописью Леонида Павловича: виды дальневосточной природы, карпатские перевалы, стройные буки, того обтянутые светло-серой, гладкой корой. В квартире появились своеобразные детские рисунки. На линованных листах из ученической тетради поражали яркостью красок горные утесы, пестрые рыбы в речке с каменистым дном, россыпи звезд, планет, серп месяца… Когда юный живописец с головой увлекся фантастикой, то подрисовал к «рогам» ночного светила дирижабль, к кольцам Сатурна — ракету. Необыкновенные герои приключенческих книг по ночам не давали Игорю покоя, а днем просились на бумагу.

Не квартира, а картинная галерея, — шутила Александра Николаевна. — Лунные пейзажи, диковинные виды планет, космические корабли, отважные космонавты — все так и манит в межпланетные путешествия. — Однако серьезным тоном сдерживала сына: — Оторвись, наконец, от фантастики, отложи до выходного рисунки, разберись лучше с законами Паскаля и Архимеда, иначе завтра в школе всех удивишь «открытием» — покажешь в своей голове Торичеллиеву пустоту.

Игорь неохотно стал выкладывать на стол из ранца учебники, тетради.

Другой раз он неожиданно исчез куда-то.

После долгих поисков сына, Александра Николаевна остановилась возле лестницы, что вела на чердак. И услышала:

— «Но вот Гедеон Спилет нанес последний удар, и кирка с размаху вылетела наружу.

— Ура! Ура!..»

Что это еще там за восторги? — удивилась мать.

Через минуту сверху донесся голос Игоря:

— Я не виноват, мама. Так закричал Пенкроф…

С чердака спустился парень с красными глазами. В руках — книга Жюля Верна «Таинственный остров».

— Вон, оказывается, как ты решаешь задачу о двух пешеходах, которые вышли из пунктов А и Б…

— Там непонятно, почему люди топают пешком, когда их обгоняют один за другим автобусы, — улыбнулся Игорь. — А тут все ясно, — нежно погладил он обложку книги: — Путешественники пробивают в граните окно из пещеры к морю.

— Ну, вот видишь: герои книги трудятся, а ты развлекаешься. Берись-ка за гранит своей школьной науки.

Со временем выяснилось, что Игорь брался грызть любой гранит, не боясь сломать зубы.

Научная фантастика побудила малыша обратиться к словарям для выяснения непонятных слов, незнакомых терминов. Часто словарь уводил в дебри занимательных отвлеченностей. Видимо, в голове юного фантаста складывались определенные зримые представления. Он не раз рассказывал матери, что ночью будто слышит рокот реактивного двигателя космического корабля, позывные таинственных радиостанций, обоняет запахи отработанных газов, горючего, видит показания приборов, осязает резкий ветерок на незнакомой планете, ощущает терпкий вкус диковинных плодов на ней… От такой экзальтации Игорь отодвигал школьные занятия на второй план. Домашние задания выполнял наспех, кое-как. Что делать? Торопили герои фантастических книг, захватывающие приключенческие ситуации. Учебники, школьные тетради — в стороне, а он — в мире таинственных теней.

Леонид Павлович наблюдал с тревожным интересом за увлечениями сына.

В свою очередь у Игоря складывалось впечатление, что родители по-прежнему видят в нем все того же маленького ребенка, воспитанника детского садика, что они слишком придирчиво следят за каждым его шагом. Между тем, интересы и запросы «малышей» Игорю стали казаться до смешного примитивными. Ему хотелось быть по-настоящему взрослым. Ведь, как здорово преодолевать вполне серьезные трудности, бороться с всевозможными опасностями! Такое настроение подкрепляли, усиливали рассказы родителей о суровой армейской жизни.

Как-то Леонид Павлович перед отъездом на отдаленный полигон— артиллерийский — шутливо заметил: «Теперь у меня одна забота: — не допустить ЧП во время боевых стрельб из орудий. В семье уверен все будет в порядке. Ведь Игорь уже взрослый».

Однако на полигоне полковник Широков только успел скомандовать: « Огонь!», как эхо взрыва донеслось со стороны… дома.

9. Потрясения

Весна была ранней. Давно установились теплые дни. Но раз утром похолодало. Александра Николаевна, как обычно, на второй смене проводила урок. В открытое окно класса дохнуло с гор прохладой.Учительница, накинув платок на плечи, членораздельно диктовала:

— «Про батарею Тушина было забыто…»

Напряженную тишину в классе подчеркивали шуршание и скрип перьев, металлическое цоканье о дно чернильниц. Александру Николаевну отвлекали мальчишеские голоса за окном — в школьном дворе дети играли «в войну».

Она еще раз повторила трудное место из диктанта:

”… неприятель не мог предполагать дерзости стрельбы четырех никем не защищенных пушек». — А в голове — навязчиво: «Игорь почти каждый день приходит один домой, сам обедает. Самостоятельно решает, с чего начинать — с выполнения домашних заданий, чтения художественной литературы или с возобновления прерванной на днях попытки взобраться с ребятами кратчайшим путем на ближайший горный перевал? 13 лет — опасный возраст. Мне давно следовало бы перевестись в первую смену».

— «Только когда убивали или ранили людей он морщился и, отворачиваясь от убитого, сердито кричал…»

Эти, с трудом выговариваемые слова почему-то вызвали у нее желание подняться со стула и начать ходить по классу.

Перья остановились. До слуха донеслись осторожные перешептывания. Александра Николаевна поеживалась, как от холода. Стараясь отвлечься от непрошеных мыслей, заставила себя продолжить диктант.

Ее охватила новая тревога — время, казалось, шло очень медленно. Несколько раз смотрела на часы. До перерыва еще долго.

Неожиданно тихо певуче — жалобно взвизгнула дверь. Из-за нее седаяпоказалась седая голова директора школы. Торопливый жест: мол, подойдитесюда. У Александры Николаевны сердце так и екнуло — будто этого и ждала. В предвидении чего-то недоброго направилась к выходу. Тревожно-сдержанное выражение лица директора бросило в жар и в холод.

— Мне звонили из больницы… Только что туда привезли нескольких наших учеников, раненых каким-то взрывом в горах. К счастью, серьезных травм нет. Не хотите, ли поехать вместе со мною? Завуч продолжит урок в вашем классе.

Конца фразы Александра Николаевна не слышала. В груди — чувствительный укол. Обернулась к доске, взяла в руки мел, цвет которого как бы сразу отразился на ее лице. И опрометью кинулась из класса. Машинально вручила кому-то текст диктанта вместе с куском мела и пустилась по лестнице к выходу. Пожилой директор — низкорослый и тучный, с палочкой в руках — сзади едва успевал. У подъезда стоял «москвич». Через несколько минут — они в больнице.

В приемной комнате лежали и сидели пять-шесть мальчиков. С замиранием сердца мать шагнула в помещение. В нос ударил до жути знакомый запах лекарств. Глаза разбежались от белых марлевых повязок. Как все это напоминало госпитальную палату с ранеными, калеками! Игорь сидел на табуретке с перевязанными правой рукой и левым плечом. Сколько раз она видела на фронте смертельные травмы, но никогда ранее не была так потрясена, как теперь, видя забинтованного сына. Она начала задыхаться. Закачалась и со вздохом опустилась на стул.

— Живой… Игорек, что с тобою? Где больно? Как могло случиться?.. — срывались с ее губ бессвязные восклицания, вопросы.

Она видела сына, как в тумане. Боялась дотронуться до него.

Он взглянул на маму, будто не узнавая — лицо ее осунулось, постарело, нижняя губа дрожала, глаза горели. Парень готов сквозь землю провалиться. Потом заговорил — виновато, неуверенно, будточужим голосом:

— Случай… Но ничего страшного.

Постепенно ощущение тяжести в груди Александры Николаевны начало проходить. Она вытирала платком холодный пот со лба, дышала глубоко.

Пришли еще некоторые родители. В разговоре с пострадавшими слышались сбивчивые, незаконченные фразы, чаще — «да», «нет». Одна отрада — все убеждались, что ранения нетяжелые. После общих, предварительных слов начались детальные расспросы. Ребята оживились. Перебивая друг друга, все сразу хотели рассказать, как произошел взрыв в горах.

Мы давно собирались пройти горной тропой к Немчичскому перевалу, через который во время войны наступали советские войска, — начал Игорь. — Сегодня после занятий собрались и пошли…

Невысокий ростом, с кудрявыми черными волосами, раненый в голову одноклассник Игоря, Коля, нетерпеливо перебил:

— На перевале сохранились окопы, блиндажи, всякие железные штучки. Все заросло травой, кустарником. В ветвях ожины и шиповника торчало дуло… Я потащил за конец. И выкатилось что-то круглое…

Игорь вспоминает, что в это время он любовался красотой весеннего леса. Рассматривал мшистые камни, голубой простор над головой.

Вдруг за моей спиной что-то заскрежетало. Я оглянулся на звук. Кусты. Ничего особенного. Но ветки, на которых изредка чернели прошлогодние сухие ягоды, чуть-чуть покачивались. Вглядываюсь — среди них какая-то возня. Я — туда. А там Коля натужно сопит над красной от ржавчины металлической коробкой. Мина! — догадался я. И попытался выхватить из рук товарища опасную игрушку… Кровь намоих руках — не от раны, просто поцарапался колючками шиповника, —как бы в свое оправдание, показал он окровавленное запястье. — Почему я отбросил заржавленный круг? Потому, что мне послышался щелчок, и увидел, как мальчишки испуганно отшатнулись от Коли…

— Ничего мы не испугались, — храбрясь, вставил кто-то. — Просто дали тебе дорогу — ты кинулся на «трофей», как сумасшедший.

— Может, и так… Я вспомнил случай, который произошел с отцом на войне, когда он схватил вражескую гранату и отбросил ее в фашиста-гранатометчика.

— «Мина! Ложись!» — не своим голосом крикнул Игорь, — осмелел конопатый мальчик с перевязанной рукой. — И он обеими руками рванул вместе с травой и землей ржавую коробку, брошенную под ногиоробевшим Колей, и швырнул ее в сторону.

Тотчас же на бруствере старого окопа полыхнул огненный столб, грохнул взрыв, послышались крики. Воздушная волна докатилась аж до меня и ударила в лицо горелым запахом, — добавил старик — пастух, стоявший с палкой в руке возле двери. — Я послал в город своего подпаска, а сам побежал на помощь.

— Однажды я был с папой на полигоне и слышал, как сапер предупреждал бойцов ничего не брать из брошенных боеприпасов. Видел тогда образцы обезвреженных наших и трофейных мин, гранат, снарядов. Рассказывал об этом ребятам, но Коля… — заикался Игорь.

«Сам связал свою жизнь с военными опасностями и сына приучает к тому же», — горько думалось Александре Николаевне.

Ребята совсем осмелели. Наперебой стали оправдываться, всячески выгораживать Игоря, который, мол, рискуя, жизнью, спас друзей.

— Мальчишки играли со смертью, — вмешался врач. — И только случайно отделались незначительными ранами. Могло же кончиться гораздо хуже — гибелью многих, страшными увечьями. Пусть этот случай послужит ребятам уроком на всю жизнь.

Александру Николаевну отвезли с сыном домой. Она слегла в постель. Диагноз — глубокое нервное потрясение.

Игорь как-то принес к материной кровати кухонные принадлежности и стал чистить картошку к обеду.

— Коля разыгрывает меня за кухарничество. А папин шофер — наоборот, говорит, что я — настоящий солдат, умею держать в руках и пистолет и кухонный нож, — простодушно делился своими мыслями сын.

Александра Николаевна тяжело вздохнула, нахмурилась. Игорь смутился — он ждал похвалы.

А когда Леонид Павлович привез из командировки целый ящик новых детских игрушек, среди которых преобладали танки, самолеты, ракеты, пистолеты, автоматы, она круто поговорила с ним. И начала настойчиво отваживать сына от увлечения военными играми.

Во время летних каникул Александра Николаевна возглавила походы, экскурсии с детьми по памятным местам Буковины. Игорь не отставал от мамы — отправлялся в путешествия с каждой новой партией ребят.

Выдался солнечный, но нежаркий июньский день, один из тех, которые характерны для начала буковинского лета. В городе Черновцы, возле областного драматического театра, многолюдно. На площадь высыпали учащиеся школ. Особняком шестиклассники окружили Александру Николаевну и пионервожатую. Только что закончился концерт художественной самодеятельности одной из школ города. Дети обменивались мнениями о выступлениях своих сверстников.

— Под пальцами светловолосого мальчугана фортепиано просто говорило, — восхищался Игорь.

— А когда выступал смешанный хор, то я будто слышал шум Черемоша и голоса сплавщиков леса, — протиснулся к учительнице шустрый паренек — Коля со шрамом на лбу.

— В нашей школе организовать бы такую самодеятельность, а то из года в год поем одни и те же песни, — мечтательно заметила девочка в пестрой косыночке.

— Нужны знания музыкальной грамоты, ноты, — отозвалась пионервожатая, рослая девочка с комсомольским значком на груди.

— А я знаю, где можно найти уйму всякой музыкальной литературы, — вдруг вызвался Коля. — У моей: тетки. Здесь, рядом. Разрешите мне с Игорем сходить?..

— Хорошо, — согласилась Александра Николаевна, — вы уже дважды бывали в музее Ольги Кобылянской. Поэтому пойдемте со мною искать учебники по музыке, ноты. Все остальные за это время побывают в музее.

Пионервожатая ушла со всем классом на экскурсию, а Александра Николаевна с двумя мальчиками — в магазины города.

На книжных прилавках не нашлось того, что искали. Пришлось направиться к Колиной тетке.

На второй этаж вела широкая белая лестница. Игорь шагал по ступеням в веселом настроении — его как бы поднимала, влекла наверхбодрая мелодия, которая доносилась из какой-то квартиры.

— Узнаю — на пианино играет моя двоюродная сестричка, — с гордостью определил Коля.

Хозяйка — молодая, приветливая женщина в вышитой буковинским орнаментом безрукавке — радушно встретила гостей.

За пианино сидела девочка с большим бантом на голове. Она перестала играть, встала, обернулась к гостям и, откинув назад косу каштановых волос, наклоном головы поздоровалась.

— Орыся, — услыхал Игорь имя девочки.

Выслушав просьбу, хозяйка с готовностью ответила:

— О, пожалуйста, на время летних каникул возьмите у нас музыкальную литературу. Да и в течение учебного года можно пользоваться многими нашими книгами.

— Большое спасибо, — поблагодарила за помощь Александра Николаевна и попросила Орысю сыграть что-либо.

Девочка оказалась не гордой. Села за инструмент и объявила, что исполнит вещь, за которую в музыкальной школе получила отличную оценку.

В квартире полились чистые звуки известной мелодии. Что-то было детски — трогательное в ней. Игорь склонил голову набок и не отрывал глаз от клавишей. На передней, зеркально отполированной стенке пианино ясно отражалась головка юной исполнительницы, ее гибкие пальчики, виртуозно прыгавшие по клавиатуре. Мальчик, наклоняя голову то вправо, то влево, внимательно слушал музыку Чайковского из балета «Лебединое озеро”. И когда стихли мелодичные аккорды, он продолжал находиться в каком-то странном, немом очаровании.

— Нравится? — голос матери будто разбудил его.

— Очень! — оживился Игорь. — Мы по телевизору смотрели балет. Если бы… — и осекся, думая: «Если бы тогда играла Орыся, то лебеди танцевали бы еще лучше».

— Ты хотел бы выучиться так же играть? — осторожно поинтересовалась мать.

— Еще бы! Спрашиваешь.

Выражение лица, интонации голоса подтвердили догадку матери: сын на пороге нового, интересного увлечения.

Александра Николаевна мысленно поблагодарила музыкально одаренную — так ей показалось — девочку за то, что она задела в мальчике — в этом она старалась себя всячески уверить — давно тихо звучавшую струну сердца. Потом их угощали сладостями.

Когда в комнате зажегся электрический свет, Игорь с матерью и школьным дружком вышли на улицу. С Карпат дул свежий, бодрящий ветер. На небе блеснула золотистой жаринкой вечерняя звезда. Подошел автобус с экскурсантами, которые вернулись из музея. Александра Николаевна поинтересовалась, все ли дети на месте и, убедившись, что никто не отстал от группы, велела ехать домой.

С того дня Игорь начал заниматься музыкой. Раз в неделю, во внеурочное время, посещал музыкальный кружок, которым руководил учитель пения.

Тихими осенними вечерами из окон дома Широковых распространялись звуки пианино. В памяти Александры Николаевны возродились уроки музыки, которые она получила в детстве у опытного орловского педагога-музыканта. Игорь сделал для себя приятное «открытие»: его мама умела читать ноты и заставляла инструмент «говорить», «смеяться» и «плакать». Неужели он не сумеет овладеть столь занимательным искусством?

Военные игрушки оказались на втором плане. Незаметно Александра Николаевна раздарила соседям почти весь «парк боевой техники».В охлаждении сына к военной романтике она видела перелом к лучшему. Это ее воодушевляло, что сказалось и на дальнейшем улучшениисамочувствия.

У нее все больше утеплялась уверенность что Игорь, наконец, выходит на «правильную”, «спокойную» дорогу жизни.

Время шло. Александра Николаевна стала забывать о прошлых бедах. Однако, глубокие душевные потрясения, бывает, не проходят бесследно.

Ее укромный уголок в домашнем шкафчике незаметно стал пополняться небольшими бутылочками, флакончиками, бумажными коробочками. Все это отдаленно напоминало парфюмерию. Этикетки с латинскими надписями, специфические запахи выдавали, что они приобретены в аптеке.

В один промозглый зимний день, когда низкое небо сеяло не то снегом, не то крупой, не то дождем, Леонид Павлович срочно отвез жену в больницу.

Результат обследования больной оказался совершенно неожиданным. Обнаружен рак. Страшный диагноз ошеломил семью, подобно несправедливому смертному приговору.

На лице Леонида Павловича появилось вопросительное выражение. До него вначале не доходил смысл слова «рак». Он побледнел, как бы окаменел. Машинально закурил. Казалась, усы, волосы на голове поседели от дыма. Если ранее, бывало, папироса «Казбека» успокаивала приятным ароматом, то сейчас она раздражала удушливым зловонием.

Александра Николаевна, заметив растерянность мужа — впервые в жизни, — усилием воли попыталась философически объяснить случившееся. Но горло сжала спазма. Во всем теле ощутилась физическая и душевная слабость. А сердце в груди протестующе заколотилось. Казалось, оно кричало: «Не сгибаться! Жить!? Сознание же — флегматично: «Перед смертью не надышишься. Конец».

Голос Игоря за окном — мальчик возвращался из школы — встряхнул мать.

— Нет, в порывах разума и сердца надо добиться гармонии, — направилась Александра Николаевна к широко раскрытому окну. — Прежде всего, нельзя травмировать сына. Наоборот, надо создать в доме такую здоровую трудовую обстановку, которая помогла бы ему безостановочно двигаться к цели. Отсюда, — прочь мысль о приближении смерти! Повысить темп жизни!

— Ты о чем, Щура? — пришел в себя Леонид Павлович.

— О главном. — Она окончательно согнала со своего лица выражение подавленности, обреченности и в словах прозвучали шутливые нотки: — Намереваюсь уплотнить страницы своей биографии. Скажешь, заговариваюсь? Нет. Сам подумай. Представь себя в смертельном бою.

На второй день Александра Николаевна убыла самолетом в Ленинград. Врачи похвалили — она своевременно обратилась за помощью.

Когда вернулась домой, все несколько успокоились, хотя понимали, что болезнь может возобновиться в любое время.

Игорь, однажды сидя у кровати больной, своеобразно корил себя за взрыв в Карпатах, фантазировал.

В какой-то книжке я читал, что организм человека умеет приспосабливаться к различным раздражителям, неблагоприятной среде и выживает. Нужна тренировка… И о болезнях вычитал — они любят укореняться в тепличных условиях, то есть там, где не ведется борьба против них. Эту борьбу умеет вести сам организм. Надо ему только помогать. Вот бы найти такой микроб, который убьет рак! И тогда ты выздоровела бы вмиг. Интересно бы выучиться на такого доктора.

— Тебе надо еще расти да в школу ходить. Не забивай голову тем, что еще взрослым не под силу, — сдерживала мать, в душе радуясь, что сына начинала занимать медицина.

— А помнишь, папа говорил, что во время войны такой мальчик, как я, был сыном полка, и однажды сумел выследить в лесной чаще вражескую засаду. Сам генерал прицепил ему к гимнастерке орден Красной Звезды…

Мать улыбнулась, подумав: «Хорошо бы, если б в увлечениях сына место военной романтики заняла медицина».

Со временем о раковой болезни в семье Широковых перестали вспоминать. Александра Николаевна продолжала трудиться в школе.

Но вот первый курс ленинградского лечения исчерпал себя. И по этой причине больная оказалась в местной больнице.

Через некоторое время выписалась домой с новым зарядом жизненных сил. Общение с опытной женщиной Софьей Андреевной помогло увериться в том, что рак отступил, что Игорь находится на правильном пути. Считала,что все беды позади.

Так ли?

10. Второй…

Наступили ясные весенние дни.

После уроков Александра Николаевна — на спортплощадке, среди детворы. Руководила физкультурными состязаниями. Ее щеки играли здоровым румянцем. Казалось, жизненная энергия била у нее через край. Но от внимательного глаза не могло ускользнуть и другое — беспокойную женщину начали терзать какие-то новые переживания. Мягкие черты лица нет-нет, да и омрачались — будто набегали тени.

Первомай она встретила без мужа. Леонид Павлович и в праздники выполнял обычные свои служебные обязанности. С утра — построение… Потом — ознакомление с тем, как подчиненные проводят часы досуга. Осмотр солдатский столовой, снятие пробы пищи, а то и обед за одним столом с солдатами…

Поздно вечером Леонид Павлович объявил жене, что второго мая он берет себе выходной и проведет его вместе с семьей. Такая роскошь была очень редкой. Не случайно Александра Николаевна заплясала от радости.

И вот небо на востоке начало румяниться, а на западе — бледнеть. Медно-желтый серп месяца постепенно светлел, серебрился иприближался к вершинам Карпат. Когда он начал таять в молочной дымке между двумя горными вершинами, Леонид Павлович с группой офицеров — однополчан покидал спящий городок. Нагруженные рюкзаками, вооруженные комплектами зачехленных рыболовных снастей, они направились берегом Черемоша вглубь леса, туда, где спряталось преследуемое утренней зарей ночное светило.

Семьи тоже поднялись «по тревоге”. К рассвету долина горной речки огласилась женскими и детскими выкриками. И ранним утром на прибрежной лужайке раскинулся походный лагерь. Запахло хвойным дымком, печеной картошкой. Женщины готовились принять свежую рыбу для праздничной ухи.

День выдался на славу — солнечный, безветренный. Но все, же к концу он принес Широковым бурю.

Началось все с того, что одна из жен офицеров поделилась в узком кругу: мол, нынешний Первомай не всем одинаково улыбается.

— Мы здесь веселимся, а офицер Светличный на днях погиб при испытании новой боевой машины. А его жена днем позже не перенесла операцию… Ребенок спасен, а она… Теперь ее престарелой матери выпадает доля воспитывать, ставить на ноги троих девочек…

Александра Николаевна хорошо знала семью Светличных. Она не раз с завистью — голубой! — провожала взглядом из окна счастливую мать с двумя девочками в одинаково цветастых платьицах. Теперь, какая судьба ожидает третью, еще грудную?.. Кто-то из женщин сочувственно произнес: — «Надо помочь…» Но никто не продолжил эту мысль. Многие поняли, что затеян не праздничный разговор, что его следует продолжить — предметно, по-деловому — на внеочередном заседании женсовета. И тут же заговорили о недавнем выступлении школьного кружка самодеятельности, где особенно отличился Игорь Широков. Александра Николаевна стремилась тактично перевести разговор с детской темы на литературную — о местном народном творчестве, обычаях, обрядах карпатских горцев. Кто-то пересказал гуцульское предание с песенным четверостишьем в конце.

И все-таки, как ни старалась Александра Николаевна поддержать веселое настроение в компании, было заметно, что она с трудом пересиливала себя.

Вернулась домой с маевки грустной. В вечерних потемках направилась к пианино. С тяжелым вздохом опустилась на сидение. Пальцы нащупали клавиши. И в квартире зазвучала музыка Чайковского. Грозные звуки в пустом, полутемном помещении напоминалиотзвуки приближавшегося водопада.

Вошел Игорь. Включил свет. И мелодия как бы посветлела.

Когда сын заторопился уходить на вечер встречи с участником боев за Берлин, мать отвлеклась от инструмента и напомнила сыну, что после выступления ветерана незачем оставаться в кино — фильм «Подвиг разведчика» не новый, просмотрен уже много раз, — что надо пораньше прийти домой. «Принимаю меры, — подумала она, — чтобы был порядок в доме, чтобы ребенок, как говорят на Украине, «зналзася«, чтобы он умел заставить себя делать и то, что неохота.

Как только закрылась за Игорем дверь, празднично убранная квартира наполнилась трагедийными аккордами.

Леонид Павлович, поднимаясь по ступенькам на крыльцо, невольно замедлил шаги. Он предчувствовал что-то неладное в том, что выражала такая выразительно-бурная музыка. Нарочито громко прозвенел ключами, кашлянул. Открыл дверь и остановился на пороге, будто упершись о какую-то преграду. Аккорды гремели, казалось, с новой силой. Стоял и слушал. Подумал: так увлечена, что не услыхала меня. Так продолжалось долго.

Вдруг музыка оборвалась на кульминационном моменте. Александра Николаевна резко обернулась к мужу.

— Довольно, Леня, ждать мне у моря погоды. Не хочу под видом лечения недуга жить вполсилы… Завтра же возьмем в свой дом самую маленькую дочурку Светличных…

Леонид Павлович готов был ко всему, только не к такому неожиданному и настойчивому заявлению не полностью выздоровевшей супруги. Вначале не нашелся, что ответить. И что с ней случилось? Ей бы в пору справиться с собой, не пропускать лечебные процедуры, а тут — на тебе…

— Щура, не забывай все же о своем слабом здоровье, о трудностях нашей армейской жизни. Сегодня мы здесь, а завтра там…

— Не узнаю тебя, Леня. Вспомни, кто принес в дом альбом «Наш первый ребенок”! Уже тогда мы думали о втором… А кто недавно ставил в пример перед женами офицеров нашего соседа Гуцула? Могу и сейчас повторить. Всем по душе любовь Гуцулов к детям…

— Ну, ну, договаривай. Верная подруга простого рабочего геолого-разведывательного отряда даже в условиях скитальческой жизни, частых переездов с места на место вырастила и воспитала четверых своих да плюс двоих братниных детей. А мы что, хуже людей? Хочу, чтобы в нашем доме росла, бегала по просторным комнатам этакая девочка с косичками, с голубым бантиком. — Александра Николаевна показала мужу журнал «Огонек” с цветным фото улыбающегося ребенка. — И чтоб слышать звонкий голосочек: «Мама».

— И я так думал… Нас четверо было у матери. И ничего, все выросли. И ни у кого не было мысли, что кто-то лишний. Ты права. Но прямо скажу: сейчас не время. Подождать бы немножечко,— старался он убедить тоном, который звучал примирительно. Достал из кармана коробку «Казбека», шагнул к открытому окну.

Ждать конца? Нет! Жизнь не любит пассивности. Она должна кипеть до последней минуты. И ее будет подогревать, продлевать маленькая дочурка. Игорек заканчивает седьмой класс. Незаметно пролетит время. Не исключено, что раздаренные мною игрушечные ракеты, самолеты, танки могут при твоей помощи вернуться и стать настоящими в его руках. Опасаюсь, как бы сын не пошел по твоим стопам. Уедет в отдаленный гарнизон, а я останусь со своими недомоганиями, мрачными мыслями. Выходит, ты воспитываешь себе смену, а я нет. Помнишь, мы когда-то мечтали вырастить и сына и дочь? То- то… Хочу остаток своих дней посвятить воспитанию дочери — вот и весь сказ!

— Да… Но…

— «Не успеешь» — ты хотел сказать? Успею! Будет цель в жизни. Ни одной праздной минуты после школьных занятий! И увидишь – за делами не останется времени на болезни. Итак, где поставим коляску?

— Твои доводы убедительны. Делать нечего. Согласен. Ежели тебя так захватывает идея воспитания дочери, то я и, надеюсь, Игорек, будем твоими верными и надежными помощниками. Благо впереди лето. Каникулы. Для начала все это неплохо.

Через десяток дней в семье Широковых заявила о себе голосистая приемная дочь Ирочка. Мать, как и ожидала, почувствовала прилив сил, энергии. Посвежела. Сердце застучало как-то по-новому в груди.

Домик на окраине прикарпатского местечка преобразился. Ирочка — виновница того, что в нем с новой силой забушевала жизнь. Маленькая девочка своим «кавав — кавав» из пеленок лишний раз подсказывала каждому в семье, как следует проявить заботу, прежде всего о другом, а потом о себе.

Двор с фруктовым садом прилепился к крутому склону горы. Среди заросших зеленью скал зиял вход в погреб. Рядом заготовленные на зиму дрова, куча угля.

В конце гравийной дорожки — колодец с большим деревянным колесом и барабаном-воротом. Игорек подкатил к ступенькам крыльца коляску с Ирочкой.

— А теперь можно погулять? — спросил он маму. — Колька ждет.

— Разве ты сегодня не был на воздухе? Кто же мастерил «ирригационную систему» для поливки цветов?

— Я, известно. По макету, сделанному с Колей в кружке физики.

— Вспомни, что папа говорил об отдыхе?

— Отдых — перемена вида занятий.

— Молодец. Запомнил. А теперь принеси воды для купания Ирочки.

Игорь что-то пробурчал себе под нос, взял ведро и направилсяк колодцу. Подпрыгнул к колесу. Раскрутил его сначала в одну сторону, потом в другую. Когда вся цепь навилась на барабан и бадья с водой показалась над срубом, паренек закрепил ее крючком за скобу. Проворно подскочил с другой стороны и вылил воду в ведро. Поднял пудовую тяжесть, перегнулся набок, как трость и заковылял к дому,оставляя за собою мокрый след — вода, хлюпая в ведре, расплескивалась.

«Перегружаю мальчика. Но что делать?» — сокрушалась Александра Николаевна. И сама себе объясняла. В самом деле, вблизи воинских частей нет квартир с городскими бытовыми удобствами. Каждый раз после переезда приходится как-то устраиваться. Уже в Прикарпатье приходилось трижды покидать обжитые места, отремонтированную квартиру, заготовки на зиму топлива, овощей, фруктов… В новом гарнизоне жизнь обычно начиналась с устройства в гостинице или на частной квартире. Затем постепенно все улаживалось с жильем, но ненадолго — не за горами новый переезд. Особенно трудно расставаться с хорошими людьми, школьным коллективом. Всегда чувствовалась привязанность к местным обычаям, природе. Даже прощание с суровым Дальним Востоком не обошлось без слез. Казалось, уезжала из родительского дома. Правда, в дороге начинала постепенно успокаиваться.

Оказалось, хорошо путешествовать по родной стране. Поезд мчался много дней подряд. И любопытно наблюдать, как за окном вагона менялись картины природы, а над крышей бежало все то- же солнце, ночью не отставал все тот же месяц, в небе мерцали в привычном расположении известные с детства звезды. Куда ни глянь — всюду простиралась необъятная Родина. А главное — везде встречались добрые, отзывчивые люди.

Когда Ирочке исполнился годик, в доме Широковых собрались сослуживцы, друзья. Запахло цветами, пирогами.

Кто-то из гостей, поздравив мать, именинницу, заметил:

— Давно знаю своеобразный нрав Александры Николаевны. Она никогда не связывала свое счастье с теплым местечком, где зимой специальные машины расчищают от снега улицы, а летом поливают их водой, где есть метро, ходят троллейбусы, сверкают за городом золотые пляжи; везде автоматы — телефонные, газводы…

— Наши супруги — сластены, — задорно подмигнул Леонид Павлович. — Знают, что покой пьет воду, а беспокойство — мед.

— Дети во всем «виноваты», — оживилась Александра Николаевна.

— Разве без Ирочки наша жизнь была бы такой радостной? Когда я распрямляю спину после хлопот с детьми, устройством быта на новом месте, то замечаю, что наша жизнь полна романтики…

Как-то вечером, в конце учебного года, Игорь нетерпеливо ждал отца. И хотя тот пришел со службы очень поздно, сын — навстречу:

— Папа, на «Уроках мужества» ты говорил об «Орехе». Наши мальчишки заспорили. Одни понимают под этим словом боевого, твердого командира, другие — очень крепкий — узел обороны, который трудно разгрызть, расколоть. Расскажи подробнее.

— Дотошные твои дружки. И во всем этом «повинна» наша мама. Занятая Ирочкой, переложила многие уроки на меня.

— Выходит, Ирочка виновата, — уточнил Игорь. — Второй помощник…

— Да, она всех заставила вертеться на одной ноге… Значит, так, Игорек… Тебе разъясню вкратце об «Орехе», а ребятам передай, что сейчас на первом плане — экзамены. В нынешнем году — делюсь об этом только с тобою, ведь ты уже взрослый, — я впервые за службу получаю отпуск в разгар летней боевой учебы в полку — мама говорит, что и тут не обошлось без вмешательства Ирочки, — во время которого отправимся с твоим классом в военизированный поход. Там и разберемся со всеми «орехами».

II. По следам

Восход солнца на Днестре…

Они залюбовались природой. Леонид Павлович, однако, напомнил о программе, времени, цели похода и велел спешиться. Машины вернулись назад, а отряд пешком прошел через мост на левый берег.

Здесь во время Великой Отечественной войны начались бои за освобождение Буковины от гитлеровцев, — развернул Леонид Павлович топографическую карту и показал рукой на местности: — Роща за нашей спиной и овраг справа в ночь на 25 марта сорок четвертого года были местами сосредоточения советских войск для форсирования реки.

Ребята спустились в низину и двинулись вдоль рядов седых осокорей, под маской которых выходили к реке в памятную мартовскую ночь бойцы передового отряда.

Запахло зеленой травой, растревоженной десятками ребячьих ног. Стрекотали кузнечики. Высоко в небе заливался песнями невидимый жаворонок. На дне оврага журчал ручеек. Он терялся в густой зелени илистого луга. Противоположный берег высился кручами, покрытыми лесом. В нем зияла глубокая расселина со светлой полоской дороги.

Вы видите, как бы щель в высоком западном берегу. Это ворота Буковины, — продолжал Леонид Павлович. — Фашисты держали их на крепком запоре. Подступы с востока были пристреляны многослойным огнем. Перед советскими передовыми частями стояла задача: форсировать Днестр и захватить плацдарм на западном берегу.

Это было нужно для того, чтобы накопить силы на плацдарме, затем с него захватить ворота, через которые планировался прорыв на запад основной нашей группировки танков, артиллерии и другой боевой техники.

Была промозглая сырая темень. Она и облегчила продвижение группы бойцов-разведчиков к реке, и в то же время затрудняла ориентировку. Но вот на прибрежном проселке замаячила тень вражеского часового. Затем на обочине сверкнули два огонька. Послышались чужой говор и надрывное завывание перегретого мотора. Ясно, враг засел в болоте. Без единого выстрела, при помощи холодного оружия, помеха устранена. Спуск к реке пологий. Но годится ли он для переправы?

Подумайте все, как можно найти брод? — обратился Леонид Павлович к мальчишкам. — В воду не заходить.

Ребята с берега ощупывали палками спуск в реку. Высказывали различные мнения:

— Привязать поплавок к камню и забросить на середину течения.

— Выбрать самое узкое место…

— … наоборот, — самое широкое или каменистое…

Леонид Павлович разъяснил:

— Присмотритесь к участку пологого берега без растительности. Он будто вымощен мелким камнем. К нему поворачивают полевая дорога и две тропинки. У самой воды они обрываются. Река напротив этого места бурлит и перекатывается. На противоположной стороне из воды как бы выходит проселок и поднимается в лес. Следовательно, нетрудно догадаться, что перед нами — мелководье, через которое люди перебираются с берега на берег. Это и есть брод.

— В самом деле, как все просто, — удивился кто-то. — Оказывается нечего искать. Местные жители давно нашли этот брод.

Все разглядывали обрывавшиеся у самой воды следы колес, лошадиных копыт, на той стороне — мокрые колеи, вытоптанную траву,ободранные кустики.

Советское командование решило, — вел дальше руководитель, — не терять время и начать форсирование. У местных жителей нашлись лодки, бревна, доски… Пока из подручных материалов сколачивался плот, а реально, в нынешних условиях, пока местная организация ДОСААФ направит к нам современные переправочные средства, мы пообедаем и подготовимся к броску на тот берег.

Они расположились обедать в прибрежном кустарнике. Все ели с большим аппетитом. На глазах у «противника” решено костров не разводить. Трапеза в полевых условиях прошла без суматохи, организованно. Многие, на ходу звеня котелками, баклажками, еще укладывали свои рюкзаки, а вблизи уже зарокотали моторы. Гул, приближаясь, сошел на нет и в прибрежный песок уткнулись носами две моторный лодки.

Отряд быстро построился по-военному.

— Чтоб никто из вас не нырнул случайно в реку, надо… — и Леонид Павлович рассказал о соблюдении правил безопасности на воде.

К берегу причалили еще три-четыре весельных лодки. Товарищи из ДОСААФ предложили мальчикам лесоматериалы для плота.

Ребята развязали вещмешки. Застучали топоры, молотки.

— Нам отводится на форсирование ровно столько времени, сколько затратили бойцы в военную мартовскую ночь, — предупредил руководитель. — Реально мы сегодня имеем возможность выполнить задачу в сокращенном темпе. Почему? Потому, что действуем в упрощенных условиях. В самом деле, советские воины вышли к реке ночью, а мы днем. Тогда мешала весенняя слякоть, распутица, ранняя шуга на Днестре, а ныне светит июньское солнце. Но самым серьезным препятствием на пути наступающих в сорок четвертом был очень сильный вражеский огонь. Противник заранее укрепился на западных кручах.

И мы наступали в невыгодных условиях. Посмотрите назад. Низкий восточный берег открыт для наблюдения с высот запада. Представьте себе такую картину…

Пальба с того берега поднялась невероятная.В небо взвились с шипением ракеты. Сначала над рекой появлялась огненная дуга. Потом конец ее взрывался, и местность освещалась жутким, мертвенно-бледным светом. Помимо этого глаза слепили бесчисленные красные вспышки, а вблизи — кроваво-жгучие взрывы. Казалось, в каждого из нас устремлялись со стороны врага десятки и сотни огненных смертей. Слева и справа над рекой чертили воздушное пространство разноцветные светящиеся трассы. Многие из них на восточном берегу круто взмывали ввысь, в стороны, причудливо извивались и гасли в поднебесье. Это следы пуль, снарядов, их рикошетов. И под ногами не легче. Только перестал хрустеть весенний водянистый снег вперемежку со стеклообразным крошевом льда, и сразу — обрыв. Как двигаться дальше? Днестр забит льдинами. Они плыли неспокойно — переворачивались, с шумом и скрежетом сбивались в кучи. Смельчаки бросались вплавь на бревнах, досках, воротах, сплетенных из лозы. И тут же перед ними вырастали страшные фонтаны. Со дна реки выбрасывались вместе с осколками снарядов камни, комья ила. Вдобавок небо, казалось, поминутно швыряло ушатами ледяной воды с градом.

И все-таки наш отряд достиг западного берега. В гитлеровцев полетели гранаты, хлынули струи свинца из автоматов.

Наконец, наиболее сноровистые воины очутились в непростреливаемой полосе — между границей воды и грядой прибрежных скал. Вражеские пули и снаряды с воем проносились над их головами. Это выгодное обстоятельство позволило накопить под носом противника ударную группу и двинуться в атаку с возгласом «Ура!». Враг не выдержал натиска — откатился. Люди взбирались на возвышенность, рядом с которой находилась темная расселина. Казалось, вот-вот они повиснут над ней. Неожиданно с правого фланга застрочил по наступающим вражеский пулемет. Затем второй. Направление огненных трасс не вызывало сомнений — гитлеровцы стремились отсечь горстку бойцов отреки.

Пришлось нам залечь полукругом на небольшом клочке земли. С антенны рации ушла на восток радиограмма: «Положение критическое. Ждем помощи». Левый берег ответил: «Держаться до подхода главных сил».

Пулеметный огонь прижал нас к земле. Мы заметили, что противник спешно накапливался в ближайшем овраге для контратаки. Надо было сорвать вражеский замысел. Но как? Не мешкая, радист передал в эфир открытым текстом координаты скопления гитлеровцев в овраге.

Тем временем мы прятались за камнями, корягами, залегли в промоинах, воронках и огнем с места отбивались. Время тянулось очень медленно. Восточный берег молчал. Только справа небо высвечивалось огнями. Там гремел, все, нарастая, жаркий бой. Соседняя воинская часть, видно, уже наступала с захваченного плацдарма в глубь Буковины.

— Чувствовалось, что у соседа дела шли более успешно, чем у нас. Признаться, мы приуныли, — понизил голос Леонид Павлович. — Стали мерзнуть. Меня так бросало в дрожь после ледяного купания в реке, что начало казаться, будто земля подо мною вздрагивала. И тут — что за чудо? — берег не на шутку встряхнулся. Я приподнялся и сразу втянул голову в плечи. Рядом с нами рванули ослепительные вспышки на днестровских кручах. Один из снарядов угодил в прибрежный песок. Меня подкинуло, а в ушах — гул, как от удара в подушку. Речной долиной пронеслось раскатистое эхо. Все это напоминало пристрелку. И едва стих в низовье реки многократно повторявшийся рокот, как вражеские позиции сотряслись от серии очень мощных ударов. Особенно частые огни вырывались из оврага, забитого противником. Несколько минут стоял такой гул, будто в воду рушился весь западный каменистый берег.

Когда все стихло, ветер принес на плацдарм волны порохового дыма с запахами чего-то кислого и паленого. Это заставляло воротить нос, но не мешало улучшать позиции.

К утру через брод, раздвигая груды темно-синего льда, двинулись тридцатьчетверки. С рассветом танки втягивались в узкую горловину между выступами высоких прибрежных скал.

— Кто же вас выручил в трудную минуту? — нетерпеливо спросил одноклассник Игоря — Коля.

— Это до сих пор остается для меня загадкой. Вспоминается, что во время вручения мне ордена Красного Знамени в дивизии за форсирование Днестра, офицер штаба шутливо заметил: «Если бы не артогонек вашего соседа справа, то некоторые герои Днестра были бы отмечены наградами посмертно». За всю войну упомянутого «соседа» так и не пришлось увидеть. Интересное совпадение: примерно такой же острый момент я пережил в конце войны в горах Маньчжурии… В первом и во втором случаях позывной того, кто так искусно владел своей артиллерией, был «Орех».

— А что? Я прав, — не удержался Коля.

— Мне говорил Игорь о вашем споре. Не торопитесь. В дальнейшем услышите еще кое-что, — обещал Леонид Павлович.

Все под глубоким впечатлением от картины боя с участием таинственного «соседа» некоторое время молчали. С любопытством поглядывали вправо, в сторону загадочных холмов и рощ, откуда, по-видимому, была неожиданно подана рука помощи горстке советских бойцов.

Началась переправа. Первыми отчалили от берега лодки с разведчиками. Следом двинулся плот, которым управлял Игорь.

Когда ребята «очистили» от «противника» достаточно обширный плацдарм на западном берегу, над ними взвилась в небо зеленая ракета. По этому сигналу весь отряд ринулся к воде.

Игорь, обливаясь потом, двигался на плацдарме по-пластунски через открытый илисто-песчаный участок. Когда очутился в прохладной тени, встал на ноги. Выпрямился, запрокинул голову назад. В небо поднимались почти отвесно громадные днестровские скалы — немые свидетели героических дел отца.

Далее, отряд направился к шоссейной дороге, которая уходила на запад через глубокую расселину. Группа мальчиков разведчиков — добровольцев, в том числе Игорь, во главе с преподавателем физкультуры, штурмовала в лоб крутые скалы. Это был короткий, но самыйопасный путь к цели.

Первой замаячила на высоком утесе фигура Игоря. Он размахивал своей майкой, как флагом, обращаясь к тем, кто шел вдоль берега:

— Вижу отсюда горный ключ — место нашего сбора. Пока вы до- топаете вкруговую, мы успеем напиться, умыться у ключа и выспаться.

— «Не сорвись, отчаянная твоя головушка» — подумал Леонид Павлович.

12. Пешком

Главные силы отряда, обогнув каменистый выступ у самой воды, приближались к шоссе. На повороте в расселину задержались — пропустили колонну машин. Наконец, на обочине справа, из-под нависшей над шоссе скалы заблестел серебряной струйкой родник. К нему устремились все. Одни утоляли жажду, другие умывались, третьи наполняли алюминиевые фляги студеной водой, от которой те сразу покрывались бисером росы.

Многие успели отдохнуть, а энтузиастов, обещавших прийти раньше и даже «выспаться», все не было.

Леонид Павлович начал волноваться. Заметил также тревожные шушуканья среди мальчишек. И попытался заполнить тягостную паузу фронтовым эпизодом.

— Был такой случай, — начал он, — когда к позиции нашего пулеметного расчета подкрался вражеский лазутчик и бросил гранату. Но от ее взрыва погиб сам гранатометчик. Почему? Оказывается, можно успеть еще до взрыва схватить гранату и вернуть ее врагу… А вон там, выше родничка, с шатрового утеса не давал нам житья фашистский пулеметчик. Бил вдоль шоссе до тех пор, пока рядовой Усманов кошкой прыгнул ему на спину… Потом мы своим глазам не верили: гитлеровец был прикован цепью к скале. Что ж, фашисты…

Доставая из кармана папиросы, Леонид Павлович прислушивался к чему-то. Тут же вспомнил о своем решении не курить при школьниках, дробно постучал пальцами по коробке «Казбека» и спрятал ее в другой карман. И все озабоченнее поглядывал в ту сторону, откуда давно должны были выйти добровольцы-разведчики. Ведь они шли напрямик.

Из-за кустов появились двое. Но что это? Кого-то несли, будто на носилках.

— Ничего особенного, — поспешил огладить неприятное впечатление тот, которого несли. — Немного подвернул ногу.

Успокоительные слова принадлежали Игорю.

Я залез на высокую кручу. Какой вид открылся сверху! — торопился он опередить вопросы в свой адрес. — Внизу Днестр, и далее — поля, сады, виноградники… А на соседнем утесе чудом росла груша — дичка. Я — к ней… Но немного не рассчитал…

Игорь говорил правду, но не всю. Не договорил, что когда взобрался на кручу, то испытал страх, глядя вниз. Разозлился — заподозрил в себе труса. Укорял себя, что в пути не натренировался, сетовал: мало попадалось опасностей. А как его влекли островерхие высоты, степной простор с мглистыми, неясными далями! И вот в поисках новых трудностей, интересных приключений беспокойный взгляд и наткнулся на причудливое дерево. Начал карабкаться к нему, сознательно не предупредив товарищей о рискованной затее. Уже предвкушал радость успеха, как предательский колючий кустик, не выдержав тяжести тела, стал вырываться с корнем. Игорь на миг повис в воздухе, не выпуская из рук ветку, которая держалась на корневой ниточке. Потом качнулся назад и сорвался вниз. Увлек за собой камни. Грохот привлек внимание товарищей. Падая, Игорь вывихнул ногу. На шум прибежали учитель, ребята. Его уложили на носилки, сделанные из плащ-палатки и жердей, срубленных поблизости.

Леонид Павлович осмотрел травмированную ногу. Энергично дернул за ступню. Игорь вскрикнул. Отец выпрямился, разглаживая большим пальцем усы:

Кость цела и теперь на своем месте. Немножко похромаешь. В походе всяко случается. Но дисциплина — прежде всего. Никому нельзя самовольничать… — Интонация и выражение лица, однако, не осуждали саму идею риска.

Затем он дал оценку ребятам, выполнявшим учебные задачи по форсированию Днестра. Отряд двинулся вглубь Буковины.

— К вечеру первого дня наступления наши бойцы овладели крупным селом, — показал Леонид Павлович в направлении густого скопления хат, белевших среди садов.

Солнце коснулось вершин дальних тополей. От его почти горизонтальных лучей засветились как бы изнутри розовым светом купы фруктовых деревьев. Рельефно стали выделяться крыши домов.

День близился к концу. В лощине свежело. Отряд остановился на окраине села. На подворьях дымились беленькие летние кухоньки. От усадеб к лесу тянулись длинные полосы синеватого дымка. Волнами распространялись запахи горелого кизяка, вишневых сучьев.

— У кого-то молоко подгорело — аппетитно причмокнул кто-то из ребят. — И мамалыгой вкусно пахнет. Пора вечерять, а мы…

Председатель сельсовета пригласил школьников на ночлег, но они отказались. Решили разбить палатки за селом, на опушке леса.

С заходом солнца отряд остановился под густыми кронами небольшого семейства дубов, охранявших доступ к массиву стройных буков.

Темнело. И сразу — одна загвоздка за другой. Многие ребята, валясь с ног, готовы уснуть, где попало. Другие бурчали: мол, есть охота. Но мало кто задумывался, что надо приготовить ужин, разбить палатки, разыскать и принести солому для постелей.

— Сейчас, наверное, кое-кто вспоминает дом, семью. Может, кому-то видится, как кто-то из взрослых накормит, спать уложит…

— А тут?.. — начал Леонид Павлович мечтательно. После паузы — участливо: — Здесь, ребятки, мамы и папы нет. Придется все делать своими ручками.

И странно. Снисходительно-участливый тон руководителя подействовал так, как если бы мать погладила своего ребенка по головке.Никто не загорелся трудовым энтузиазмом: у одних на лице выражение лени, у других — беспомощности, непонимания: за какое дело следовало браться?

Леонид Павлович усмехнулся и энергично потер ладонями:

— В таком случае нам поможет дисциплина. Коля и Ваня, — принести воды; Вася, — установить на козлах чайники, котелки; Игорь, — разжечь под ними огонь… Остальные — за мной! Разобьем палатки, устроим постели…

И закипела работа.

Игорь принес из лесу охапку валежника. Бросил на землю и начал разжигать костер. Но ничего не получалось. Наглотался дыму, закашлялся, натер глаза и все без толку — дрова не воспламенялись.

— Э, хлопец, мало, видать, у тебя ветру под носом, — вмешался загорелый крепыш. — Ты не дуешь, а вместе с воздухом втягиваешь в себя дым. Поэтому и зашелся кашлем, как овечка в дорожной пыли. Надо вот так. Смотри: — Парень опустился на корточки, отвернул голову в сторону, широко расправил грудь, сделал глубокий вдох, наклонился над еле теплившимися сосновыми ветками, сложил губы трубочкой и выпустил под основание красных жаринок сильную струю воздуха. Угольки заалели, участилось потрескивание, запахло древесной смолой и сучья вспыхнули ярким пламенем.

— Я тоже так хотел. Вернее, знал, что так надо, но почему-то не получилось, — краснел Игорь. Только теперь ему стыдно стало за прошлое — ведь каждый раз он радовался костру, но, ни разу не додумался доставить такую радость другим. А ведь это так просто. Работа-то — пустяшная, а впечатление от нее — приятное.

Костер разгорался ярким пламенем. Кругом сгущалась темень. Ребята, не узнавая друг друга, оживлялись.

— Игорь, твое лицо красным — красно. А фигурка Коли будто вырезана из куска угля.

Всюду мельтешили сказочные картины. Вблизи багрового пламени, окруженного густым мраком, двигались гигантские тени. Некоторые переметнулись на стену леса.

— Посмотрите на великана! Вон ноги Игоря — длиннее самых высоких буков, — удивлялся писклявый голосок. — О, присел. Глянь, рука удлинилась метров на десять; надевает колпак на макушку столетнего дуба.

— Протри глаза, Мотя. Это Игорь чай заваривает.

Вдруг рядом вспыхнул еще более яркий костер. Длинноногий

Игорь мигом умчался на край опушки леса, перешагнул высокое семейство дубов и растворился где-то в созвездии Ориона.

Вкусно запахло печеной картошкой. В воздухе носились ароматы от сгорания дубовых, листьев, полыни, донника.

То и дело звучали возгласы удивления, подтрунивания. Раздавались взрывы смеха. На зубах хрустела твердая корочка подгоревшей картошки, в каше попадались куски непрожаренного сала, чай попахивал дымом. Но никто не роптал. Все ужинали с аппетитом.

Очаг начал меркнуть. К палаткам надвигалась темная стена леса. Деревья выглядели массивнее и выше, чем днем. Небо пересекала золотая россыпь звезд фантастического Чумацкого шляха.

Из светлого ржаного поля подал голос перепел:

— Пать-пать, вать!.. Пать-пать, вать!..

— Внимание! — весело объявил дежурный. — Перепелкин петушок зовет всех спать. Надо подчиняться местному распорядку дня.

Ребята со всех ног бросились к брезентовым шатрам.

Игорь откинул полог, нащупал в темноте подушку. Растянулсяна непривычно твердой постели и, не успев определить, с какой стороны приближался к нему тонкий напев комара, уснул.

Сон и без того короткую летнюю ночь нарушил, казалось, раньше времени голос дежурного:

— Подъем! На зарядку становись!

Игорь открыл глаза. Потолок-брезент необычно розовел. Оказалось, за палаткой уже разгулялось ослепительно яркое утро. Скорее наружу, на воздух! А там от пестроты красок невольно жмурились глаза.

Природа поражала многоголосьем. Начиная от еле слышного вблизи шелеста листвы, жужжания пчел, и, кончая мелодичным техканием — в лозняке отдаленного пруда — голосистого соловья. И все это — на фоне безалаберного хора лягушек.

Трава серебрилась росою. От утренней свежести поспине пробегала дрожь. Как только глаза закрывались, земля так и плыла под ногами. Странное ощущение — будто теряешь равновесие. Нет, надо выполнять требования команд:

— Раз, два — вдох!.. Три, четыре — выдох!..

Умывание на пруду. Лягушки, будто удивленные ранними гостями, стали затихать. Водяные брызги сначала казались ледяными. Потом «гусиная» кожа привыкла. И тут же, будто сквозь воду послышалось новое распоряжение:

— Приготовить завтрак!

… Через полчаса все уложено в рюкзаки. Следы костров, отходы пищи зарыты в землю. И — опять поход.

Вдали, на зеленых холмах стали выделяться черепично-красные и цинково-белые крыши современного поселка. Это известный в крае колхоз имени Шевченко в селе Задубровка.

Сельский музей. На стене у входа — рамочка под стеклом, где написано, что музей открыт в честь 25-летия воссоединения Буковины с Советской Украиной. Среди экспонатов — старые красные знамена, пожелтевшие документы, тюремные кандалы, тайники.

Все это напоминает о том, что во время румынской и немецко-фашистской оккупации местные коммунисты, комсомольцы не спали, а выступали против иноземцев, — рассказывал седоусый буковинец.

Выйдя из села, отряд сбился в круг. Шум, выкрики, жесты.

Куда дальше? После войны как подменили местность. Обширные поля, новые сады, даже виноградники появились… Кто дальше поведет отряд? Вот карта, компас.

Вызвался Коля с рубцом на лбу:

— Я тут бывал с братом, на уборочной… Разрешите мне.

— Знаю, катался не машине с братом-шофером. Теперь веди пешком.

Длинные и прямые проселки. Извилистые тропинки. Жара…

Ночь провели в степном яру, на берегу пустынного пруда.Кругом — ни кустика, ни дерева. Ловили рыбу, собирали кизяк для костра.

В полдень открылась с возвышенности панорама города Черновцы и его окрестностей. В просветах меж деревьями, строениями заблестел Прут. На берегах реки заиграли отблесками окон многоэтажные дома. Краны новостроек напоминали аистов. Восточная окраина областного центра – вся в зелени. Садгора. Красноречивое название.

Леонид Павлович сказал, что Буковина — это зеленая ветка Украины. Рассказал о ее прошлом. И в воображении ребят возникли страницы истории.

13. Черновцы

… XII век. Мрачен горизонт у предгорьях Карпат.

Зеленые холмы подернуты дымами и пылью. Ватаги иностранных грабителей опустошали юго-западные земли Киевской Руси. Среди редколесья Правобережья Прута сверкали мечи, звенели щиты. А у луговой излучины левого берега — тоже оживление. На развилке Берладского и Днестровского путей сновали воины в шеломах, кольчугах, вооруженные пиками, мечами; бородачи и подростки с топорами, лопатами кирками в руках. Это местные жители — русичи — мирные труженики и храбрые воины, наши далекие пращуры. Ратаи, кузнецы, гончары, косторезы. Перед лицом нового вражеского нашествия они строили крепость Черн. Над обширной речной равниной вырастали башни, стены с бойницами, обнесенные земляным валом, дубовым частоколом.

Впоследствии обитатели Черна — Черновцы— переселились на высокий правый берег Прута. И там лесистый, всхолмленный ландшафт вскоре преобразился. Новые жилища окаймляли городскую площадь. От нее, на спуске к реке, потянулись торговые ряды. Побережье дымилось трубами кузниц, плавильных печей… Над поселением ремесленников, работных людей, торговцев поднималась бдительным стражем гора Цецино, покрытая елями, буками, дубами. С высоты каменных башен просматривались не только Черновцы, но и прикарпатские земли Буковины.

Полчища иноземных захватчиков разбивались о стены форпоста Киевского государства на Пруте подобно тому, как пенистые волны горной реки о прибрежные утесы. Недаром о судьбе города Черновцы говорят: сто раз рождался, сто раз умирал и; словно мифическая птица Феникс, сто раз воскресал из развалин и пожарищ.

В крае — много знаменательных мест. Поле возле села Ставчаны обильно полито кровью наших предков. Здесь русская армия вместе с буковинским полком в 1739 голу разгромила турецких янычар.На берегах Прута в 1916 году лихо рубил кайзеровцев Василий Иванович Чапаев. В селе Топоровцы ему был объявлен приказ по Белгорайскому полку о присвоении воинского звания фельдфебель.

В глазах мальчишек — горячий блеск. Они словно видели нафоне дальней синевы леса героя гражданской войны легендарного Чапаева в лихой кавалерийской атаке.

Мартовское утро сорок четвертого. Из-за Днестра поднималось солнце — большое, яркое, по-настоящему весеннее. Лучи играли в кронах орехов, нависших с обочин над шоссе.

Разведчики и саперы во главе с капитаном Широковым осматривали дородное полотно. Убедившись в том, что в гравийном покрытии не было спрятано никаких вражеских сюрпризов, перевязали стволпридорожного дерева соломенным перевяслом, что означало: «Мин нет».

Капитан еще и еще раз ощупал подозрительные ямки обочин.

— Теперь мое сердце на месте, — сказал он, выпрямившись. — Этот участок Т-54 проскочит на хорошем газку, без задержек. Капитан Широков беспокоился о своем боевом друге танкисте Павле Никитине, с которым на пути к Днестру делил удачи и неудачи. Теперь он повернулся, на восток, прислушиваясь: — Как бы горячая головушка Павла, не обогнал бы нас. Надо поторопиться к Пруту…

Они вступали в пригород Черновцов. У трансформаторной будки свернули вправо. Капитан вывел углем на белой стене дома жирный восклицательный знак: «Осторожно!». Дальше разведчики задворками направились к берегу реки. Среди них были саперы, которые сразу же стали прощупывать длинными жердями ледяной затор. Определяли место переправы. А слева и справа гремели орудия на фоне все более нараставшей ружейно-пулеметной трескотни.

Вот окраинные дома вдоль шоссе с востока отразили лопотание гусениц тридцатьчетверки. Перед глазами командира танка лейтенанта Никитина промелькнул жирный восклицательный знак на белой стене. Значит, путь дальше не разведан. Танк, тормозя, приблизился к развесистому ореху и остановился под его кроной. Танкисты припали глазами к смотровым приборам. Никитин переговорил по радиосо старшим начальником — доложил обо всем увиденном в пригороде, у реки ирешил не сворачивать с хорошей дороги.

Он уже мысленно видел мосты через Прут. В воображении — картины нового боевого успеха. Ведь на пути к этому водному рубежу экипаж танка, которым он командует, огнем из пушки продырявил 10 вражеских бронированных машин, разбил несколько артиллерийских орудий. Итак, нечего выжидать.

Тридцатьчетверка фыркнула выхлопными трубами, с места набирав скорость. С грохотом и лязгом выскочила из ореховой аллеи на городскую улицу. Справа к машине бежал капитан Широков. Еще одна короткая остановка. Капитан взобрался на броню. Жестикулируя, сориентировал Никитина в обстановке. Захватить мост через Прут с ходу — заманчивая идея. И Т-34 с новой силой рванул вперед. Сначала лейтенант Никитин увидел в перископ фермы железнодорожного моста. Затем правее показались два ряда белых столбиков, за ними — наспех сооруженная баррикада. Вдруг она брызнула огнями, окуталась клубами черного и сизого дымов. Видны очертания дзотов из шпал и рельсов. Танкист обрадовался — данные разведчиков подтвердились: шоссейный мост цел, враги пытались оборонять его.И командир танка приказал механику-водителю: » Прямо на шлагбаум! На всю железку!» А сам поймал перекрестием прицела самую крупную вспышку за баррикадой и нажал ногой на электроспуск. Грохнула танковая пушка. Второй, третий раз… Снаряды разносили в щепки баррикаду. Мост приближался. Оставалось немного. Чуть-чуть!.. И советский танк разметал бы гусеницами нагромождения легких препятствий на мосту, прогромыхал бы по булыжнику Г-образной улицы и очутился бы на площади, перед железнодорожным вокзалом. А там — трудно себе представить! Сотни гитлеровцев и их прихвостней грузились в вагоны. Стремились побыстрее удрать в Румынию, пока не перерезана дорога. Суматоха невероятная! Но… В дерзкую тридцатьчетверку впились противотанковые снаряды, выпущенные в упор из нескольких длинноствольных артиллерийских орудий. Эти стволы выросли,как из-под земли, на противоположной стороне моста в момент приближения к нему советского танка…

Только к утру следующего дня, — вспоминал Леонид Павлович, — мы захватили небольшой участок рощицы на высоком правом берегу.

Разведчики, мокрые с головы до пят, зашли в домик старого буковинца. Обогревались, просушивали одежду, обувь. Оконные стекла постоянно вызванивали. Гул боя в одном месте удалялся, в другом приближался. С востока нарастало мощное урчание советских танков, которые взбирались на крутые возвышенности Правобережья.

Хозяин дома — сухой, морщинистый старик в красочно вышитой кацавейке — делился наблюдениями: «На днях вижу — шпаки разыгрались. Весна… Природа расцветает. Жизнь… И тут Красная Армия возвращается. Двойная радость».

— 29-го марта, — значительно произнес Леонид Павлович, — был жаркий день. Предутренний промозглый туман слился с дымами. Бр!.. Ледяная вода и огонь… Пальба из всех видов оружия стала утихать только к вечеру. Задымленное солнце склонялось к Карпатам. На западной окраине города догорали пожарища. Чадили вражеские машины. Гитлеровцы принимали меры, чтобы спасти остатки разгромленных войск. Попытались прикрыть отступление новым танковым заслоном. Но тут, же из-за Прута появились наши тяжелые самоходные пушки. Их залповый удар оказался настолько сильным, что от фашистского бронезаслона и звания не осталось. «Крупповские» стальные коробки раскалывались, подобно ореховой скорлупе. Куски брони и даже целые танковые башни сваливались в кюветы, загромождали дорогу. — Руководитель, разыскав глазами споривших ребят, добавил: — Так наши воины раскололи и этот, очень крепкий буковинский орех.

Ребята двинулись в город по брусчатке. На темно-сером граните будто виднелись зазубрины, оставленные гусеницами машины лейтенанта Никитина.

Вот и Привокзальная площадь. На ней возвышался постамент с танком Т-34. Продолговатый стальной корпус, обтекаемая башня с устремленной вперед пушкой навеки застыли в боевом наступательном порыве.

Игорь взобрался на постамент. Возложил венок из полевых цветов у крышки командирского люка. Затем стал разглядывать вмятины на броне от попадания снарядов. Изучал смотровые щели, крепление крышек люков, стволы оружия. В его воображении вставала картина боя, в котором участвовал танк.

Наконец, ребята познакомились поближе с командиром танка.

Это произошло в местном краеведческом музее.

Игорь в недоумении застыл на месте. Заранее сложившийся в воображении грозный облик танкиста-богатыря потускнел. На парня смотрело миловидное, словно девичье личико, казалось, слегка тронутое румянцем смущения. И это командир самодвижущейся бронированной крепости? Да, это — лейтенант Никитин. Оказалось, юный, щупленький паренек обладал поистине богатырской энергией, необыкновенной силой воли, раз он первый ворвался в город на Пруту.

Вспоминая рассказ отца, изучая фотодокументы, Игорь убеждался, что танкист прорывался через забаррикадированный мост не очертя голову. Он правильно оценил обстановку. Рассчитывал на внезапность. И его риск вполне оправдан. Так должен поступать каждый человек долга. На фотокарточке под стеклом музейной витрины угадывались в тонких, но выразительных чертах лица умная сосредоточенность, целеустремленность, мужество.

«Вон, какой фронтовой друг был у папы!” — с гордостью думал мальчик.

Над живыми героями войны властно время, — слышал Игорь экскурсовода. — Ветераны внешне изменяются, стареют. Тот же, кто ценою жизни первым прорвался в наш город, обладает своеобразным преимуществом — в глазах потомков остается вечно молодым, комсомольцем. Павел Никитин — в наших сердцах. Он родился не на смерть, а на жизнь.

Игорь впервые задумался над идеей бессмертия героя. А способен ли он, сын родителей-фронтовиков, не видевший войны, на героический подвиг? По-видимому, к геройству надо начинать готовиться с «мелочей». В самом деле, на днестровской круче растерялся. В походе выбился из сил, не смог разжечь обыкновенного костра…

В кинозале музея ребятам показали отрывки из киножурналов периода Отечественной войны и кадры из фильма «Чапаев». События на экране так захватили Игоря, что он забыл, где находился.

Игорь последним вышел на улицу. В ушах звучали залпы «Катюш», орудийные раскаты, певучий, неповторимый голос любимого Чапая.

Жмурясь от дневного света, мальчик как бы мысленно видел себя воином, командиром. Перед ним — новая чудо-техника: экраны, радиостанции, рукоятки и кнопки управления, приборы…

Фантастические размышления Игоря нарушил отец:

— За углом музея нас ждут машины. Всем — на посадку!

Они возвращались домой, когда в городе зажигались вечерние огни. На знакомой улице с высокими домами много народу. Машина шла тихо. Игорю почудились аккорды на фортепиано, будто доносившиеся из квартиры на втором этаже, куда вела широкая белая лестница. Не верилось ушам. Но нет, на этот раз — не танец лебедей. Звучали грозные боевые призывы.

14. Третий

Игорь напоминал одержимого.

В самом начале кто-то из ребят посоветовал ему не связываться с задиристыми парнями.

— С какой стати уступать? — возразил он. — Время наше. Мы законно, по расписанию должны приступить к занятиям.

— Подумаешь, расписание! — властно оборвал высокий, плоскогрудый парень, и добавил с насмешкой: — Детям уже давно пора спать. Гони их в шею! Кому сказано?!

Это Додя Скоморох, самозванец-руководитель спортивной секции.

Игорь знал о нем со слов матери, когда поступал в 8-й класс черновицкой школы /в новом гарнизоне, куда переехали Широковы, были только начальные классы/. Тогда Александра Николаевна, оставляя сына в интернате, особо предупреждала: «Избегай встреч с драчуном Скоморохом». Больше всего она боялась, что бойкий на язык Додя не отстанет от своей сварливой мамы — при детях бросит тень на биографию Игорька. Она хорошо знала семью бывшего сверхсрочника старшины Скомороха. Тот ранее служил в батальоне Леонида Павловича на Дальнем Востоке, а теперь, уволенный в запас, жил в Черновцах, а его сын учился в профтехучилище по соседству с интернатом.

И вот Додя привел группу учащихся в спортивный клуб на вечерние тренировки. С этой же целью прибыл Игорь с ребятами.

Развязные парни в форменных куртках и фуражках под командой Доди выпроводили восьмиклассников из спортзала и начали переодеваться для занятий.

Не успели «победители» надеть на себя спортивную форму, какна пороге появились заведующий клубом с Игорем. И порядок былнаведен. К тренировкам приступили, согласно расписанию, ученики.

— Ну, погодите, салаги! — погрозил кулаком на выходе Скоморох.

И он не ограничился словесной угрозой.

По окончании занятий спортивной секции Игорь возвращался с ребятами в общежитие. На дворе было темно и холодно. Моросил осенний дождь. В узком переулке неожиданно ударил в глаза Игорю пучок света. Восьмиклассники остановились. Путь преградила компания во главе со Скоморохом.

Додя вызывающе водил лучом карманного фонарика по лицам ребят:

— Широков, зачем наябедничал заведующему клубом? И здесь командовать захотел? Не выйдет. В этом «гарнизоне” ты — никто. — Он пренебрежительно сплюнул под ноги Игорю. От горлопана потянуло спиртным. — Ну, да ладно. Тебя, бесприютного сироту, не стану бить, конечно, ежели впредь перестанешь совать нос не в свое дело. Мотай отсюда прочь. Эй, орлы, лупи сопливую мишуру!

— Стойте, — спокойно шагнул Игорь вперед. — Произошла какая- то ошибка. Ни вы, ни мы не составляем расписаний тренировок. Давайте по-хорошему разберемся.

— Ах, ты еще наставлять собираешься? Поплатишься… Львы! Не слушайте этого широковского байстрюка. Нашел, кому мораль читать. Забыл, что сам — гарнизонный выкидыш. Бей! — взбеленился Додя.

— Давно руки чешутся, — подскакивал из-за его спины какой-то черномазый. — Пусти, я первый двину.

— Опомнитесь! Вы перепутали нас с кем-то, — еле сдерживался Игорь. — И полегче на поворотах — как бы в лужу не шлепнуться.

— Ого! Слышите. Подкидыш-искусственник вообразил, что стал сильным. Угрожает… Круши бездомных котят! — разошелся буян.

Игорь инстинктивно отпрянул в сторону, как от вылитых на него нечистот из помойного ведра. На миг остолбенел, охваченный смутными предположениями. Вспомнилось страшно озабоченное лицо матери с оттенком испуга… Это было тогда, когда он, спустя неделю после начала учебного года, делился в семейном кругу впечатлениями о случайной встрече с Додей возле интерната.

Сын бывшего старшины надменно фыркнул: мол, такой однокорытник, как ты, Игорь, до первого милиционера. Мать в то время заговорила о недостойном поведении Скоморохов — пьянки, драки в семье… Просила Игоря воздерживаться от каких бы то ни было общений с Додей — «переростком, исключенным из школы шоферов, способным на дурные дела». Опасения высказывались с какой-то преувеличенной тревогой. Непонятно.

Голова Игоря разрывалась от противоречивых догадок. В сердце будто проникало нечто чуждое, ядовитое. Игорь так был удручен, подавлен, что до слуха слабо доходили визги, крики товарищей, которых избивали дружки Скомороха. Сам Додя сгреб двоих мальчишек за воротники и безжалостно ударял лбами друг о друга.

Наконец, Игорь встрепенулся. И молниеносно ринулся на обидчика. Удар! Длинный Додя екнул, закачался и шлепнулся в лужу.

Затем Игорь кинулся с товарищами на остальных. Те, увидев печальную участь главаря, и — врассыпную.

Он вернулся к незадачливому заводиле. Взял за шиворот, помог подняться. Тот валился, как мешок с мясом. Пришлось волоком подтащить к стенке.

— Стоймя, стоймя поставим, как пугало на баштане, — оживился тщедушный мальчик, одной рукой вытирая окровавленный нос, а другой силился приподнять Додю за мокрые волосы.

Игорь потрепал Скомороха по щекам, прислонил рыхлое тело к стенке и отошел в сторону. Кто-то предложил бросить в темном переулке уже неопасного дебошира и уйти домой.

— Стреканем отсюда, покуда милиция не заявилась.

— Нет, позорно, нехорошо бежать от места происшествия, — возразил Игорь. — Наоборот, надо вывести хулигана на чистую воду.

Пока они спорили, из-за угла вынырнула группа парней во главе с милиционером. Додя вдруг ожил. Милиционер поднял с земли нож-финку. С ходу не удалось выяснить, кто выронил холодное оружие. Пришлось всем отправиться в городское отделение милиции.

«Храбрый» заводила выдавал себя за пострадавшего, на которого, якобы, внезапно напал из подворотни «незаконный сын Широкова во главе какого-то сброда».

Тут как тут прибежала мать Доди. И сразу закатила истерику — пыталась «защитить» сына. В припадке наигранного расстройства наговорила кучу небылиц:

— Широковы еще на Дальнем Востоке притесняли нашу семью. И здесь ихний выродок поднимает руку на мое дитя.

Затем она с междугородной телефонной станции позвонила дежурному гарнизона:

— Примите срочные меры… Приемный сын Широкова уже давно не учится в школе, бродит по городу, хулиганит, дебоширит. Сейчас за драку угодил в милицию.

Набрала номер телефона своей дальней подружки и сообщила «новость» с явным расчетом, чтобы та растрезвонила по военному городку.

Доклад начальнику гарнизона о дебоше в городе совпал с телефонным звонком о ЧП на полигоне. Сообщалось о том, что подполковник Широков, уезжая в командировку за новобранцами, оставил на учебном поле танковый экипаж с неисправной машиной — у нее вышел из строя механизм поворота. Танкисты устранили неисправность и в субботу уехали на танке в соседнее село, где всем экипажем завернули на вечерницы.

— Оказывается, у Широкова везде процветает распущенность, — негодовал старший начальник. — И в семье, и среди подчиненных.

Вести о происшествиях, следовавшие одно за другим, быстро расползались в гарнизоне, дошли и до Александры Николаевны.

В милиции встретили ее сухо, официально — вежливо:

— Мы еще не все выяснили. Встретитесь с сыном попозже…

Только через день состоялось тяжелое свидание. Игорь — неузнаваем. Отчужденное, испуганное лицо. Весь облик матери носил такие следы душевного потрясения, что она показалась ему чужой.

— Виноват, что дал втравить себя в драку. Но разве после таких оскорблений можно было оставаться безучастным наблюдателем?..— и он рассказал подробности конфликта.

Александра Николаевна, опершись о дверной косяк, замерла с бледным лицом. Ей казалось, что на сына обрушилось страшное горе.И боялась, что у нее не хватит сил защитить ребенка. По пути в милицию ее материнское сердце тревожно стучало: уличный скандал — не для Игорька. Но не хотелось допускать мысли, что беда так велика. «Возможно, произошла какая-то ошибка», — хотелось надеяться. Однако после первых слов Игоря иллюзии рухнули. Из головы вылетели заранее подготовленные разъяснения. А ведь, подходя к милиции, она собиралась сказать, что мол, да, ты — наш приемный сын. Рано или поздно тебе об этом стало бы известно. Но разве прошлое так важно? Мы с отцом собирались открыть перед тобою семейную тайну после твоего совершеннолетия. Затем решили отложить щекотливый разговор до окончания вуза. Друзья советовали нам оградить твою детскую душу от ненужных волнений, не допустить, чтобы ты услышал брюзгливую болтовню Скоморохов. Считали, что тебе надо сначала вырасти, окрепнуть физически и духовно. В зрелом возрасте ты сам увидел бы, какое место занимаешь в семье. К несчастью, грубо вмешался, опередил нас грязный, недоброжелательный язык. Скоморохи везде «прославили” себя. Их отец был уволен из армии за недостойное поведение. Он недовольствовал: дескать, командир части Широков мог бы и заступиться — с кем не бывает… И здесь, в Черновцах, домашние распри толкают Скоморохов на всякие пакости… По возвращении папы из командировки мы продолжим беседу. Я уверена, что у тебя поднимется с новой силой чувство гордости за свое детство, за то, что ты попал в нашу семью.

Вместо такого пространного откровения, она, молча, беспомощно уставилась расширенными глазами на сына, нервно вздрагивая. Последние слова Игоря вибрировали в ее ушах с замиранием, подобно прерванному аккорду. И надо же случиться происшествию — в самый неподходящий момент лопнула так хорошо натянутая струна!

— Милый мальчик… — растроганная мать с трудом подбирала слова. — Не здесь мне хотелось поговорить с тобою о сокровенном.

— И Александра Николаевна закрыла лицо ладонями, всхлипывая.

Переживания достигли крайнего напряжения. С таким тяжелым надрывом чувств она еле-еле справлялась. Ссутулилась. Руки опустились. Глаза из-за слез ничего не видели.

Игорь, сбивчиво говоря, пытался успокоить маму. Вспомнил о ее болезни. Сожалел, что принес в дом столько неприятностей.

— «Чужая обуза в несчастной семье”, — чуть не сорвалось у него вместе со вздохом.

Александра Николаевна отвечала торопливо, непонятно.

На прощание сын сказал, что не станет злоупотреблять добротой своих воспитателей.

За дверью стихало шарканье туфель /раньше ее шаги сопровождались четким выстукиванием каблучков/. Это унылое шарканье отдавалось в душе Игоря замирающим эхом прощания с чем-то бесконечно дорогим, близким. Казалось, удалявшиеся звуки глохли в пропасти, возникшей между ним и матерью, глубина которой все увеличивалась.

Александра Николаевна унесла с собою такое впечатление, будто вовсе потеряла сына. Глубоко потрясенная горем, она слегла.

На третий день в милиции выяснилось, что финка принадлежала Доде Скомороху. Игорь и его товарищи были выпущены на волю.

Перед отправкой работник милиции улыбался, читал общеизвестные нотации, втолковывал прописные истины, хлопал по плечу:

— Беги домой, да впредь не попадайся. Тебя ждет не дождетсямать.

Как все это понять? Игорю показалось, что блюститель порядка видел в нем беспомощного несмышленыша. «Почему он как-то насмешливо советовал мне торопиться под крылышко матери? Смотрел на меня, как на желторотого цыпленка… Нет, я не маленький. Нельзя допустить, чтобы, с одной стороны, меня травили, всячески оскорбляли, а с другой — жалели, будто беспризорного, сироту. А каково теперь положение отца? Его сослуживца недавно разбирали в партийном порядке за то, что сын двинул в трамвае какого-то типа в морду. Мой отец — коммунист. С него неизбежно спросят за мое поведение. С какими глазами он теперь будет требовать дисциплину в полку? Разгильдяи, которые самовольно уехали из расположения части на танке к девушкам, наверное, злорадно хихикают. Гауптвахта их не исправит. Отцово наказание вряд ли пойдет им впрок. Могут найтись и такие, которые, если не скажут, то подумают: «Ты не можешь справиться с воспитанием сына, а к нам придираешься по мелочам». Следовательно, надо избавить отца от новых огорчений, из-за непутевого приемыша».

Игорь задыхался от гнева. Боялся проявить малодушие, мальчишество — в своем, конечно, понимании. В нем бурно клокотало недовольство собою. И тут же какой-то внутренний голос будто спешил на выручку: «Нечего труса справлять. Ты достаточно взрослый. Будь мужчиной. Действуй решительно»!

Вышел из милиции на площадь. Слух поразили удары башенных часов — отбило семь часов вечера. Он встрепенулся. Звучание городских курантов отозвалось в душе печальным эхом, которое тут же подхватил тревожный, прерывчатый паровозный гудок. И в голове — решение: «Час мой пробил. Надо поторопиться». И ноги сами понесли к железнодорожному вокзалу.

На спине, затылке ощутил солнечные лучи. Уродливо длинные тени прохожих, деревьев, зданий пересекали наискосок асфальтированный тротуар, отшлифованный колесами булыжник мостовой. Перебежал на правую сторону улицы, которая вела к Привокзальной площади. Оказался напротив аптеки. Перед ним выросли массивные статуи.Босой мускулистый мужчина с длинными волосами, с посохом, по которому извивалась змея. Бородач сверлил Игоря печально-укоризненным взглядом. Женщина в мантии богини, с таким же пресмыкающимся, обвитым вокруг правой руки, глядела неодобрительно — насмешливо. «А ну вас, наваждения!.. Древняя медицина… Я не больной. Не преграждайте путь”, он отшатнулся от скульптур, как от назойливых привидений, и почти бегом кинулся покатым тротуаром вниз.

Сталкивался с прохожими, натыкался на кучи камня, асфальта, сложенных ремонтниками-водопроводчиками. Мешали опавшие с деревьев листья, ручейки из прорванной водопроводной трубы. Себя сознавал только по учащенному биению сердца, которое в такт шагам как бы твердило: «Уйти, уйти!»

Угасавший день неприветлив. Хотя небо чистое, но с Карпат тянуло сыростью, холодом — будто там выпал снег.

Со стороны вокзала раздавались паровозные гудки. Навстречу стали подниматься люди с чемоданами, рюкзаками, мешками. Очевидно, прибыл поезд. От группы цыган отделилась молодая женщина с курчавым ребенком на руках и уверенно направилась к Игорю. В ее черных глазах играли лукавые, плутоватые огоньки. Словно к старому знакомому, обратилась: «Красавец, на твоем лице печаль. Дай денежку, отгадаю судьбу». Игорь с сердцем сунул ей в протянутую руку, какие- то медяки и вприпрыжку пустился своей дорогой. А она — вслед: «Остановись! Не туда торопишься. Еще не поздно».

Показалась Привокзальная площадь. Пьедестал с танком лейтенанта Никитина утопал в ярком пламени цветов.

Что-то изнутри затормозило шаги. Остановился. Посмотрел налево. Перед глазами сверкнула эмалированной белизной выпуклая прямоугольная табличка с четкой надписью: «Улица Ленина”. Справа, у легендарного танка, легкий ветерок шевелил живыми цветами. Пестрые лепестки отзывались в душе юноши жгучим трепетом. И он как-то непроизвольно свернул направо, в ближайший переулок. Через две-три минуты вышел к большой мощеной магистрали, по которой с грохотом шли тракторы с прицепами, тягачи, груженые лесом… Уличный гул сливался с шумом в голове. Весь поток транспорта устремлялся к железнодорожной станции. Игорю туда и надо. Искусно лавируя меж машинами, он достиг противоположного тротуара. А на стене высокого дома, как назло — слова: «Улица Сталинградская». Опять тормоз.

Поторопил паровозный гудок. И ноги сами понесли к вокзалу. Подгоняло будто какое-то подсознательное искушение: «Не останавливайся, иначе — тупик. Вперед! Там, на месте, сложатся такие непредвиденные обстоятельства, которые подскажут, что делать».

И обстоятельства сложились.

В пути старался рассуждать философически: мол, ничего страшного. Любой поезд мой. Какой застану. А если Варшава-Бухарест?Ну и что же? Будь что будет.

В вокзальной сутолоке пробрался к расписанию поездов. В ближайшие два часа ничего не ожидалось. Вышел на перрон, двинулся к багажному отделению. Сел на какой-то ящик и стал рассеянно наблюдать за маневрированием небольшого паровозика.

Солнце скрылось за домами. Неприятно похолодало. Игорю стало зябко и жутко наедине со своими неустойчивыми мыслями. «Зачем я здесь?» «Это запоздалый вопрос. Надо было раньше думать», — ответил недобрый внутренний голос. «Хочу совершить что-то значительное». «А кто тебе мешает? Дерзни!»

Первые три пути от перрона стали свободными. «Загадаю, — думалось парню. Что бы ни поступило на третий путь, даже товарняк — это моя судьба». «Вероятнее всего, что ближайший поезд заявится на первом пути. Делай ставку на него… Ага, начинаешь юлить. Отодвигаешь от себя подальше неотвратимое», — издевательски вмешивался все тот же внутренний голос.

Занятый сумбурными мыслями, он вдруг ахнул: по третьему пути тихо скользила вереница пассажирских вагонов, останавливаясь. Не сон ли? По расписанию ничего не должно быть. Будто какой-то волшебный дух подстроил.

Слабо звякнули буфера. Ах, была, ни была! Нечего трусить…

Игорь вскочил. Быстро перемахнул через железнодорожные линии и очутился перед ступеньками третьего от паровоза вагона.

Дверь открылась. Выглянул веселый проводник. С загадочной улыбкой на лице стал медленно спускаться вниз, вытирая тряпкой поручни.

Парень кинул взглядом вдоль состава — ни одной таблички с указанием станций отправления и назначения. Из окон стали высовываться головы. Что за новое чудо? Все пассажиры как будто на одно лицо. Нет, наверное, издали так, кажется.

Игорь обратился к проводнику:

— Куда поезд?

Тот вместо ответа кивнул назад. В то же время на верхней ступеньке блеснули носки аккуратно вычищенных сапог, над ними шевельнулись полы шинели стального цвета. Игоря, словно что-то кольнуло в грудь. Он резко запрокинул голову назад. Взглянул в проем вагонной двери, и голова пошла кругом. Растерянно заморгал. Качнулся назад. Ко всему был готов — только не к такой встрече.

— Как быстро ты нашел меня, Игорек?! — раздался изумленный голос отца.

Игорь, ошеломленный неожиданностью, покраснел до ушей. Впервые он не знал, куда себя деть. Убежать или смириться? Что за паника? Ты искал трудностей. Подумай: на что сейчас труднее решиться то и делай. Ну-ка, покажи свой характер.

В горле давили злость, стыд.

— Я из школы… И-и… М-м-м… — смущенно дернулись уголки рта. Машинально протянул руки к отцу. От волнения не сознавал, что делал, что говорил. Глаза — черешенки /спелые/ как-то странно заблестели под крутым смуглым лбом.

Отец, казалось, по виду парня все понял.

Во рту Леонида Павловича очутилась папироска. Он переступил с ноги на ногу. Крякнул. И, будто не найдя способа прикурить, сунул папироску в карман.

— Я к тебе, папа… — решился парень на самое трудное. Озирнулся по сторонам, словно собирался сказать о самом сокровенном.

Между бровями Игоря дрогнула невиданная доселе морщинка. Вся фигура выпрямилась в готовности заговорить с отцом по-взрослому. Мешали посторонние люди.

Наблюдательный Леонид Павлович уловил и это изменение. На мгновение задумался над тем, как вывести сына из состояния сильнейшего душевного смятения. И произнес, как ни в чем, ни бывало:

— Вот и хорошо, сынуля. Помогай мне. Возьми чемоданчик, плащ-палатку… Разыщи на Привокзальной площади нашу машину. Скажи водителю, чтоб пришел ко мне на третий путь.

— И вагон третий, — добавил Игорь, с трудом улыбаясь. — Все ясно. В общем — посредственно… Рядом с двойкой.

— Сам себе ставишь оценку… Да, тройка не может удовлетворить отличника. Что ж, будем исправлять на пятерку общими усилиями…

Призрачный намек в шутливой форме понравился Игорю.

Когда он вынес из вагона вещи и с высоко поднятой головой направился через рельсы к перрону, Леонид Павлович слегка прищурился, провожая сына долгим, сосредоточенным взглядом. Затем как-то излишне осторожно коснулся большим пальцем своих густых усов и зашагал вдоль вагона.

На выходной день Широковы планировали семейный совет. Но он не состоялся. Помешали сборы в дорогу. Леонид Павлович уезжал к новому месту службы — в Одесский военный округ.

Через месяц вся семья собралась под одной крышей.

Степной поселок городского типа. Неблагоустроенная крестьянская хата на окраине. Мазанка.

В местной школе Александру Николаевну словно ждали. Она сразу получила место учительницы.

Для Игоря смена обстановки — новая, страстно желанная страница книги жизни. Правда, он не представлял себе, как много на ней окажется головоломных запятых.

Незаметно прошел год. Второй. А на третий…

Конец последнего месяца зимы выдался крайне неблагоприятным. То закрутили метели, то пошел дождь. Затем опять снег, оттепель…

15. Вдогонку

Она вздрагивала, но старалась не подавать вида, что мерзла.

Больничная койка — напротив открытого окна. В палату струился свежий воздух. Дождь перестал. Слышались только гулкие ударыкапель о какую-то жесть.

Знобило. Бессонные ночи утомили. И этот послеобеденный отдыхбыл по существу не сном, а каким-то кошмарным полузабытьем. Мучилане столько тяжелая, непонятная болезнь, сколько забота о сыне.

Игорек уже видел себя выпускником 10-го класса, и — предчувствовало ее материнское сердце — не было у него ясного представления о своем призвании. И о дочери душа болела, хотя она находилась в семьедобрых, надежных людей.

Раздвинула в стороны тюлевые занавески, и за окном увидела могучие ветви старого грецкого ореха: мокрые, узловатые, с обломанными мертвыми концами; серая заскорузлая кора.

Вдали зеленели живой изгородью кустарник, молодая травка; пестрели цветы. На дворе постепенно светлело. Молоденькие саженцы яблонь блестели матовым глянцем.

Александра Николаевна, стряхивая с себя остатки послеобеденной дремоты, убеждалась: нет, за окном не осенний пасмурный вечер, а омытый майской грозой весенний солнечный день. Она удрученно размышляла… Весна выдалась капризной, не всем улыбается. Вон тот хмурый орех… Природа вокруг него весело пробуждается к жизни, а он будто окостенел. Ей вспомнилось: когда первый раз попала в больницу, тоже была весна, но ранняя. И тогдав больничное окно заглядывали ветви кряжистого ореха. На глазах он быстро просыпался к жизни. Его ветви, казалось, час от часу светлели, питаемые весенними соками. Она радовалась удивительному совпадению: тогда и ее состояние заметно улучшалось — как бы чувствовалось, что тело наливалось новыми жизненными силами.

Ко дню же выписки из больницы орех-великан полностью ожил, расцвел. Медсестра Софья Андреевна тогда заметила, что судьба ореха нелегкая. Показывая на рубцы, наросты, уродовавшие могучий ствол дерева, медсестра говорила, что это следы осколков и пуль. Да и любители лакомств, сбивая палками, камнями плоды с ветвей, калечила их. Прощаясь, старая медсестра преподнесла выздоровевшей букетик весенних цветочков, в котором зеленели листики ореха. И настоятельно посоветовала: «Никогда не расставайтесь с орехом».

Александра Николаевна невольно встрепенулась. Ей теперьвновь будто послышались эти слова. И в воображении возникли картины незабываемого.

… Отгремела последние залпы Отечественной на Дальнем Востоке. Медсанбат был выведен из Маньчжурии на советскую территорию, в уголок живописной природы. Палатки были разбиты вблизи питомника фруктовых деревьев. Офицерская палатка медсестры Александры Николаевны находилась недалеко от домика садовода-любителя. Местный мичуринец выращивал редкостные фрукты.

Однажды вечером приземлился возле палаток медсанбата маленький самолет. Многие удивлялись: избранная им посадочная площадка с пятачок, с двумя рядами ореховых, малозаметных саженцев, но, ни одно дерево не было задето. Летчик и пузатый пожилой лейтенант бережно вынесли из «кукурузника» и положили на траву тяжелораненого в грудь рослого полковника». Скоро ночь. Дальше лететь рискованно. Наш командир нуждается в неотложной медицинской помощи. Срочно примите меры”, — взволнованно сказал лейтенант врачу. Молоденький летчик самоуверенно шепнул медсестре на ухо: «Я-то полетел бы хоть куда. Но адъютант, — он кивнул на усача, — поминутно щупал пульс раненого и все посматривал на землю. Затем неожиданно завопил, что увидел знакомые места, красный крест и велел садиться».

Полковника отнесли в операционную. Хирург сразу же приступил к делу.

Только под утро санитары принесли в палатку Александры Николаевны оперированного, без сознания. Медсестре на всю жизнь запомнился широкий лоб, худое без кровинки лицо; лихорадочно заблестевшие глаза — когда пациент пришел в себя — под густыми, черными бровями выражали характер, и незаурядный. Ни один образ не запечатлелся так четко в ее памяти.

Во второй половине дня врачи тщательно обследовали больного, долго обсуждали результаты наблюдений, сделали назначения, понурили головы и разошлась.

Александра Николаевна вторую — ночь не выходила из палаты. Следила за дыханием, малейшими шевелениями полковника, выполняла предписания врачей.

Вечером зашел в палатку старик-садовод.

— Хочу поблагодарить военных за бережное отношение к деревьям… — И он рассказал, как вначале лета прибыли к ним войска. Тогда не то, что не пострадало ни одно дерево, а выросла перед палаткой командира молодая ореховая аллея. Странно: в то время уже никто ничего не сажал — поздно было — и все же, высаженные лично полковником и его подчиненными ореховые деревца, все до единого принялись. Бойцы шутили: «Нашему командиру подчиняется и природа. Велено, чтобы там, где остался след от танковых гусениц, поднялась ореховая аллея и — никакая гайка. Приказ начальника — закон. Порядок в танковых войсках”.

Садовод-мичуринец вручил медсестре пучек ореховых листьев.

— Разложите их букетами в консервные банки, залейте водой и в ваших палатах воздух станет приятным, ароматным. Мухи и комары не переносят запаха ореха, они перестанут беспокоить больных. Возьмите и это. — Старик передал плетеную корзинку, чем-то заполненную и накрытую теми же ореховыми листьями. — Угостите раненых первым урожаем моего питомника. Воину-победителю и дальневосточный орешек — на один зуб.

Медсестра приняла подарки. С разрешения врача раздала орехи раненым. И украсила прикроватные тумбочки широколистными букетами.

Всем понравился, аромат в медицинской палате и вкус плодов.

Оживился и полковник. Александра Николаевна подошла к нему.

На бледном лице скользнуло что-то наподобие улыбки. В глазах затеплился болезненно-напряженный ласковый взгляд. Вяло шевельнулись губы.

Адъютант давил ложкой в блюдечке очищенную белую ореховую мякоть, кормил полковника, обмахивая лицо широкими листьями, как веером. «Уж так просил…» — как бы оправдывался усатый лейтенант. «Орех… Домом пахнет”, — тихо шептали бескровные губы больного.«И удачи в боях напоминает это слово, и эти места…» — многозначительно улыбнулся усач. Его взгляд устремился за окно, туда, где виднелся ряд молодых деревьев.

Полковник глазами пригласил медсестру сесть рядом. И еле слышно шепнул: ”Вы подарили мне минуты детства. И вот сейчас сами напоминаете…»

У изголовья, на стекле окошка невесть откуда появилась оса. Угрожающе зажужжала, забилась крыльями. Полковник как бы стремился отшатнуться от раздражительно-пронзительных звуков. «Ат, приблудная!..» — кинулся пожилой лейтенант ловить насекомое.

Медсестра советовала больному не волноваться, а сама так встревожилась за его судьбу, что еле сдерживала себя, чтобы не расплакаться. Доверено делилась со старшей медсестрой, что впервые с ней такое было. Вошел врач. Осмотрел полковника, похвалил за мужество и силу воли. На выходе неопределенно покачал головой, однако разрешил медсестре пойти к себе на часок «забыться молодым сном».

Она ушла из палатки. Уснуть не смогла. Долго ворочалась с бока на бок. Затем поднялась и стала обуваться. В это время раздался стук в дверь. Это прибежал взволнованный лейтенант, «Ему стало хуже, совсем плохо…» — спотыкался он на обратном пути.

Прибыли врачи. Больной, в самом деле, вызывал тревогу. Лицо покрылось смертной бледностью. Воспаленные губы едва шевелились: «Александра Николаевна, проявите заботу о сестре и ее…» Глаза больного закрылись. Ни одна черточка на лице не внесла ясности в оборванную фразу.

Адъютант украдкой вытер слезу. Стал поспешно убирать тумбочку. На ней было тесно: бутылочка, порошки, фрукты, два букета цветов. Он взял самый крупный из них, расправил ореховые листья среди розовых маргариток и протянул Александре Николаевне. «Это вам, поставьте туда, — указал в сторону койки ее мужа. Потом добавил: — Полковник надеется, что вы исполните его желание…» Александра Николаевна машинально приняла из рук лейтенанта букет /была в то время в звании старшего сержанта медицинской службы/ и почему-то не нашла для ответа другого слова, кроме уставного: «Есть!».

Вскоре полковник лишился сознания.

Вслед за лейтенантом и медсестра пустила слезу…

На заре летчик и адъютант вынесли из палатки своего командира. Несли посередине молодой ореховой аллеи. На выходе из нее остановились. «Сослуживцы говорили, что полковник в молодости часто бросал озабоченный взгляд на восток, — сказал лейтенант срывающимся голосом. — Неужели он имел в виду Дальний?.. Возможно, ему уже тогда чудилась вдоль беспокойного пограничья крепкая защитная гряда орехов. Вот с его легкой руки эти деревья здесь пустили хорошие корни в почву”.

Те злосчастные полторы послевоенных суток показались Александре Николаевне продолжительнее полутора лет фронтовых будней.

И вот теперь — опять встреча с орехом. Хотя весна неустойчивая, капризная, природа зеленеет, расцветает, только облик кряжистого великана ничуть не изменился. Проснется ли он к жизни?

Александра Николаевна и рада, что закончен курс лечения и взгрустнула, что не узнает судьбу местного старожила.

Раздумья нарушил звонкий прерывистый сигнал, донесшийся из-за окна. Она кинулась к окну.

— Ой, какое счастье! За мной!…

Здесь, в больнице, я много думала. Еще и еще раз убеждаюсь, что в семье, где есть дети, неизбежно зарождается и укрепляется дух коллективизма. Когда Игорек рос в одиночестве, я побаивалась, как бы он не стал эгоистом. Теперь среди других забот беспокоит и такая… Зачем ты брал Игоря на полигон?

— Удовлетворил его любопытство. Хотел, чтобы он своими глазами увидел, как многосотенные массы людей в интересах единой, общей цели самоотверженно выполняют требования, волю командира — единоначальника. Это важно для любого трудового коллектива — армейского, гражданского…

Но Игорь очень впечатлительный. Как бы в выборе своей будущей профессии не качнулся в крайность.

У него еще нет устойчивого мнения о своем призвании. Пылкая фантазия уносит парня то в космос, то в мир электрона. Надо его заинтересовать тем, что происходит на нашей прозаической земле.

Игорек интересуется многим… Только видит все вокруг себя своими, а не твоими или моими глазами. И с каждым годом — даже иногда часом — видит жизнь по-новому. Вспомни, как во время неожиданной встречи с тобою возле вагона на станции Черновцы он в течение нескольких минут очень резко изменился. Ты это заметил тогда — парень в мгновение ока повзрослел. Меня еще раньше поразил такой случай… Известно, что Игорек длительное время относился к девчонкам-сверстницам безразлично, а порой даже с неким пренебрежением. Но вот мы попали в Черновцах на квартиру любителей музыки. И там он впервые был очарован мелодией Чайковского. Почему? — спросила я. Потому, ответил он, что клавишей пианино касались маленькие пальчики девочки Орыси. А когда хозяйка квартиры стала угощать нас сладостями, то Игорек, по-обыкновению, стесняясь, отказывался. Но стоило Орысе попробовать эти сладости, как наш Игорек тоже начал лакомиться ими.

Почему? — интересовалась я позднее. Потому, объяснял сынок, что когда Орыся брала с вазочки двумя пальчиками янтарные комочки и потом разжевывала их, то ему, Игорьку, показалось, что в квартире вкусно запахло, что во рту ощущалась приятная сладость. И хотя одним душистым ароматом можно было насытиться, паренек подчинился выразительному взгляду Орыси и потянулся, рукой к вазочке. Что это было за угощение? Да обыкновенный местный деликатес, который я не раз готовила: мякоть спелых плодов ореха, покрытая кашицей из виноградного сока, меда и пшеничной муки. «Вкуснее самих дорогих конфет!” — делился тогда со мною Игорек. Кстати, старая медсестра говорила мне в больнице о целебных свойствах этого лакомства. После этого Игорь все чаще стал просить меня готовить «Орысины сладости». Что ты скажешь, Леня, о детских откровениях сына?

— Это… Это — пробуждения благородных чувств любви …

— Если так, то послушай еще… Это было во время осенних каникул. Он приехал домой из интерната. Сел за пианино. Зазвучала музыка Чайковского. Сначала я удивилась, потом взволновалась. То, что занятия у опытного педагога музыки в Черновцах давали хорошие результаты, радовало. Но манеры сына, жесты, а главное — мелодия вызвали в моем воображении танцующих лебедей а… девочку с тугой косой. «Не рано ли, сынуля?» — посмотрела я в его глаза. «Да, мамочка, — словно угадал он мои мысли, — я встретился в городе с Орысей. Возвращался с занятий по музыке и увидел ее возле парадной. Она пригласила меня на квартиру, где опять запахло орехом с медом. Нас приветливо встретила ее мама. Сначала усадила за стол. Мы поужинали. Напились чаю со сладостями. Потом мне пришлось сыграть несколько упражнений. Орыся тоже кое-что исполнила. И там до меня, наконец, дошло, что в музыке я мелко плаваю. Но никто в тот момент не сделал мне никаких замечаний.

Зато почти целый следующий день — воскресенье — Орысина мама усердно занималась со мною, помогла подготовить домашнее задание. Не случайно мой учитель музыки потом удивлялся моим успехам. Я резко изменил свое отношение к музыке. Стал готовить домашние задания с такой же усидчивостью, с какой корпел над остальными школьными уроками. Теперь, по правде сказать, у меня бывают такие минуты, когда как-то произвольно тянет к музыкальному инструменту — хочется высказаться не словами, а гармонией звуков».

— Сомневаюсь, — задумчиво возразил Леонид Павлович. — На полигоне я наблюдал за ним. И не представляю, как бы он попытался выразить языком музыки свои противоречивые чувства, испытываемые во время тактических учений. Его полностью не захватила, не увлекла гармония, с которой проходили полевые занятия.

— Много хочешь да мало получишь, — улыбнулась Александра Николаевна. — Должно быть, так и надо. Говорят, все, что ни делается — к лучшему. Нельзя же стремиться навязчиво, прививать молодому человеку склонность к вполне определенному делу, то есть искусственно формировать его призвание.

— Мне кажется, что призвание — это то, к чему призывают жизнь, высшие интересы общества, Родины. Мы с тобою перед Отечественной, когда шли в учителя, вовсе не предполагали, что скоро подчинимся новому призванию — защищать Родину.

— Посвятить свою жизнь интересам Родины можно и не в Вооруженных Силах. Считаю, что наш Игорь тоже так думает.

— Посмотрим.

К калитке подошла машина. Они сели и поехали. Назад мчались дома, деревья, длинные тени. Последние лучи большого солнечного шара слепили глаза. Широковы, жмурясь, ехали ровной, просторной дорогой, вдогонку за дневным светилом.

— Надо успеть до заката, — про себя говорила Александра Николаевна, приложив ладонь к глазам в виде козырька.

Быстрая езда создавала иллюзию, что закат солнца будто остановился.

16. Грезы

Игорь метался. И странно — не искал укрытия от непогоды…

Наконец наткнулся на лейтенанта Ярового, который сообщил:

— Твой отец только что уехал. Сказал, что торопится в больницу, за мамой. Тебе велел вернуться домой на машине вместе со мною; к маминому приезду навести порядок в квартире, приготовить обед, сходить за Ирой.

Первая полоса дождя непродолжительна. Шелестя лесопосадкой, она быстро удалилась вглубь полигона. Лейтенант воспользовался временным затишьем, разместил бойцов в кузовах автомашин и во главе колонны выехал с полигона.

Когда хлынул большой ливень, Игорь уже бежал от машины к своему дому.

Нашел ключ в условленном месте. Вошел в полутемное и, казалось, душное помещение. Хотя изрядно намок, но холода не чувствовал. Сразу распахнул окно, в которое ветер хлестнул струями брызг. Жадно и глубоко вдыхал свежий воздух. Весенняя стихия гармонировала с настроением. Вызывала в воображении фантастические картины.

Он поднял на затылок руки, взял пальцы в замок и раскачивался на носках в такт раскатам грома, порывам ветра. В этой своеобразной музыке радовало «крещендо» — постепенное нарастание силы звуков. Вспышки молний как бы выхватывали из скопления различных мыслей в голове новые заманчивые идеи. Под воздействием грохота и треска некоторые старые, смутные и наивные представления тускнели, отступая в темные уголки.

Подошел к дивану. Расположился полулежа так, чтобы смотреть на грозу. Накрылся отцовской плащ-палаткой. В мутном прямоугольнике окна виднелась сплошная пелена дождя, часто пронизываемая огнистыми стрелами. Игорь зажмурился и сделал для себя любопытное открытие: веки пропускали вспышки света. Ранее ему казалось, что с закрытыми глазами можно видеть только сон. Теперь будто сквозь туманно-розовый светофильтр стали мерещиться картины прошлого.

… Немчичский перевал. Кругом следы войны. Блиндажи, траншеи заросли травой, кустарником. На местах разрушенных боевых позиций ребята нашли части оружия, боеприпасы. Ослепительный взрыв!.. Игорь с укоризной вспоминает, что он тогда в глубине души обрадовался смертельной опасности, которая вызвала в нем желание совершить подвиг ради спасения друзей. Но… На его лице болезненная гримаса. В сердце — неприятный толчок. Перед глазами — растерянная, насмерть перепуганная мама. Сколько любви и страдания тогда он прочел в неповторимом материнском взгляде! А ведь он заслуживал строгого наказания…

Игорь натянул плащ-палатку на глаза. Старался отогнать неприятные воспоминания. Но они, как назойливые мухи, кружились над головой. Где-то в глубине души будоражил давний болезненный осадок. В мозгу мучительно сверлил мысль: «Твои мальчишеские проделки довели мать до отчаяния и страшной болезни. Желторотик — трусишка… А мечтал еще стать офицером. Не с твоим носом. Орешек не по твоим зубам…»

В ушах зазвучали вялые аккорды минорных трезвучий. Светлым лучом вспыхнули, воспоминания о чудесной музыке. Серебряными переливами звучали слова Орыси: «Музыка нужна не только для души. Музыкальные пальцы пригодятся хирургу».

Медицина… Он видел себя в белом халате, в хирургическихперчатках. С марлевой маской на потном лице третий час занимался сложнейшей операцией. Жизнь человека — на волоске. Лица ассистентов, врачей-коллег напряжены и бледны. Дома у больного — жена, дети.Но вот у всех вырвался вздох облегчения и радости: безнадежный пациент возвращен к жизни. Впервые в медицинской практике! Сделано то, что до сих пор считалось невозможным. Далее, он распознал природу загадочных вирусов, разработал новые лечебные препараты. Проник, наконец, в тайны рака. Надо было срочно помочь маме, А тут Орыся надоумила… И совершен научный подвиг! Он работал вместе с девушкой и — новые открытия! Как-то она сказала:

— Апофегма Гиппократа гласит: «Что не излечивает лекарство, то излечивает железо; что не излечивает железо, то излечивает огонь; что не излечивает огонь, то излечивает смерть». Неужели это положение древнего грека пустило глубокие корни в нашей медицине?

— Изгнать смерть из медицинских палат! — решил Игорь.

— Правильно! Мы добьемся… — подкрепила Орыся.

Игорь видел мамины слезы благодарности и думал: «Без ее любви, заботы, без Орыси было бы немыслимо браться за то, что считалось фантазией».

Перед глазами — стройная, точно карпатская смерека, кареокая загадочная девушка. Вместе с музыкой она заронила в его душу влечение к медицине, помогла вспыхнуть огню творчества. И это совпало со стремлением матери. Неповторимо прекрасные образы двух женщин!

Игорь, лежа на диване, перестал замечать и слышать, как ветер хлопал одной половиной открытого окна, как на смену буйному ливню пришла спокойная полоса, как затем после мелкого дождя — сеянца гулко забарабанили по крыше тяжелые, крупные капли. Все этишумы и звуки стали отдаваться в его ушах приглушенным грохотом боя, а удары дождевых капель — пулеметной дробью.

Ослепительная молния, сопровождаемая грохотом, похожим на разгрузку камней самосвалом, вернула его к действительности. Порывом ветра распахнулись обе створки окна и в комнату брызнули холодные струи. Игорь поднялся с дивана, закрыл оконную раму и опять лег на прежнее место.

Воспоминания утомили. Дождь за окном заговорил монотонным, убаюкивающим шелестом. Глаза слипались. Постепенно наступало состояние, в котором действительность переплеталась со сновидениями. Наконец, фантастические грезы взяли верх.

… Лунный, безжизненный пейзаж. Мрачные хребты, широкие долины, усеянные камнями. Внизу зияет гигантский кратер. Внешние склоны белые, будто из мела, внутренние — рыжевато-коричневые, дно шоколадного цвета.

Игорь вылезает из ракеты. Его тело ощущает удивительную легкость. Ноги утопают в порошкообразной почве. Легко отталкивается от нее и плавно возносится над глубоким кратером. Мягко опускается на холм. Еще прыжок. Снова странное ощущение полета. Что он слышит? Рация. Позывные. Знакомый баритон членораздельно и внятно дает настройку. Потом другой, незнакомый, но внятный голос: «Товарищ Игорь! Говорит «Орех». Спускайся на Землю. Как слышишь? Прием». Он нащупывает кнопки на своем скафандре. Нажимает…

Смотрит вниз. Что это? Берег моря. Зеленое поле. Ребята играют в волейбол. Среди них — Яровой, знакомый связист. Одноклассник Дима крутит на перекладине «солнце». Игорь парит над ними, как птица. Постепенно ощущается тяжесть в теле. Приближается Земля. Энергично заработал руками, будто крыльями, и вновь взмывает ввысь. Под ногами плывет цветущая кипень абрикосов, вишен, прямоугольники лесопосадок, виноградников.

Игорь делает разворот через левое плечо и опять слышит голоса товарищей. Видит их лица. Странно: почему они не восторгаются его полетом? Зажмурился. Короткое слепое планирование. Открывает глаза — под ним старый казацкий курган с большим белым камнем на вершине. Недалеко от этого кургана Игорь и Дима пытались разглядеть будущее. Степь покрыта зеленым ковром пшеницы. Вдали, на горизонте — беловато-синяя полоса цветущего сада. Вдоль него бежит дрожащими волнами белесое марево. Вверх поднимаются еле уловимые сизые волны горячего тумана. В дальнем мираже окоема Игорь замечает силуэты запорожских казаков, скачущих на конях среди зеленого степного раздолья. В руках всадников сверкают клинки. Рядом устремились вперед суворовские чудо-богатыри. Легендарные русские воины настигают убегающих турецких янычар. Враги в панике отступают за Днестр, к Дунаю, размахивая своими кривыми саблями.

Из-за посадки взметнулись к небу огненно-красные снопы. Игорь узнает залпы «Катюш”. В призрачном мареве несется лавина советских танков. Над горизонтом вспыхнуло яркое солнце. Его лучи выхватили из жидкого тумана строгие лица Петра Никитина, отца, воинов-фронтовиков. Перед ними — пылающий Сталинград, весеннее половодье на Днестре, Пруте… Смутные очертания вершин Карпат, затем Большого Хингана… Слышится голос «Ореха”: «Игорь, не забывай о заповедном, земном…”

Все исчезает в расцвеченном победном салюте.

… Раннее утро. Игорь — на берегу моря. Опустил ноги в воду, сидя на камне, от которого ощутимо струилось вчерашнее тепло.

В зеркальной воде показалось изображение… О, не верилось!.. И душа запела:

Як з кімнати вийде, на порозі стане,

Аж блищить красою широчінь ріки.

А як усміхнеться ще й спідлоба гляне –

«Хоч скачи у воду!» — кажуть парубки…

Очарованный призрачным видением и душевной музыкой, он качнулся вперед. От ног распространилась волна и образ заколебался. Ее брови сначала осуждающе сдвинулись, затем поднялись вверх. Глаза — ясные, как солнечное утро, — улыбнулись.

А из-за спины послышался тихий голос:

— Это я.

Орыся села рядом. Их руки соединились в приветственном пожатии.

— Я знал, что ты придешь в трудную минуту.

— Твое последнее письмо очень встревожило. Ночью долго не могла уснуть. Боролась с навязчивой мыслью — будто у тебя характер непостоянный.

— «Планетный» ты хотела сказать, — усмехнулся Игорь.

— Не хотела. Но ты сам не раз делился, как во сне отправлялся в межпланетные путешествия.

— Я где-то слыхал, что если человеку снится, что он летает, то это означает, что он растет, — Игорь нарочито выпятил грудь и потянулся.

— Геркулесом мечтаешь стать?

— И что? Заманчиво… Вот бы взмыть на планету, где предметы весят в два-три раза меньше, чем на Земле… И там бы показать силу Геркулеса. Интересно, как выглядела бы оттуда Земля?

— Не думаю, что ты увидел бы оттуда более занимательную картину, чем сейчас мы видим с прибрежного возвышения.

Большой круг солнца медленно поднимался над морской равниной, которая слегка зыбилась. На ней рельефно отсвечивалось множество вогнутых и выпуклых овалов, кругов. В глазах рябило. Игорь перевел взгляд к ногам и сквозь прозрачную воду увидел морское дно, усеянное продолговатыми отшлифованными камушками. Все они казались плоскими и будто шевелились. Подводная часть огромного утеса тоже причудливо изгибалась, как бы деформируясь.

— Да… Раньше, без тебя, я такого не замечал.

— И мне так кажется… И сравнение напросилось…

Вижу в воде не гранитную отшлифованную гальку, а мягкие глиняные катыши, которые даже от слабой, дальней волны сплющиваются, изменяют свою форму. Неужели и твои мысли, Игорь, такие же податливые?

— Зато они в согласии с чувствами напоминают вон эту огромную скалу, — ткнул он пальцем в остроконечный каменный утес, который будто вырос из глубины моря и своей массой поддерживал высокий берег. — Хотя нам кажется, что эта каменная громадина у основания колеблется, выгибается.

— Ну, здесь, в морской глубине, мы видим иллюзию.

— Я где-то читал, что человек часто не знает, когда находится в плену иллюзий. Позже узнает… Реальным пока остается то, что нам не выпадает вместе учиться в одном институте, как об этом мы ранее договаривались.

Орыся энергично сломала ветку с кустика и принялась отрывать листочки, бросая в воду. В уголках губ — саркастическая ухмылка:

— Кто же, как не ты делал для меня «открытия», что медицина, хотя и древняя наука, но — целина, что она хранит в себе много тайн. Их надо открыть… Я и сейчас так думаю. А на тебя что-то повлияло — новая географическая среда или что-то иное…

— Среда ничего не значит. Все гораздо сложнее. В Черновцах мы с тобою мечтали поступить в медицинский. И это было правильно.

— А теперь я не знаю, что делать. Что-то вырисовывается другое…

— Я согласна и на «другое». Давай поступим в Одесский медицинский институт. Правда, я еще не знаю мнения моих родителей. Наверное, мама не будет в восторге от того, что я окажусь в общежитии, вдали от ее глаз в то время, как в своем городе есть такой же институт.

— Думаю, что не в этом загвоздка. Я не уверен, что мое призвание — медицина.

— Выходит, дальнейшая учеба нас разлучит?

— Ненадолго. Я в Доме культуры слушал лекцию… Лектор сказал, что Карл Маркс рано обручился с Женни фон Вестфален / 18-ти лет/. Затем они в течение 6-ти лет жили мечтой о встрече и встретились.

— Тебя, Игорь, в последнее время стали привлекать примеры то чисто фантастические, то, хотя из жизни, но очень редкие. Ну, подумай: мы ведь не Марксы.

— Да, пожалуй…

Орыся бросила в воду веточку с двумя оставшимися на ней листочками. Веточка сначала утонула. Затем всплыла.

Парень и девушка пристально всматривались в ослепительную рябь. Оба жмурились, затаив дыхание. Веточка опять вынырнула из-под пенистой волны, и два листика, словно крылья птицы, раскинулись вширь. Но тут морскую гладь взбудоражил огромный вал от промчавшегося мимо катера.

Она поднялась с камня. Поерошила рукой волосы парня. Посмотрела ему в глаза. На его душе и в голове посветлело. «С тобою я начинаю лучше понимать себя”, — подумалось Игорю. А воображение уже рисовало его жизненный путь: по широкой и прямой столбовой дружно шагали рука об руку он и она.

… Игорь опять в полете. До слуха доносятся знакомые голоса. С Земли ребята машут руками, зовут к себе. Но он продолжает захлебываться от счастья. Голос «Ореха»: «Ущипни себя — ты оторвался от Земли». Игорь — наверху блаженства, и это мешает вникнуть в смысл услышанных слов. С высоты упивается необозримыми далями.

Наконец, устал. Однако, не перестает усиленно работать ногами и руками. Летит в странном положении — вертикально. Ноги будто крутят педали невидимого велосипеда. Держаться в воздухе становится все труднее. Вблизи мелькнул казацкий курган.

Вдруг глаза Игоря расширяются — внизу крутой обрыв, которым заканчивается степь, и он — над морской бездной. С большим трудом делает резкий поворот назад. Растерявшийся, молниеносно снижаясь,едва достигает до края выступа кручи.

Лихорадочно хватается руками за колючий кустарник. Свисает над пропастью. Окровавленными пальцами цепляется за сухие, хрустящие ветки какого-то растения, бьется коленями об острые камни. И, обессиленный, сползает вниз вместе с осыпавшейся землей. Его охватывает ужас конца. Подбегают ребята. Среди них — лейтенант Яровой, который, протянув руку, не дает парню сорваться в пропасть…

… — Фу! Насилу добудился, — услыхал Игорь голос отца над своей головой. — Ежели ты так крепко привыкнешь спать, то в армии не раз опоздаешь по тревоге. Поднимайся. Встречай маму. Она забежала к соседям за Ирочкой.

Игорь удивленно открыл глаза. Отец подошел к окну, закрыл набухшие от дождя рамы, разложил мокрые газеты и журналы на столе, этажерке и направился к выходу.

Игорь потянулся. Зевнул. Резко вскочил с дивана и выбежал на улицу. Вдохнул полной грудью свежего послегрозового воздуха. Из-за кустов сирени вышла мама с Ирочкой на руках. Сын — навстречу.

17. Мотив судьбы

На второй день Игорь завтракал вместе с отцом.

Как ни старались они бесшумно обращаться с посудой, водой, Александра Николаевна проснулась и вышла на кухню.

— Хотели уйти из дому тихонько, чтоб я не слышала? Видно, понравилось заниматься кухонным хозяйством, — шутливо уличала она мужчин, тут же похвалив за чистоту, порядок на столе, на плите, в буфете.

Настежь открыла окна. Залюбовалась молодой листвой в палисаднике, ядреной и матовой от росы. Май заполнял помещение прохладной и ароматной свежестью зелени.

Леонид Павлович поторопился уехать. После утренних стрельбна полигоне ему предстояло провести два «Урока мужества» в школе.

У Игоря оставалось до занятий два часа свободного времени. Собрав школьные книжки, тетради в сумку, он сел за пианино. Навстречу чистым потокам утреннего воздуха хлынули из открытого окна мелодичные звуки из произведений Скрябина, Бетховена.

Мать задернула ширмой кроватку ребенка, скрестила руки на груди и со стороны окидывала внимательным взглядом сына. Какая рослая фигура! А профиль? В нем появилось что-то неуловимо новое. Подошла ближе. И впервые заметила своеобразные, будто отдаленно знакомые волевые складки у рта. Левая бровь как-то слишком энергично дернулась вверх. Прямая голова с выпуклым смуглым лбом. Корпус чуть наклонился, словно порываясь вперед, ввысь.

Она оживилась. Черты лица повзрослевшего сына приобрели новую, непонятную многозначительность. Мало-помалу в ее душе возникало смутное, давно дремавшее и волнующее чувство. Сердце странно екнуло. В воображении мелькнули расплывчатые картины, казалось, старого, очень трогательного видения.

Музыка, своеобразно дорисовывая внешний облик исполнителя, раскрывала и его внутренний мир.

По клавиатуре двигались — то резко и энергично, то плавно и мягко — длинные тонкие пальцы, которые извлекали из инструмента звуки грозного боевого клича «мотива судьбы». Постепенно усиливалось звучание чего-то нового, все яснее развивалась и укреплялась мелодия загадочного мотива.

Александра Николаевна на цыпочках подошла к пианино. Остановилась возле сына в задумчивости.

— Да, Игорек… Судьба стучится в дверь…

Движение пальцев Игоря прервались на неустойчивом аккорде.

— Не опаздывай в школу, сынок, — тихо напомнила мать.

В воздухе еще звучала нота неразрешенной проблемы.

Игорь встал и повернулся к матери. Бодро произнес:

— Тревожный и бурный мотив — заряд перед уроками.

— Этот музыкальный фрагмент выражает героику, гордое и мужественное бесстрашие. Зовет к борьбе за свои идеалы. И чтоб хорошо исполнить его, надо осмыслить и прочувствовать свои цели в жизни. Но, как показал вчерашний семейный разговор,- ты еще не представляешь себе, к чему стремишься.

— Теперь нам все трудности нипочем,- сказал Игорь и взял ееза руки, нежно поглаживая ладони, кисти. — С твоим возвращениемиз больницы светлее стало в нашей квартире, надеюсь, и моя дорога скорее прояснится. Без тебя я ходил будто в тумане. И с отцом хорошо, но с тобою еще лучше, — он прижал к своим щекам, губам ее мягкие, теплые ладони. — И Бетховен, и Скрябин зазвучали по-иному, стали более понятными…

— Не отвлекайся, Игорек, — поправила мать на нем воротничок, нежно причесала темно-русые, вьющиеся волосы. — Главное для тебя — успешно закончить десятилетку. Осталось немного. Не раздваивай свои силы, не опаздывай на занятия, — показала она на стенные часы.

— Есть не забываться и блюсти школу! — засмеялся он и, захватив сумку, выбежал на улицу.

Со щеки матери скатилась крупная светлая слеза. Вышла вслед за сыном на крыльцо. В кадке, мимо которой проходил Игорь, бесстрашно окунались в дождевую воду и неистово трепыхались воробьи.

Александра Николаевна поежилась, глядя на такое раннее холодное купание. Вернулась в помещение, тихо открыла дверь в спальню и направилась за ширму, к Ирочке,которая крепко спала после вчерашней волнующей встречи.

День в школе показался Игорю необыкновенно длинным.

На выходе его позвали к телефону.

— Алло! Не мямлите. Отвечайте четко. Вчера вы не явились в райком комсомола, по вызову. Что? Не знали?.. Сейчас же ждем с объяснениями… — металлически дребезжала мембрана у его уха.

«Почему так строго, требовательно? — терялся он в догадках. — С ходу такой тон, будто я где-то набедокурил. Ах, вон оно что! Наверно, вызывают объясниться по случаю недружественной встречи с иностранцами во время недавней экскурсии в Одессу. Что ж, дело тонкое, дипломатическое. Надо подготовиться держать ответ», — и он вышел на улицу.

Направился к райкому комсомола. Сначала зашагал быстро. Затем ноги как бы сами, произвольно стали тормозить. А в голове тем временем возникла в деталях картина происшествия в Одесском парке культуры и отдыха.

… Яркий солнечный день. Он шел с экскурсией по Аллее Славы в направлении к морю. Возле обелиска «Неизвестному матросу» руководитель группы объявил пятиминутный перерыв. Экскурсанты разбрелись кто куда. Игорь подошел к Вечному огню. Там устало, с видом полнейшей апатии сидели на граните какие-то молодые люди с транзисторами и фотоаппаратами. Один из них — юноша-атлет — с флегматичным видом и водянистыми глазами, вынув изо рта жевательную резинку, наклонился над огнем и плюнул в красное пламя. Все вокруг на миг затихли, будто застыли. Тягостная пауза. Физиономия белобрысого атлета побагровела пятнами. Тишину нарушали только дикие визги портативных радиоприемников. Игорь вздрогнул — будто его ударили кнутом. Весь сжался, напрягся, подобно пружине. На лице резко обозначились скулы. Сжав кулаки, инстинктивно двинулся прямо на бесцветные глаза незнакомца. Всю тяжесть тела сконцентрировал в кулаках, которые приподнялись и нацелились в физиономию с багровыми пятнами.

И тут вмешалась другая сила.

Перед глазами Игоря мелькнула коренастая фигура парня в коричневом свитере с высоким стоячим воротником. Неожиданно раздался удар, сопровождавшийся тяжелым вздохом и каким-то липким чавканьем. Светлые волосы атлета взметнулись вверх, описали в воздухе дугу и их обладатель растянулся на гранитных плитах. Жестко задребезжал упавший транзистор, музыка которого оборвалась накрикливом ритме. В течениеминуты почему-то никто из окружения не реагировал. Игорь недоумевал: кто так ловко упредил его?

Коренастый крепыш в коричневом свитере, стараясь четко выговаривать каждое русское слово, с заметным акцентом внес ясность:

— Извините. Так надо. Этот свинья получил по заслугам. Он, к сожалению, из нашей компании.

Игорь подошел к атлету. Тот оправдывался на том же ломаном русском языке:

— Это не есть умысел. Хотел попробовать — сгорайт слюна в огонь или нет…

— Сгорит, непременно сгорит вместе с тем, кто ею брызжит, — пробасил кто-то из толпы, которая быстро образовалась возле места происшествия. — Как только не понимают этого те, кто вас воспитывает и толкает на подобные эксперименты?

— И пускают к нам через границу такую сволочь, — возмутилась женщина с ребенком на руках.

Просьба не принимайт всерьез глюпый мальчишеский выходка,- старался сгладить конфликт парень в коричневом свитере.

Руководитель экскурсии отозвал Игоря в сторону:

— Вы были на грани крупного скандала. Хорошо, что иностранцы сами быстро среагировали и навели порядок в своей среде. Учтите на будущее. Надо, молодой человек, вырабатывать в себе выдержку, самообладание. Тренируйте не только мускулы, но и волю.

«Все это ясно, — размышлял Игорь. — Скандальных историй нельзя допускать.

Ну, а если те, которые брызжут бешеной слюной против нас, возомнят, что они могут безнаказанно кощунствовать над нашими святынями, и это развяжет им руки на большее? Что тогда?”

В тот момент он не мог ответить на эти вопросы.

«Сейчас услышу продолжение давно известной морали, если не больше…” — мысленно готовил себя Игорь к встрече с работниками райкома комсомола.

За густой стеной цветущих акаций, облепленных жужжащими пчелами, показалось здание, в котором Игорь бывал не раз. Перед входом во двор в нерешительности остановился. Осмотрелся, тряхнул головой и резко скрипнул калиткой.

Узкий коридор пуст. Время послеобеденное. «Субботний день неприемный, а вызвали все же…” — переминался он с ноги на ногу.Прислушался. В душе обрадовался тому, что никого не слышно и уженамеревался вернуться назад, как за одной из дверей прохрипел голос. Осмелился постучать. Никакого ответа. До слуха доносились обрывки фраз:

— Да, да… Алло! Напишите… Нет. Для нас важна бумага…

Игорь замялся — входить или нет? Выждав немного, все жерешился. Вслед за повторным энергичным стуком осторожно открыл дверь. Шагнул в просторную комнату.

За столом — двое. Длинноволосый парень, в желтом клетчатом пиджаке без воротника, нервно с кем-то разговаривал по телефону.На краю стола сидела, как на перекладине, девушка в сверх мини юбке, с какой-то всклокоченной мальчишеской прической. Листала блокнот. Затем отрывисто бросила коллеге:

— Потребуй обеспечить явку. Какая там работа? Пусть зашевелятся. Письменный отчет в тот же день, нарочным… Строго спроси, почему вчера не было представителя?..

Заметила оробевшего парня:

— Что тебе?

— По вашему звонку… Широков…

— А-а!.. Член комитета комсомола десятилетки. Ты ответственный за культурно-массовую работу. Почему вчера не был у нас на семинаре?

— С разрешения классного руководителя уезжал… Неувязка получилась.

— Слишком рано и часто разъезжаешь. Будто чин какой-то. Поэтому и неувязки… — Девушка, не вникая в объяснения Игоря, гнула свою линию. — Садись вон за тот стол. И записывай, что надо сделать.

Получив инструктаж и разрешение «быть свободным”, Игорь замялся. Не спешил уходить. Обрадовался тому, что не пришлось отвечать за происшествие у обелиска «Неизвестному матросу». И решил поделиться своими заботами.

— Я заканчиваю десятый класс. Можно с вами посоветоваться о дальнейшем?.. По-моему, этот вопрос по вашей линии.

Девушка вскинула вверх залепленные чем-то черным ресницы. Затем с недовольной миной опустила их, уткнувшись в свой блокнот, и, словно вычитывала из него:

— По нашей, по моей… Что только нас не касается?.. Секретари песни поют с молодежью в полевых бригадах, а ты здесь отдувайся за все. Вот, парень, что: работать надо, а не баклуши бить. Иди в колхоз, в совхоз, на предприятие… Летом везде люди требуются. Не вздумай болтаться без дела. Мы таких берем на особый учет.

— Я хотел узнать об условиях поступления на учебу в …

— Думаешь только об учебе? Это теоретически неплохо. Только кто за тебя практически будет трудиться? Пушкин?

— Нет. Я не о том. Если надо, пошлите в бригаду — полевую огородную, тракторную… Везде не подкачаю. Но мне хотелось узнать бывают ли в райкоме направления в военные, например, медицинские училища, ракетные, туда, где учатся на космонавтов?

— Ах, ты не о том… Так нечего отрывать меня от дела. Военкомат занимается военной учебой. Потребуешься — вызовут специальным предписанием — повесткой. Мы через месяц проведем со всеми выпускниками в масштабе района большое мероприятие. Вас много… Приходи в Дом культуры, там все узнаешь.

— Извините. Видно, некстати я к вам…

«Сам толком не знаешь, чего хочешь, а полез со своими наивными расспросами. Недоросль!..” — бичевал себя Игорь, уходя домой.

Угрюмый, с чувством подавленности, он медленно брел вдоль цветущих деревьев. Возле военкомата на глаза попалась афиша: «Сегодня в Доме культуры состоится вечер проводов призывников в армию… Большой концерт…” Вспомнил, что одноклассник Дима Перечану собирался провожать на флот своего старшего брата. Только подумал зайти к дружку, как из-за угла вынырнула его длинная фигура.

— Игорь! Впервые вижу тебя одного, — обрадовался словоохотливый Дима. — И вялый какой-то. На себя не похож. Почему лицо такое кислое?

— Не спрашивай. Только что воспитывали в райкоме комсомола. Конечно, сам напросился… — и он кратко рассказал о неудачной встрече в инструкторской комнате.

— А у меня настроение боевое. Нахожусь под впечатлением «Урока мужества”, проведенного твоим отцом. Завидую детям военных. А тебе удивляюсь… В общем, у меня возникла идея… Читал? — показал Дима на афишу.

Игорю не понравились игривые чертики в глазах одноклассника, стремление с ходу взять инициативу в свои руки. «Предчувствую, что в твоей затее для меня отводится место ведомого, — насторожился он. — Неужели и ты задумал наставлять «мальчика на перепутье”?

— Да. А почему бы и не воспользоваться случаем? — продолжал Дима интриговать.

Он член комитета комсомола, отвечал в школе за военно-патриотическую работу. Любил выступать с «полезными начинаниями». На этот раз ему не терпелось огорошить товарища «невиданным почином»:

— Давай-ка присоединим к торжеству проводов на армейскую службу всех старшеклассников. И пока райком раскачается с подготовкой «планового грандиозного мероприятия», посвященного выбору профессий, мы сработаем в интересах райвоенкомата. Десятиклассники ознакомятся на торжестве с условиями приема в военно-учебные заведения и хлынут рапорта… Вернемся в школу. Бегом!

— Не понимаю, — развел руками Игорь.

— А смысл того, что некоторые наши выпускнички намерены в этом году прикрыться от военкомата студенческими билетами, понимаешь?

Игорь остановился, будто обо что-то уперся.

— Намек? Я, кажется, не мечтал вслух о гражданском вузе.

— Языком аккордов на пианино и вздохами над письмами Орыси ты не мечтаешь, а кричишь, что музыкальные пальцы нужны хирургу.

— Ну и фрукт же ты, Дима. Выходит, что с тобою нельзя делиться по-дружески. Так и ищешь повода, чтобы подкузьмить.

— Чудак! Просто жаль стало тебя. Уйму времени тратишь на то, чтобы разучить на пианино какие-то детски-примитивные музыкальные вариации. Если хочешь быть модным, познакомлю с инвалидом-матросом, который недавно в загранку ходил. Он достанет тебе любую музыку, причем — в готовом виде. У него «маг» — закачаешься…

— Остановись, «маг». Что за чушь несешь?

— Да, да! У него — магнитофон — во! — большой. Говорит, что скоро заимеет и стерео. Хвастал, что однажды, как подключил на четыре колонки, так салаги на ушах ходили. Он не врет, мне как — то пришлось слышать эту гром-музыку, километра за три-четыре…

— Вон ты о чем. Небось, и сам ходил на ушах, что ж, модно.

— Нет, меня крикливая механическая музыка не колышет. В нашем селе поют, играют живые люди, без нот, безо всяких записей. Я о тебе, Игорь, забочусь. Ведь маг — это не только модно, но и удобно, и нехлопотливо. Зачем часами, днями, даже годами долбить одни и те же клавиши: до, ре, ми?.. А потом в течение трех, пяти минут попытаться порадовать слушателей. И еще вопрос — будут ли аплодисменты? Экономь, Игорь, время. Обзаведись этакой шарманкой…

— Перестань, Дима. Не зли меня.

— Наоборот, думаю, что ты обрадовался бы, если бы перестал слепо увиваться за девчонкой — доремифасолькой. Для начала пойдем на вечер. Просвещение и тебе полезно.

Еще один наставник выискался, подумал Игорь. Додя Скоморох, милиционер, райкомовская сотрудница и, наконец, одноклассник Дима. Да вы что сговорились? Все довольно прозрачно даете понять почти об одном и том же: сирота, желторотик, вырос под крылышком приемной матери, попал под влияние какой-то девчонки и — никакой самостоятельности! Нет! Надо кончать все эти злые шуточки! И он резко сказал:

— Так знай же, Дима, что у меня есть свое мнение.

— Сомневаюсь.

— Думаешь, слабо? — И в ушах почудился «мотив судьбы».

— Почти уверен. — Дима подчеркнуто стал напевать мелодию:

— «Дан приказ — ему на запад, ей — в другую сторону…»

— Не спеши… На вечер приду, но не по твоему зову… А что до аккордов, то они скоро зазвучат в четыре руки, то есть вместе с Орысей. Тебе назло!

18.»Клянемся!»

Выдался теплый майский вечер.

Дом культуры, ярко освещенный праздничными огнями, гремел музыкой, песнями. Молодежь — в фойе, в зале. Прибыли взрослые, ветераны.

Призывно раздался третий звонок. Игорь пришел вовремя, но свободных мест уже не было. И остановился у дверей запасного выхода.

Торжество началось.

Строевым шагом вступили в зал по ковровой дорожке призывники. Заняли почетные места — первые два ряда. Они — именинники.

Над сценой пламенели слова: «Привет новому пополнению Советских Вооруженных Сил!»

В президиуме — лучшие люди поселка, ударники труда, представители армии. Рядом со знакомым генералом Игорь узнал лейтенанта Ярового.

— Вечер, посвященный проводам наших земляков на действительную военную службу, объявляю открытым, — сказал председатель поселкового Совета.

Грянули звуки Государственного Гимна.

К президиуму торжественно подошел немолодой капитан с развернутым Красным Знаменем. Жидкие волосы посеребрены сединой, на груди — широкий набор орденских планок и Золотая Звезда Героя Советского Союза. Ветеран Великой Отечественной войны. Игорь узналего. Обокприблизился ныряющей походкой коренастый жилистый старик Иван Руссу — ветеран революционного движения. В руках, на подносе, накрытом вышитым украинским рушником,- узорчатая шкатулка.За ним — по-военному подтянутые — три призывника. Знаменосец остановился у тумбочки и повернулся к залу. В положении «смирно» застыли три будущих воина. Средний из них принял Знамя. Руссубережно установил поднос со шкатулкой на тумбочку и вместе c Героем — знаменосцем сел за стол президиума.

Наступила тишина. Председатель объявил о выступлении делегата 111-го съезда комсомола генерал-майора авиации Виктора Николаевича Баянова. Жители поселка знали прославленного генерала из газет, радиопередач, а встречались с ним впервые.

На сцену вышел военный в летах, среднего роста, с крупными чертами суховатого лица. Брюки навыпуск алели генеральскими лампасами. На плечах золотились погоны.

В притихшем зале негромко и внятно прозвучали слова:

— Нынешний призыв особенный. Юноши прибыли на призывные пункты в необычное время года — весною, а не осенью, как бывало раньше. Это вызвано сокращением сроков службы. И еще одна особенность ожидает завтрашних солдат — продолжительность боевой учебы — уменьшается, а диапазон знаний и навыков, которые надлежит приобрести, увеличится. Каждому предстоит в период подготовки к 100-летнему юбилею со дня рождения Владимира Ильича Ленина на деле, в армейском строю, выполнять ленинский завет: ”… учиться военному делу настоящим образом».

Да, учиться… Мне посчастливилось услышать это слово из уст Владимира Ильича в такое время, когда оно звучало непривычно… — и ветеран стал делиться своими воспоминаниями.

Перед участниками вечера вставали волнующие картины прошлого.

… Суровые дни подготовки штурма Крыма. 2-го октября 1920 года открылся Ш-й съезд РКСМ. Большой зал Коммунистического Университета. Делегаты забили проходы, сидели на подоконниках, стояли вдоль стен. Всюду серые солдатские шинели, латанные и перелатанные черные кожаные куртки, папахи, диковинные картузы, приплюснутые кепки.

Ленин в своей речи на съезде так определил главную задачу молодежи и комсомола: учиться. Виктор Николаевич вспоминает, что Владимир Ильич произнес слово «учиться» как-то отдельно от остальной фразы, строго и твердо. Первые минуты далеко не все делегаты могли во всей полноте усвоить мудрый ленинский наказ.

— А фронты? Разруха? — делился ветеран. — Мы никак не думали тогда, что учеба — наша главная задача. Наоборот, многим из нас казалось, что учеба — это дело главным образом маменькиных сынков, белоручек, которые не хотят воевать, громить кулачество, добывать хлеб. А Ленин произнес это слово по-особенному. Сделал ударение на нем. Неужели это главное во всей нашей жизни молодежи?

И мы учились трудиться, учились коммунизму.

Здесь присутствуют, я вижу, школьники. Грудь многих украшают значки… Это вызвало в моей памяти боевой эпизод…

… Волховский фронт. Сорок первый год, 30-ти градусный мороз. Декабрь. Фашистские захватчики в стремлении прорваться с юго-востока к Ладоге и создать сплошное кольцо вокруг Ленинграда приблизились к городу Волховстрою. Детище Ленина — Волховская ГЭС — оказалось под угрозой. Советские воины в течение пяти часов вели изнурительный ночной бой с целью выбить фашистов из деревни Вячково, что в шести километрах к юго-востоку от города. Атака мотострелковой роты лейтенанта Кирьяшина захлебнулась. Бойцы лежали на снегу. Глаза ослепляли вспышки в проемах окон, дверей, на чердаках. В грохоте боя никто не различил 5-6 винтовочных выстрелов. Но как раз они изменили погоду. Вражеские огневые точки одна за другой затихли. Эти выстрелы были снайперскими. И рота получила возможность возобновить атаку. Остатки противника выбиты из деревни. И каково было удивление многих бойцов, когда они узнали в необычном снайпере обычного штабного писаря красноармейца Чиркова. Он попал в штаб из-за фурункулов и красивого почерка. Впоследствии оказалось, что комсомолец Чирков владел и другим«почерком».

Еще до призыва в армию он руководил комсомольской организацией школы, вел оборонно-массовую работу и один из первых среди своих сверстников стал обладателем значка «Ворошиловский стрелок».

— Вот в связи, с чем блеск в этом зале оборонных значков навел меня на мысль о том, что у вас оборонно-массовой работой занимаются, по-видимому, не на словах, а на деле, — сказал под аплодисменты генерал. И добавил: — Ну, некоторые могут сказать, что овладеть стрелковым оружием — дело не такое мудреное. Вот бы, например, взмыть в небо на самолете?.. Да, такая мечта появилась и у меня, там же, на съезде. Но прежде, чем стать военным летчиком, мне, неграмотному, почти несовершеннолетнему добровольцу Красной Армии, пришлось много учиться. Сначала окончил общеобразовательную школу, потом — авиационное училище…

Игорь разинул рот, предвкушая восторг, который вызовут воспоминания бывалого летчика о боях с фашистскими асами. Но надежды не оправдались. Генерал неожиданно закончил выступление ленинскими словами о том, что надо учиться военному делу настоящим образом.

О буднях армейской жизни рассказал рядовой, отличник боевой учебы. Игорь узнал в нем знакомого по учению конопатого связиста.

— …»Бои» у нас хотя и учебные, но потери могут быть реальными. Это когда случается ЧП… Раз я чуть не погиб…

Атаковали мы, значит, «противника» десантом на самоходной пушке… Вот мчимся на приличной скорости. Перед глазами вырастает роща. Впереди, в пыли маячит соседняя машина. На узком повороте просеки она подрезает правой гусеницей высокую березу. Как после мы узнали, это заметил наш командир — он наблюдал из машины в смотровой прибор. И вот наш лейтенант сжался в комок, мигом схватился за скобу люка. И было, отчего волноваться. Подсеченное дерево начало крениться… Крениться и вдруг падает на ствол нашей самоходки.

Все происходит в какие-то мгновения, доли секунды. Механик-водитель не замечает, что гибкая береза комлем застряла среди деревьев на правой стороне, а кроной — на левой. Он спокойно выдерживает заданную скорость. И мы, десантники, хоть бы хны — знай, держимся покрепче друг за друга, чтоб не слететь с брони. В это время белый ствол скользит по зеленому, стальному стволу и вдруг упирается в серьгу задней части орудия. Молодое упругое дерево выгибается, натягивается как гигантская тетива. Еще миг и оно соскользнет, распрямится и палицей сметет с брони всех нас, шестерых десантников.

Представляете себе состояние командира? Самоходку нельзя остановить. Поздно. Даже, если бы и удалось ее затормозить, то и тогда бы она прошла метр-другой юзом. А этого достаточно…

И вот с силой откинута крышка командирского люка. Металлически щелкнул стопор. Лейтенант высунул голову. Он знал, чем рисковал. Видимо, надеялся, что успеет, и что крышка ослабит удар. А если нет, то лучше один, чем шестеро…

— Прыгай, иначе дерево собьет! — услыхали мы команду.

Я первый — турманом на землю. Следом — мои товарищи… И все мы уцелели. Наш командир получил ранение… А теперь, вон, сидит в президиуме — лейтенант Яровой.

В зале послышались вздохи облегчения, возгласы восхищения.

Веселой стайкой выпорхнули на сцену девушки. И сразу — мотивы народных частушек. Рядами прокатилась волна оживления, когда в текстах песен зазвучали имена, фамилии лучших призывников — передовиков колхозного производства.

Певицы напутствовали юношей на ратные подвиги. Напомнили им,что

Мужество рождается и зреет

В повседневных будничных делах.

Кто в труде героем быть умеет,

Тот героем будет и в боях.

Вручив будущим воинам подарки — вышитые платочки, книги, письменные принадлежности, конверты, — они заключили свой выход песней:

— Вы служите, мы вас подождем…

Игорь вздрогнул. За трибуной — его мать. От имени коллектива школы она поздравила вчерашних учащихся с отправкой в армию. В сердечном, по-матерински ласковом выступлении были и такие слова:

— Дорогие наши дети, завтрашние бойцы Советской Армии! Не посрамите солдатской чести, чести своих отцов и матерей! Служите так, чтоб не было стыдно перед народом, партией нашей, перед самим собою.

До олуха Игоря долетел полушепот со стороны двоих мужчин, соседей слева: «Чудеса на белом свете — учительница Широкова опять в строю”. «Да, назло неизлечимой болезни». «Видать, она знает какой-то секрет…»

Игорь видел по сдержанному одобрению всего зала, как слова матери взволновали слушателей.

Водворилась торжественная пауза. Из-за стола встал ветеран с Золотой Звездой на груди.

«Вот уж Семен Опанасович Красий наверняка расскажет о войне”, — понадеялся Игорь.

Произошло, однако, совсем другое.

Красий шагнул к призывникам и строго распорядился:

— Подготовиться к принятию клятвы.

Юноши вытянулись по стойке «смирно”.

Правофланговый вышел к Знамени и огласил клятву верности:

— Дорогие товарищи! Мне дорого все то, что отстояли советские люди в боях с врагами Родины, все то, что создали наши отцы, деды, матери, старшие братья и сестры. Я восхищаюсь их доблестью и мужеством. Принимая эстафету старшего поколения, клянусь быть достойным его боевой славы. Я торжественно обещаю выполнить наказ своих земляков, и, если потребуется, буду защищать Родину с честью и достоинством, готов сражаться за нее до последнего дыхания, до полной победы над врагами.

Призывник расписался под текстом клятвы и отдал ее в президиум. Затем опустился на колено перед Знаменем, взял край алого полотнища и поцеловал. В зале установилась напряженная тишина. Ее нарушили торжественные звуки оркестра.

Так приняли клятву все будущие воины.

Минутная пауза, и они вновь замирают в строю.

Из президиума вышел Иван Руссу. Остановился возле кумачовой тумбочки. Бережно взял в руки поднос с узорчатой шкатулкой. Напряженно, как-то по-стариковски выпрямился. Вглядываясь в искусно инкрустированную шкатулку, он как бы видел под разноцветными узорами, блеском лака, не совсем обычное содержимое, свидетельствовавшее о давних, но памятных событиях.

…Сентябрь 1924 года. Когда сады и плантации Буджака благоухали ароматами спелых фруктов, винограда, и листва начинала золотиться осенью, бурные порывы ветра распространили запахи пороховых дымов, гарь пожарищ. К осенним пестрым краскам прибавился самый яркий цвет — красный. Полилась кровь. К тому времени созрели не только дары природы. Созрел и гнев народный против угнетателей. Поднялись на смертный бой те, кто длительное время безропотно украшал для кучки богатеев многострадальную землю своим трудом. Вспыхнуло Татарбунарское восстание. Южная Бессарабия забурлила: «Долой румынских оккупантов!” Молодой батрак Иван Руссу, вооруженный деревянными вилами, разыскал руководителей восстания Ивана Галузинского и Андрея Ключникова и доложил: «От верных людей получена весть: нас поддерживают аккерманские боевые товарищи. Разрешите возглавить поход односельчан на имение ката Сатанеску?»

Получено «Добро». И крестьяне с косами, топорами, вилами, дубинами ринулись против угнетателей. Руссу бросил клич: «Бей панов! За Советскую власть!»…

В ушах ветерана словно чудился шум голосов. Он вздрогнул, повернулся к залу и шагнул на авансцену.

— Дорогие товарищи! – тихо, но внятно прозвучал его голос в зале. В этой шкатулке – татарбунарская земля, освященная кровью борцов старшего поколения. Передаю ее вам для возложения на могилу павших за Родину там, где будете исполнять свой воинский долг. Куда бы вас ни забросила военная судьба, везде образцово служите делу коммунизма. Пусть эта священная земля напоминает вам о славных революционных традициях нашего народа, о неразрывной связи с родным краем, с землей, на которой вы сделали первые шаги, выросли… Пускай враг, прах его возьми, содрогается перед силой и сплоченностью великой советской семьи народов. Вручаю вам бесценную шкатулку со словами: зорко оберегайте мир Советской державы!

Один из юношей, кланяясь, принял символический дар.

Все призывники скандируют:

— Клянемся! Клянемся! Клянемся!

Игорь невольно подтянулся.

Прозвучало простое, знакомое слово. Но каким оно показалось емким! Юноша почувствовал, что в этом слове — и его будущая жизнь.

Кто-то толкнул его в бок:

— Каков наш дед Руссу?

Игорь оглянулся: Дима.

— Здорово, что и говорить.

— А я думаю больше: мой земляк-ветеран поможет тебе получить настоящий Аттестат зрелости. С большой буквы… — плутовато мигнул Дима.

— А ты?

На них зашикали: мол, прекратите шум, петухи.

19. Пожизненно

Дима протиснулся в фойе.

Игорь осматривал притихший зал, президиум. Всюду видел простых, скромных тружеников, людей молодых и убеленных сединами ветеранов. И задумался.

Еще одна особенность народного обычая.

Новобранцы могли уехать из своих сел к месту формирования воинского железнодорожного эшелона на автомашинах. Но нет. После вечера проводов, на второй день, будущие солдаты сядут на лошадей с вплетенными в гривы разноцветными лентами, под звуки марша продефилируют строем через площадь поселка и с песнями направятся на сборный пункт военкомата, где их ждут представители воинских частей Армии и Флота. Так требует ритуал.

В зале раздались мощные звуки военного оркестра. Открылись двери. И сразу в помещении замелькали красочные наряды участников художественной самодеятельности. Зал, сцену переполнили радостное веселье, воодушевляющая музыка, задушевные песни, вихревые танцы.

Игорь вышел из зала. В фойе направился к группе людей, которые толпились у красочно оформленных стендов: «Быть достойными героев”, «Наши земляки в боях за Родину», «Военные заветы Ленина».С фотомонтажей смотрели на молодежь ветераны боев, бывалые солдаты, молодые воины-земляки и лучшие призывники, готовые взять и достойно понести вперед эстафету старших.

На столах, среди различных подшивок — альбомы: «Торжественные обещания призывников», «Как мы служим».

— Тексты торжественных обещаний, подписанные призывниками, хранятся в течение всей службы — разъяснял офицер военкомата.

— В альбоме «Как мы служим» собираются письма воинов, записи тех из них, кто приезжал в отпуск, отзывы командования воинских частей. Здесь можно познакомиться с тем, как на деле выполняют нашиодносельчане наказы трудящихся, свои обещания, с какими результатами проходит у них боевая учеба

Внимание Игоря привлекла большая группа молодежи, толпившаяся у окна. Многие сбились в плотный полукруг и что-то рассматривали. Игорь протиснулся к окну, где увидел две витрины с комплектами воинского обмундирования.

Под застекленной рамой лежали странные вещи: постолы с узловатыми веревками, рыжие ботинки с серыми обтрепанными обмотками, шаровары соломенного цвета с зелеными наколенниками, плащ-шинель с узкими тряпичными погончиками / напоминает кафтан старинного извозчика/, картуз неопределенной формы / мало чем напоминающий головной убор/. Оказалось, это экспонировалась военная форма рекрута бывшей боярской Румынии.

Рядом, на другой витрине — знакомые вещи: добротные юфтевые сапоги, шерстяные и хлопчатобумажные шаровары, гимнастерка и парадно-выходная тужурка, фуражка и шапка-ушанка, шинель, рабочая куртка и плащ-палатка. Это форма советского бойца.

Игорь с детства привык к советскому обмундированию. Он никогда не задумывался о его достоинствах или недостатках. И это, столь контрастное сопоставление двух форм, вызвало в нем чувство приятного удивления, патриотической гордости.

Возле стенда «Советский офицер — профессия героическая” Игорь встретился глазами с лейтенантом Яровым. Поздоровался.

Лейтенант, окруженный молодежью, с заметным румянцем на лице делился воспоминаниями о том, как он с малолетства готовил себя в военное училище.

Его засыпали вопросами. Беседа носила непринужденный характер.

Вы увлекаетесь — по книгам, кинофильмам — новой военной техникой, — обратился лейтенант Яровой к парню в очках. — И говорите, что поэтому вас тянет учиться на офицера. Но, чтобы иметьдело с современной техникой, вовсе не обязательно идти в военное училище. Можно окончить институт или техникум…

« … где с головой окунешься в мир автоматов, радио, теле… Там не потребуется раздваивать свое внимание на изучение военных дисциплин», — мысленно сделал Игорь для себя новое открытие.

Может быть, многие из вас не представляют себе главного: мы, советские офицеры, и новая, самая совершенная военная техника нужны для того, чтобы первыми встретить врага, если он посягнет на нас. В кино, на парадах, возможно, некоторые из вас видят только одну, наиболее впечатляющую сторону дела — внушительную боевую мощь, — но понятия не имеют обо всех трудностях, сложностях обращения с новой техникой. Обладает ли каждый юноша психологической, внутренней готовностью к единоборству с коварным, технически оснащенным всем необходимым для нападения врагом? Это очень трудный вопрос. Не спешите с выбором профессии. Подумайте хорошенько. Страшно стыдно будет тому, кто наденет лейтенантские погоны и в бою спасует, или даже в дни мирной службы разочаруется в военной профессии, и станет искать причины ухода из армии.

Нет, это уже распоследнее дело. Трусость, — возразил кудрявый остроглазый паренек. — Меня очень заинтересовало упоминание о технике. Вы — по форме одежды — общевойсковик. Правда, из выступления связиста на сегодняшнем вечере, следует, что действовали в танковых войсках… Если не военная тайна, скажите, какое отношение имеет пехота к технике?

Самое непосредственное. Могу вам сообщить, что теперь командир — общевойсковик совсем не тот, кем был ранее, когда его называли пехотинцем. Да и пехоты, как таковой, уже нет. Есть мотострелковые подразделения и части, на вооружении которых состоит немало видов современной техники, не только танки и самоходно-артиллерийские установки, о чем говорил наш боец на вечере, — но есть, я бы сказал, и очень умные, «думающие» машины. Эту технику офицер — общевойсковик обязан досконально знать, и умело применять в современном бою.

— Выходит, в пехоте служить — малина. Везде моторы, колеса… — вставил курчавый паренек, воспользовавшись паузой.

Лейтенант с улыбкой измерил взглядом юношу и продолжил серьезно:

— Верно. В пехоте много техники. Но давно известно, что техника сама по себе ничего не решает. Нужны люди, специалисты. И офицер — общевойсковик — не только знаток техники, но и — организатор, воспитатель, педагог, психолог… Основу этих знаний дает высшее общевойсковое командное военное училище.

— А скажите, где учатся на полководцев? — с наивной непосредственностью прозвучал дискантик кудрявого паренька.

Послышался насмешливый шумок. Многие, однако, жадно ловили взгляд лейтенанта. Тот с серьезным видом, без улыбки, начал издалека:

— В наших Вооруженных Силах насчитывается около двух тысяч специальностей. Профессия офицера — общевойсковика объединяет в себе профессии политработника, штабиста, танкиста, артиллериста, ракетчика, связиста, летчика, сапера… Почему? — Лейтенант разъяснил популярно, приведя примеры из своей части. Затем продолжил:

— Командиры мотострелковых полков вырастают из ротных, взводных. В дальнейшем наиболее способные офицеры растут до командиров дивизий, корпусов, командующих армий, округов, фронтов… Теперь сами ответьте на вопрос, где учатся на полководцев.

— В общевойсковых командных военных училищах, — раздались голоса.

— Правильно. Полководцами не рождаются. В народе знают: всему можно научиться. И начинать надо с военного училища. Потом – академия… Да, плюс Академия Генерального штаба /желательно/ и академия жизни — совершенно обязательно! — подчеркнуто подытожил лейтенант Яровой.

— Какие знания дает общевойсковое училище? — опросил кто-то.

— Скажу о себе, — поправил лейтенант портупейный ремень. — После четырехлетней учебы я получил среднее военное образование и высшее инженерное. Да, да, пусть это вас не удивляет. Наряду с документом о военной специальности мне вручен диплом общесоюзного образца инженера по эксплуатации бронетранспортеров, танков, автомобилей и тракторов. Но чтобы получить две специальности, пришлось много поработать.

— Это здорово! Значит, в случае ухода из армии, скажем, по болезни, на гражданке не пропадешь, — сделал вывод парень в очках.

— Эх, знать бы раньше об этом! — сожалел кто-то.

Игорь обернулся на голос. В плотной группе юношей выделялись головами выше других Дима с братом. Оба жадно ловили слова лейтенанта.

— Я думаю, — лейтенант Яровой застегивал клапан своей планшетки, что тот, кто заинтересовался военной профессией, должен основательно взвесить свои силы. Прежде чем решаться на такой серьезный шаг — на всю жизнь связать свою судьбу с армией, — надо внутренне глубоко прощупать себя. И, если вы почувствуете, что во всех отношениях нелегкая пожизненная служба вам по плечу, что это ваша сокровенная мечта, а не временное, мимолетное увлечение, то смело боритесь за осуществление такой мечты… Еще и еще раз вникните: после окончания училища вы пожизненно остаетесь на службе Родине.

Игорь недослушал. Засуетился. Скорее на выход! А как быть вдальнейшем? Очевидно, надо высказать свое мнение обоим сразу — отцу и матери. Но стоит ли это делать перед сном! Мама очень взбудоражится — она одинаково остро переживает и радость и горе.

Он кинулся к выходу. В дверях столкнулся с Героем и генералом. Извинился и вьюном выскользнул на улицу.

Дома никого не застал. Отец — на полигоне. Мама — у соседки, видимо, поздно пришла и не решалась будить Ирочку. Игорь прилег и вздремнул. Приснилась Орыся. Оба — счастливы — вместе зашагают в большую жизнь.

Но еще предстояли встречи, которые и во сне не снились.

20. Решение

— Рекомендован.

Юноша, прежде чем сказать это слово нетерпеливой толпе друзей, осторожно прикрыл за собою дверь с вывесками: «Военный комиссар», «Комиссия”, оглянулся на нее, на цыпочках отошел в глубь коридора и облегченно вздохнул.

— Значит, решилась судьба. Можно поздравить?! — устремились навстречу друзья с рукопожатиями.

— Пока только предрешилась, — нетвердо ответил взволнованный Дима Перечану и начал делиться переживаниями.

Это происходило в районном военном комиссариате. Комиссия отбирала среди призывников кандидатов для поступления в военные училища.

Кабинет военного комиссара переполнен. Ковровая дорожка вела от широкой входной двери к столам, сдвинутым в один ряд. Посередине зеленой скатерти — вазы с цветами, за ними — папки с документами. Отборочную комиссию возглавлял немолодой, высокий военком в парадно-выходном мундире с погонами подполковника.

Справа плюшевая портьера прикрывала узкую дверь — выход из анфилады комнат, в которых врачи-специалисты осматривали юношей и делали заключения о годности к военной службе.

Вот портьера шевельнулась, и в кабинет шагнул очередной призывник. Выйдя на ковровую дорожку, остановился. Стройный, подтянутый, с мышцами спортсмена; раздет до пояса. Повернулся лицом к председателю комиссии.

— Товарищ подполковник! Призывник Широков на комиссию по отбору кандидатов в военные училища прибыл.

Подполковник, полистав документы юноши, передал их членам комиссии. Предложил побеседовать с Широковым. Сам же вышел из-за стола, подошел к полковнику, который уединился в углу за круглым столиком, и наклонился к его уху. Полковник, выслушав, отрицательно покачал головой. Затем добродушно кивнул: мол, занимайтесь своими делами так, будто меня здесь нет. Военком вернулся на свое место, а полковник взял под мышку папку, поднялся и приблизился к настежь открытому окну. Стал рассматривать яблоневые ветви в белой кипени цветений. Прислушивался к жужжанию пчел. Одновременно как бы чувствовал, что военком то и дело поворачивал голову в его сторону. «Ладно, уйду отсюда, поинтересуюсь работой врачей, — решил полковник. — Не буду сковывать подчиненного своим присутствием, иначе, как бы ни создалось впечатление, что влияю на определение судьбы юного Широкова». Еще раз окинул взглядом забитые густым цветом фруктовые деревья, россыпь нежных лепестков на земле, и с видом, который будто говорил: «Хорошо, что цвет морозом не побило. Будет отличный урожай», ушел за плюшевую портьеру.

Это — представитель штаба военного Округа полковник Савельев.

Между тем, первым вступил в беседу с призывником секретарь райкома комсомола. Развернув комсомольский билет Широкова, он дружески посмотрел парню в лицо:

— Расскажи, Игорь, за что наш комсомол награжден орденами, изображенными на первой странице билета?

Игорь от неожиданности немного стушевался. Не предполагал, что комиссию могут интересовать совсем невоенные вопросы. Собрался с мыслями и торопливо начал рассказывать о заслугах комсомола.

Кто-то подсказал ему, что это не экзамены, посоветовал не волноваться и не торопиться.

Игорь застенчиво поблагодарил, стараясь продолжать спокойнее:

— Три миллиона пятьсот тысяч комсомольцев в годы войны награждены орденами и медалями. Семи тысячам из них присвоено звание Героев Советского Союза… Молодые коммунисты, выходцы из комсомола — Александр Покрышкин и Иван Кожедуб — стали трижды Героями Советского Союза… — и начал говорить о других Героях, раскрывать существо их подвигов, в частности, — о разведчике Семене Опанасовиче Красий. Сам почувствовал, что увлекся и заключил подчеркнутой фразой: — ВЛКСМ награжден орденами: Ленина — трижды, Красного Знамени и Трудового Красного Знамени.

Формулировка показалась ему слишком лаконичной, и он стал дополнять. Принялся рассказывать о том, какие отмечались заслуги комсомола при награждении каждым из пяти орденов.

Секретарь райкома комсомола жестом прервал рассказ. В заключение выяснил, участвует ли призывник в общественной и спортивной работе.

Один из членов комиссии строго взглянул на призывника поверх очков с вырезами — полумесяцами:

— Есть ли у вас какие-либо жалобы на состояние здоровья? Не страдаете ли склонностью к хроническим заболеваниям, например, к простудным? … И еще: что у вас за шрамы на теле?

Игорь начал отвечать с последнего, самого трудного для него вопроса — и здесь проявил свой характер. Пришлось вспомнить взрыв в Карпатах. Закончил твердо:

— Ничем не болею. Уверен, что здоровье не подкачает.

Председатель спортобществ рассматривал удостоверение «Готовк защите Родины»:

— Из какого оружия сдавали стрельбу?

— Из малокалиберной винтовки. Стрелял также из автомата.

— Дальность стрельбы? Скорострельность?..

Краткий, лаконичный ответ не вызвал возражений или замечаний.

Напряженность позы Игоря начала было ослабевать. Но тут он почувствовал на себе испытующий взгляд майора милиция:

— Были ли у вас случаи нарушений общественного порядка, задержания милицией?

Лицо юноши покрылось румянцем. Переминаясь с ноги на ногу, он вопросительно посмотрел на военкома. Тот все знал. Неужели опять следовало рассказывать о черновицком и одесском происшествиях? На лбу парня выступил пот. Ему показалось, что он подошел к самым опасным бугоркам на пути в военное училище. К счастью, уловил ободряющий взгляд подполковника. Военкому известна вся подноготная призывника, и он о чем-то долго и тихо разговаривал с представителем милиции и некоторыми другими членами комиссии.

Затем майор выжидающе уставился на призывника.

Игорь начал объяснять свои «ЧП».

Постепенно интерес к его рассказу ослабевал. Люди за столом все чаще перешептывались.

Пожилой мужчина с орденскими планками склонил улыбчивое лицо в сторону представителя милиции:

— А вспомните ваши юношеские годы… Забулы волы, як телятами булы. Хе-хе-хе!..

Райвоенком, видно, подвел итог разговору и приветливо взглянул на Игоря. На одной из страниц «личного дела» размашисто расписался.

Представитель милиции, что-то отмечая в своем блокноте, все же попросил Игоря дать оценку драке в Черновцах.

— Хотелось посадить горлохвата и грубияна на место. Правда, личная обида была на первом плане… — начал он.

Хотя тон собственного голоса ему не нравился, все же детального объяснения не потребовалось. И его остановили: мол, все ясно.

Казалось, все вопросы исчерпаны. Игорь настроился выслушатьрешение.

Но — опять пауза. За столом начался активный обмен мнениями. Игорю показалась подозрительной темпераментная мимика на лице представителя райкома партии. А ведь вначале с его стороны Игорь меньше всего ждал сюрпризов.

И вот человек с орденскими планками откинулся на спинку стула, согнал с лица улыбку, и в голосе просквозило не вполне ясное любопытство:

— Товарищ Широков, в рапорте вы просите направить вас в общевойсковое училище. Такое решение принято вами серьезно? Действительно ли вы почувствовали в себе общевойсковика, то есть пехотинца?

«Опять нашли какой-то подвох», — встревожился Игорь.

Райвоенком бросил неодобрительный взгляд на дотошного члена комиссии. Тот, словно оправдываясь, кашлянул:

— Ничего страшного. Я ведь не думаю, что хлопец похож на того кота, который чует в глечике молоко, но ему не суждено достать лакомство потому, что голова не влазит. Хе-хе-хе!..

Объективно новое уточнение не было какой-то придиркой. Представитель райкома партии как раз, в самом деле, намеревался рекомендовать юношу в общевойсковое училище, заранее предполагая, что тот будет проситься в другое. Дело в том, что просьба в рапорте для многих была неожиданной. Члены комиссии хорошо знали семью Широковых. Александра Николаевна делилась с коллегами, знакомыми о том, что Игорь готовил себя в медицинский институт. Многие сверстники Игоря мечтали о ракетных войсках, авиации, морском флоте. И вдруг, ни с того, ни с сего Широков просится в пехоту.Это и удивляло, и радовало. В душе, конечно, все разделяли решение парня. Уж очень хотелось, чтоб юноша сознательно видел веред собою военную перспективу. «Как знать, — думал человек с орденскими планками, — может быть, молодой Широков, с его хваткой, задором,любознательностью станет отличным офицером, а в будущем — крупным военачальником».

— Так точно! — нарушил неловкую тишину Игорь Широков. — Я все хорошо продумал. Хочу стать офицером — общевойсковиком.

Это ответ на вопросы представителя райкома партии. Слова произнесены без видимого пафоса, но прозвучали веско, уверенно, спокойно.

В это время из-за портьеры вышел полковник Савельев. Игорь узнал его, подумав: «Ну, теперь держись. Все начинается сначала”. Судя по выражению лица полковника, опасения призывника, будто имели основания.

Представитель штаба военного округа, действительно проверяя весь процесс отбора кандидатов в военные училища, обнаружил некоторые устаревшие приемы изучения юношей, элементы бюрократизма в оформлении документов.

— Скажите, подполковник, кому нужны вот эти бумажки? — раскрыл полковник перед военкомом пухлую синюю папку.

— Для обоснования…

— О, да вы еще до сих пор мучаете Широкова? — прервал старый полковник. — Надо упростить всю процедуру бесед с призывниками. Вы сегодня не впервые видите их, годами изучаете… И все-таки, — он понизил голос: — Вот это увидите впервые… — Сел рядом с военкомом и раскрыл перед ним потертую записную книжку.

На лбу подполковника вначале образовались складки недоумения. Затем кожа разгладилась, лицо посветлело. Игорь из-за букета цветов не видел, что показывал полковник. Не улавливал также смысла происходившего за столом разговора — тихого, но заметно возбужденного.

— … Похож? — положил полковник Савельев на титульный лист «личного дела» призывника Широкова фото молодого военного. Рядом с маленькой карточкой юного Игоря лежала пожелтевшая от времениоткрытка.

С обеих снимков смотрели, казалось, одни и те же глаза. Правда, черты лица на открытке отличались зрелостью, мужественностью. Это впечатление усиливали ордена и медали, полковничьи погоны.

— Сходство полное. Как две капли воды. На открытке – черты призывника Широкова, — отвечал райвоенком, изучающие взглянув на смущенного Игоря. Парень не понимал, о чем речь — до него доходили только обрывки фраз, слов. И чтоб ничего не слышать, отступил назад.

— Неточно, — возразил полковник Савельев. — Я сказал бы так: Игорь капля в каплю похож на лицо, запечатленное на открытке, а не наоборот. Вот, прочтите… — показал полковник на белой стороне карточки запись, заверенную круглой печатью.

Подполковник, рассматривая фото, восхищался.

— Ну, что — молодой отец у Игоря? — взметнул Савельев свои густые брови вверх. — Однако хватит нам секретничать. Я позднее расскажу обо всем, а сейчас принимайте решение и объявляйте парню, а то он сгорает от нетерпения.

Райвоенком выслушал мнения членов комиссии, переговорил с некоторыми из них, сложил стопкой бумаги на столе, улыбнулся, поднялся и с оттенком некоторой строгости в голосе объявил:

— Призывник Широков. Члены комиссии единодушно удовлетворяют вашу просьбу. Мы рекомендуем вас кандидатом в высшее общевойсковое командное училище… Вам предстоит закончить десятый класс, после чего будете откомандированы для сдачи конкурсных вступительных экзаменов… Похвально, что вы решили пойти по стопам отца… Приятно отметить, что важный жизненный шаг совершаете обдуманно, сознательно, в чем мы все убедились. Надеемся, что оправдаете наше доверие, успешно сдадите экзамены, поступите в училище и будете с честью и достоинством выполнять военные заветы Ленина, свой патриотический долг в кадрах Советских Вооруженных Сил.

В кабинет вошел очередной призывник. Райвоенком выслушал доклад и вопросительно обернулся к полковнику Савельеву.

Тот смерил взглядом вошедшего, мгновенно задержался на Игоре, и взмахнул рукой:

— Добро. Одевайтесь, товарищ Широков. После окончания работы комиссии зайдите в кабинет военкома.

Во дворе военкомата Игоря окружили одноклассники.

— Ну, как?.. — нетерпелось Диме.

— Никак.

— Скрытничаешь. А я все-таки первый…

— По алфавиту, да и то — ближе к середине, — отпарировал Игорь, глубоко переживая: неужели предстоит еще одна беседа? Старший начальник намерен пересмотреть решение комиссии?

21. Отец

День сильных впечатлений. Даже обычное казалось необычным.

В самом деле, оказывается, на солнце невозможно смотреть во все глаза. Между тем, оно чувствуется всюду. Солнечные рассеянные лучи греют и освещают в тени, под кроной деревьев. Солнцем дышат все растения, цветы, каждый распространяя свой аромат. Всматриваясь из-за белых ветвей в небо, он жмурился: и близко, и далеко.

Увлечение прервал голос дежурного офицера:

— Товарищ Широков, вас вызывают.

Парень резко обернулся и зашагал в направлении голоса, обходя ряды смородины, крыжовника, нагибаясь под фруктовыми деревьями.

Комиссия закончила работу. Все ушли из военкомата. На крыльце здания — только дежурный. В коридоре, помещениях — пусто. Призывник с замиранием сердца приблизился к дверям райвоенкома. Сжалладонями виски, чувствуя: тук, тук, тук… В голове будто слышались музыкальные аккорды. «Опять в преддверии судьбы? Неужели не все еще определилось?» — уставился он в красную стеклянную вывеску надверях: «Военный комиссар».

— Заходи, Игорь, смелее. Да ты не стесняйся, — сказалполковник Савельев широко распахнув дверь кабинета.

Оторопелого парня приятно удивило близкое, будто отцовское «ты». Выражение лица полковника — мягкое, дружелюбное, а улыбка — добрая, и, как показалось, немного загадочно-таинственная.

Юноша несмело вошел в кабинет. Первое затруднение — не знал, куда деть руки.

Райвоенком собрал со стола бумаги. Уступая место полковнику, подвинул ему кресло.

— Нет, нет! Я и, надеюсь, Игорь, не претендует на военкоматские кресла. Нас больше тянет в линейные войска, — засмеялся Савельев. — Мы ненадолго. Сядем вот здесь и поговорим.

Полковник отодвинул два стула от столов, составленных буквой «Т», показал Игорю рукой на один из них, сам сел на второй. Вскинул вверх свои густые, посеребренные жизнью брови, и, как бы заглядывая глубоко в душу парня, негромко заговорил:

— Из рассказов родителей о фронтовой жизни ты, должно быть, знаешь немало занимательных, волнующих историй… Видимо, слыхал воспоминания отца о том, как при форсировании Днестра ему неожиданно была оказана поддержка соседом справа… Знаешь о таинственном избавителе, который выручил его батальон в горах Большого Хингана. Известен тебе также печальный эпизод в медсанбате в конце войны, когда на глазах твоей матери умер молодой полковник… Читал в газетах и журналах о подвиге Красия, слушал воспоминания генерал-майора авиации и других ветеранов…

— Да. И мама до взрыва мины в Карпатах часто рассказывала об армейских буднях, которые покоряли меня неповторимой романтикой. Отец обычно ссылался на боевые эпизоды тогда, кого хотел примером подкрепить какую-то свою мысль.

— Так, вот Игорь, хочу открыть тебе весьма примечательные две истины. Первая — летчик Петр /»сынок» Баянова/, чернобровый командир на Днепре, «сосед» справа на Днестре, «Орех» слева в Маньчжурии и молодой полковник в медсанбате — одно и то же лицо: полковник Петр Иванович Джура. Вторая истина: Петр Иванович — твой законный родитель, как выражались в старину.

Неожиданное известие прозвучало в ушах Игоря грохотом артиллерийской канонады. В воображении возникла картина форсирования Днестра. Эхо, отражаемое прибрежными кручами, не затихало. Сердце как бы повторяло эти удары. В мозгу вспыхивали и неслись музыкальные звуки под четкий аккомпанемент мотива тревоги, борьбы и лишений во имя радости и счастья. Звучание мажорной мелодии все усиливалось, достигало «фортиссимо» /очень громко/.

Мягкий голос Савельева вернул Игоря к действительности:

— Посмотри — это твой отец, — протянул он коричневую фотокарточку, форматом почтовой открытки.

Игорь всматривался в потускневший от времени снимок. Фронтовой китель. Черты лица, казалось, напоминали какое-то отдаленно знакомое фото военного времени. Потом на тусклом глянце стало проступать нечто неуловимо близкое. Наконец, снимок как бы ожил — заиграл впечатляющими чертами. Парень ошеломлен. Да, глаза, лоб, разлет бровей как есть напоминают его, Игоря, фотокарточку. Он на миг зажмурился, тряхнул головой и стал оглядываться, как после внезапно прерванного сна. Обернулся к полковнику Савельеву.

— Неужели?.. Странно… Что же произошло? — вздрогнул от своих слов Игорь.

— Да, сынок, да… Вижу, что ты сам убедился, кто перед тобою на фото. Как могло статься, слушай.

Я знал Петра Ивановича близко. Он был моим другом. Не раз встречались мы на фронте. Не одну ночь коротали вместе на передовой, в блиндажах, где при чадном мерцании коптилки много говорили о прошлом, будничном, о заманчивом будущем. О службе в авиации он не любил пространно рассказывать. Полушутя отделывался фразой: «Хотел утвердить новую пословицу: «И рожденный ползать летать может”. Но…” Мудрено звучит? Да. Воспоминания комиссара эскадрильи Баянова Виктора Николаевича помогают разобраться, в чем тут дело.

22. Взлетел

В конце гражданской войны отступали долиною речки Ягорлыка — левого притока Днестра — остатки разбитого Красной Армией деникинского отряда. Свой путь враги отмечали кровавыми бесчинствами. Не пощадили они и жителей большого села, растянувшегося на несколько километров по прибрежным каменистым склонам. К удивлению местного населения, деникинцы начали с того, что осквернили церковь. С ходу вломились в нее, сорвали богослужение, вывели оттуда молодых мужчин, подозреваемых в сочувствии Советской: власти, и зверски расстреляли на кладбище. В числе погибших оказался и отец маленького двухмесячного Петра. Несчастная мать, взбираясь на пологий склон возвышенности — убегала с ребенком к родственникам в Дубоссары — обернулась назад и увидела свой пылавший буйным огнем дом. Затем вспыхнула камышовая крыша соседа… Так деникинцы отступали.

Жизнь вдовы была нелегкой. Как-то во время уборочной страды она у снопов на ниве устроила «постель» для Пети, положила его спавшего, да повыше, чтоб не беспокоили муравьи, а сама торопливо кинулась вязать за очень ретивым косарем. Пока они дошли в конец пашни и вернулись назад, Петя скатился с «постели» и, видимо, попробовав ползти, уткнулся лицом в землю. Плача ниц, он чуть не задохнулся. Мать, как угорелая, схватила ребенка истала обмывать его водой из заранее припасенной глиняной посудины. А флегматичный косарь водил бруском по лезвию косы, наблюдал за полетом в небе аиста и говорил: «Рожденный ползать, летать не может”. Впоследствии Петя, выслушав воспоминания матери о тяжкой доле хлебороба, сказал, что в их роду люди немало поползали по земле-матушке, теперь пора и полетать над ней.

Он часто бывал на могиле отца. А когда уезжал в училище военных летчиков, слез с подводы, спустился в долину Ягорлыка и припал разгоряченным лицом к замшелому камню, под которым покоился прах отца. Это на взгорке. А рядом, в овраге, из-под скалистого обрыва, подавал звонкий голосок вечно живой родник, по-местному – «окны». Вокруг было тихо. И журчание водяной струйки показалось мелодичным, приподнято бойким. Это вызвало у Петра раздумья, настроило на чувствительный лад. Юноша поднялся, выпрямился и устремил взгляд на восток, думая… Окны… Можно сказать и — окна… Передо мною открывается окно в жизнь. Клянусь тебе, отец, что выучусь на летчика и буду с воздуха охранять землю, обагренную твоей кровью. И направился в ту сторону, откуда призывно доносилось журчание вечного родника.

На спуске в каменистый овраг неожиданно встретился с девушкой, необыкновенной. Лицо ребенка, фигурка — взрослой; во взгляде темных глаз — наивность и серьезность. С коромыслом и ведрами в руках. Парень остолбенел. Почудилось, что именно такой образ как-то являлся ему во сне.

— «Не торопись. Я наберу воды и перейду тебе дорогу с полными ведрами», — услышал он голос, до странности знакомый. Опомнился только тогда, когда напился из ключа и зашагал по следам, оставляемым на тропинке девушкой-загадкой — из полных ведер на коромысле все продолжала слегка расплескиваться вода. Парень дивился: кристально-прозрачные капли окропляли путь-дорогу в новую жизнь. «Удачи!..” — сказала девушка, обернувшись к нему; и он увидел не по-детски осмысленное, очаровательно-приветливое лицо.

Одно слово. Оно выражало многое. Главное — будто подняло парня на седьмое небо. «Оттуда дам знать о себе!”- ответил он, показав рукой на аиста, парившего над камышами Ягорлыка, и кинулся догонять свою подводу.

Петр стал летчиком. И попал в эскадрилью, где служил Баянов, вначале, тревожного лета сорокового года. Авиасоединение перебазировалось тогда поближе к границе с боярской Румынией, к Днестру. Самолеты сосредоточилась на полевой площадке в районе станции Раздельная. И новичок уже на второй день обратился к комиссару с вопросом, можно ли в конце учебно-боевого дня приземлиться: у ветряка, за Ягорлыком, недалеко от могилы отца? Хочу, мол, перед боевым крещением преклонить колени у замшелого камня-памятника, умыть лицо водою из родника, к которому ходил с ведрами отец, а теперь туда ходит девушка-загадка. «Очень уж хочется повидать ту, что так часто посещает меня во сне», — откровенничал Петр. Комиссар разъяснил молодому летчику, что нельзя произвольно маневрировать у самой границы, где еще не прояснилась обстановка.

И вот наступило 28 июня сорокового… Три часа пополудни. Ясный, солнечный день. Под крыльями звена истребителей проносились пестрые поля Приднестровья. В центре звена — И-16 комиссара эскадрильи Баянова. Уступом справа — комсорг Петя. Он то и дело поворачивал голову вправо и посматривал вниз. Комиссар перехватил нетерпеливо-возбужденный взгляд «сынка» / так он называл Петра/ и просигнализировал: не отвлекаться на землю, следить в своем секторе наблюдения за горизонтом.

Петр, однако, приближаясь к родным местам, нет-нет, да и бросал короткие взгляды на землю. А внизу темнели овраги с красновато-глинистыми обрывами. Зеленели прямые линии полезащитныхлесонасаждений, между которыми виднелись светлые массивы дозревавших хлебов. Отчетливо выделялись строчечные рядки виноградников, кукурузы.

С душевным трепетом Петр узнал продолговатое возвышение справа, за которым поблескивала среди зарослей верб, камыша, осоки речка Ягорлык.

Когда остался позади ветряк на выгоне правобережья Ягорлыка и Петр мысленно попрощался с каменным надгробием у оврага, с россыпью белых хаток, звено по команде комиссара Баянова снизилось до 50 метров. Курс — к границе. Вскоре под крыльями истребителей мелькнула плоская возвышенность, покрытая виноградником, и сразу среди фруктовых деревьев замельтешили кирпично-красные, жестяные и камышовые крыши строений Дубоссар. На бреющем полете они пересекли белую полоску Днестра — старую границу. Затем набрали высоту 2500 метров.

В облаках серой дорожной пыли показалась колонна румынских войск. Баянов скорректировал немного маршрут полета — надо было разведать состав и количество войск, определить их намерения. Пушки и пулеметы на истребителях заряжены, РС-ы /реактивные снаряды/ — в боевой готовности. Летчики заметили у небольшого мостика скопление пехоты, артиллерии, лошадей, волов… Беспорядок. Суматоха. Толпы солдат шарахались к ближайшим мазанкам, садам. Никто и не помышлял стрелять по звену краснозвездных ястребков. Комиссар заметил нетерпеливое, напряженное лицо Петра и распорядился: «Отставить прицел! Бессмысленно бить волов в ярме”.

Звено повернуло на Кишинев. В пути Баянов убедился, что румынские войска повсеместно отступали на Хуши, Унгены. Несколько самолетов поспешно взлетели один за другим с кишиневского аэродрома и тоже исчезли на западе.

Советские истребители стали кружить над Кишиневом. Под нимибурлили массы горожан. Чувствовалось, что они выражали дружественные чувства по отношению к краснозвездным соколам.

Но не исключены вылазки провокаторов. Поэтому комиссар Баянов скорректировал первоначальный план действий звена. Решил первым сам приземлиться, вместо ранее намечаемого Петра. И стал искать аэродром. Нашел. И там толпы. Но делать больше нечего. И он, сигнализируя, распорядился: «Действуем по второму варианту. Иду на посадку. Остальным прикрывать меня с воздуха. Садиться только по моей команде с земли».

И вот комиссарский И-16 пошел вниз. На него стали надвигаться ангары, темные купы деревьев, люди… Все чужое.

Как только самолет приземлился, к нему хлынула разноликая толпа. И было видно по жестам, выражением лиц — друзья.

Петр сел последним. Сразу разочаровался: мол, ничего героического, никакого подвига; а перед взлетом было столько волнений…

Действительно, летчики забыли о своем оружии. Промитинговали допоздна. Где-то заполночь встретили в темноте бронемашины передового отряда советских наземных войск.

Комиссар Баянов успокаивал «сынка”: «Не горюй, Петруша.Утром взлетишь отсюда первым. А другой раз и приземлишься первым».

Они начали осваивать кишиневский аэродром.

«Другого раза» не пришлось долго ждать.

23. Приземлился

Игорь, затаив дыхание, продолжал слушать полковника Савельева

— Из воспоминаний генерала Баянова мы узнали, с каким рвением его «сынок» Петя учился летать. Никто не сомневался, что парень удачно нашел свое призвание, что мечта его сбылась. Но… Внезапный удар судьбы… Юноша оказался на грани жизни и смерти.

В поисках нового призвания он закалялся, мужал не по дням, а по часам. Но… Приземление… Навсегда. И Петя постепенно становился Петром Ивановичем Джурой. Однако продолжу рассказ по порядку.

21 июня 1941 года в четыре часа утра — за сутки до начала войны — лейтенант Джура получил задание командования отрекогносцировать вместе с призванными из запаса шоферами путь подвоза боеприпасов и горючего с железнодорожной станции к вновь оборудованному в Приднестровье полевому аэродрому. Лейтенант на полуторке, с новобранцами в кузове, сумел за несколько часов выполнить задание, а когда возвращался назад, побывал в своем селе, посетил могилу отца, напился из заветного родничка и разыскал девушку-загадку. Она на удивление без лишних слов согласилась сесть в кузов машины, доехала до перекрестка полевых дорог, откуда, пешком направилась в Дубоссары с запиской Петра Ивановича кматери. Сын успокаивал старушку: мол, нахожусь рядом, жив, здоров.Мама, продержите подательницу письма до вечера. Постараюсь заскочить на часок.

Девушка была уже почти у цели, как ее лихо настиг запыленный мотоциклист. Это был Петр Иванович, отпущенный командованием в Дубоссары до четырех часов утра. Оба поторопились к матери, потом в ЗАГС…

Вскоре обстановка изменилась. Как только они сели за празднично уставленный стол, на пороге появился запыхавшийся красноармеец — связной с полевого аэродрома. Слово «Тревога!” смешало карты. Гости за свадебным столом не успели провозгласить и первого тоста. Жених простился с девушкой, теперь уже невестой-загадкой, с матерью и умчался на аэродром. Долг — превыше всего.

Ранним воскресным утром жители Дубоссар увидели сначала встревоженного аиста в чистом небе возле реки — бывшей границы. Потом над Левобережьем пронеслось звено краснозвездных «ястребков”. Один из них приветственно покачал крыльями. Ему ответили две женщины.

Пожилая на крыльце; молодая, выходя из калитки. Обе взмахивали белыми платками. Советские самолеты устремились наперерез армаде фашистских «юнкерсов», которые вторгались в пределы воздушного пространства Родины.

В том бою лейтенант Джура сбил матерого гитлеровца. Причем в воздушном бою Петр Иванович пролетел так близко от врага, что видел того в лицо и умудрился выразительно кивнуть ему: мол, лети головой вниз. Фашист на земле, увешанный крестами, пытался доказать, что сбит не советским истребителем, а по ошибке огнем своих зенитчиков. Пришлось Петру Ивановичу надеть на голову летный шлем с очками и повторить кивок. Тогда заносчивый гитлеровец с неохотой признал своего противника.

Все вылеты молодого летчика против воздушных врагов неизменно венчались успехами. А вот над Финским заливом его подбили. Правда, взлет со льда удался, но на самолете комиссара эскадрильи. После посадкина своем аэродроме обнаружилось…

В медсанбате комиссар Баянов услыхал, как во сне: «Вашему сынку угрожает смерть от потери крови. У него группа…” «Знаю, — встрепенулся комиссар эскадрильи. — Моя группа… Качайте немедленно кровь из меня!»

Лейтенант Джура выздоровел. Рвался к своим крылатым друзьям. Но медицинская комиссия страшно огорчила летчика: списала его из авиации. Он оказался в резерве офицеров-пехотинцев Ленинградского фронта. И там только сутки провалялся на койке. Сразу пустился на все тяжкие — «назло формалистам-эскулапам». Сначала по разрешению командования посещал ремонтный завод. Как человек, знакомый с техникой, помогал рембригадам регулировать моторы. Авиационные не попадались. Специализировался на танковых. Затем участвовал в обкатке реставрированных Т-34. Кончилось тем, что овладел искусствомвождения и выверки оружия танков. А в начале весенней распутицы уже сопровождал на Волховский фронт колонну отремонтированных боевыхмашин.

Предстояло пройти по льду Ладожского озера. На «Дороге жизни» уже к тому времени заблестели полыньи. Обстановка на фронте, однако не позволяла медлить. Голова колонны начала спускаться с берега. Первая машина не прошла и 200 метров, как под ней затрещал лед. Предотвратить беду никто не смог. Она пошла на дно. Заминка.«Но не тупик», — сказал лейтенант Джура. Он распорядился снять с очередного танка все тяжести, без которых можно обойтись на марше. Когда на обочине ледовой трассы выросли кучи металлических деталей /крышки люков, надмоторная броня, ЗИПы, дополнительные топливные бачки/ за рычаги облегченного танка сел сам Джура. Опытные механики — водители затаили дыхание. Танк, ведомый летчиком -истребителем, двинулся вперед. И вот через несколько десятков километров гусеницы первопроходца по льду Ладоги подмяли под себя сосенки волховского берега. За ним прошла вся танковая колонна. Бывалые танкисты восхищались: «Ну и летчик! Заставил многотонные стальные машины летать над озером!»

Лейтенант Джура участвовал в составе танковой бригады в Синявинских боях, где получил ранение.

После госпиталя военная дорога вывела лейтенанта на Украину. Шли бои. Совершенствовалось боевое мастерство офицерских кадров.И бывший летчик освоился в новой среде. Шагал в ногу с передовыми командирами, постигал военное искусство.

Стрелковый полк майора Джура первым подошел к Днепру в районе Вышгорода. Гитлеровцы мечтали о передышке на Правобережье. Они считали, что форсировать большую реку вблизи Киева не только невыгодно, но и невозможно — мешали пески, заболоченность. Прямо противоположное мнение доложил своему командованию майор Джура. И решительные действия его подчиненных увенчались успехом. Не успел враг опомниться от столкновения с группой разведчиков, а затем от массированного удара советской артиллерии, как Днепр был форсирован джуровцами.

Следовательно, Петр Иванович — это и летчик, и танкист, и артиллерист, и общевойсковик. Почему? Потому что обладал силой воли вдобавок к незаурядному уму; был тверд, непреклонен в достижении цели. Эту черту характера как бы подчеркивало его имя, которое созвучно с греческим petros— камень.

Приведу случай из его фронтовой практики, который открывает, как говорится, оборотную сторону медали.

Как-то в период кратковременного отдыха полка бойцы обменивались боевым опытом. Парторг роты в своем выступлении сказал:

— «Наш санинструктор кандидат партии товарищ Авдеев шел впередиатакующих. Увидев, что фашисты побежали, он с тремя бойцами кинулся к брошенному орудию. Они развернули его в сторону врага и открыли огонь…» «Зачемпропагандируете нарушение Женевской конвенции, согласно котороймедперсонал имеет право браться за оружие только для защиты своихраненых» — вмешался один из вышестоящих штабных работников-законников. — Сообщите мне соцдемографические данные этого Авдеева». «Ненадо! — тут же вступился за подчиненного майор Джура. – Запишитемои данные. Я разрешил так действовать Авдееву».

Одним словом, Джура — друг.

Когда он наступал вблизи родных, памятных с детства мест, ему однажды присвоили позывной «Орех». Случайно или намеренно — не знаю, — это слово стало повторяться и закрепилось за ним.

Памятен выход наших войск в марте 1944 года к реке Днестр. Я тогда работал в оперативном отделе соединения. Во время проверки хода форсирования реки передовым отрядом, мне удалось принять тревожную радиограмму от капитана Широкова. С разрешения старшего начальника я передал подполковнику Джуре координаты широковского плацдарма на западном берегу Днестра, указал место скопления фашистов и велел ему подсобить огоньком. Петр Иванович отлично выполнил дополнительную задачу.

В Маньчжурии произошло примерно тоже самое. Полковник Джура командовал стрелковой дивизией и наступал рядом с батальоном капитана Широкова. Он заметил бедственное положение соседа. Имея в своем распоряжении «Катюши», Петр Иванович спросил разрешения генерала вмешаться. Дорога, запруженная врагом, и перекрытый Широковым перевал были хорошо ему видны. Воттогда «Катюши” и сыграли победную музыку. К сожалению, вышло так,что это была лебединая песня самого полковника Джуры — храброго солдата, талантливого командира. В каком огне он не бывал на войне, но пули и осколки задевали его не смертельно. И надо же было перед самим финишем случиться непоправимому — предательским выстрелом вражеского диверсанта из развалин глиняной фанзы Петр Иванович был смертельно ранен…

Незадолго до этого трагического события мне посчастливилось побывать на завершении того торжественного семейного вечера, который был прерван в канун войны. В сорок пятом, накануне отправки воинского эшелона из Румынии на Дальний Восток, Петр Иванович разыскал свою «невесту-загадку». И вот мы на ходу, в вагоне, подняли бокалы, провозгласили свадебные тосты.

Александра Николаевна не могла знать, что случай в офицерской палате с орехами, букетом цветов был символическим. Обстоятельства сложились так, что она, глубоко потрясенная трагедией во время своего дежурства, в дальнейшем на деле исполнила последнее желание умиравшего Петра Ивановича.

Какова судьба твоей родной матери? После похорон Петра Ивановича она, убитая тяжким горем, беременная, слегла в постель. Я встречался с ней. Предлагал улететь самолетом к себе, на родину. «Нет, родина моя здесь, на советской земле, у границы, возле аллеи орехов, где похоронен муж… К тому же, с самолетами у меня связанытяжелые воспоминания, — возразила она.

— Я ведь не одна. У меня будет ребенок, и, возможно, как мечтал Петр, сын. Надо уже беспокоиться о его судьбе…» В одной из районных больниц Дальнего Востока после того, как ты родился, твоя мать умерла.

Случайное переплетение неблагоприятных и благоприятных обстоятельств привело молодых Широковых к старому сослуживцу,главврачу больницы и ты не остался сиротой. Леонид Павловичи Александра Николаевна оказались твоими достойнымиродителями.

Когда станешь военным, узнаешь, как часто в армейском обиходе меняются позывные. «Орех” же становится «долгожителем», — взял полковник Савельев фотокарточку и прислонил ее к вазе с букетом цветов.

Леонид Павлович не забыл это короткое и емкое слово. В память о безвестном фронтовом соседе, боевом друге, он обычно присваивал полюбившийся позывной тому командиру, который умел своим вмешательством решать самую трудную тактическую задачу, разделывал «противника» под орех. Для стиля работы Леонида Павловича характерно создавать на полевых учениях сложную, замысловатую обстановку. Не всякому удается с ходу разгрызть «широковский орешек». Обычно, офицеры стремятся вырабатывать в себе боевые качества под стать своему командиру.

Твоя, Игорь, жизненная дорога определяется в бурный, грозовой год. По местным народным приметам он будет урожайным на орехи.Так сумей же разгрызть их один за другим, при этом не сломай ни единого зуба.

Конечно, стать летчиком, космонавтом — заманчиво. Но овладетьшироким диапазоном знаний и навыков общевойсковика, продолжить,развить вглубь и ширь линию отца — это ли не благородная цельжизни?! Призвание — это когда ты сознаешь, что жизнь призывает тебя исполнить долг, завещание старших…

Игорь сидел, не двигаясь, и сосредоточенно рассматривал чертылица, запечатленного на фотоснимке. Он думал, думал. Казалось, понял нечто совершенно новое.

И мало-помалу с удивлением начал открывать длясебя в глубинных тайниках души то, что его поступки в жизни как-то подсознательно согласовывались с этим новым.

Полковник Савельев, словно прослеживая ход мыслей парня, вставил:

— Уверен, что в твоем сердце постоянно журчит заветный родничок, который так умело, оберегали, лелеяли Широковы. Как говорит пословица, не тот сирота, что рода не имеет, а тот сирота, что доли не имеет. Твоя доля оказалась счастливой. Поэтому, ты — не сирота.

В голове Игоря прояснялось и крепло сознание того, что приемные родители не замутили, а сохранили в юной душе светлый и чистый источник, который, как теперь окончательно выяснилось, пробивает себе путь в нужном направлении, по руслу отца. А кто знает, как сложилась бы судьба, если бы Додя Скоморох влез бы в душу со своей грязной «сенсацией” гораздо раньше, тогда, когда он, Игорь, еще не умел разбираться в тонкостях жизненных явлений… А если бы не встреча с отцом на вокзале?.. А если?..

Игорь поднялся, и, чуть вздрагивая, волнуясь, сказал:

— Теперь я вижу ясно, как никогда, свой путь, понимаю смысл призвания.Образ отца навеки отпечатался в моем сердце. И я с ним не расстанусь всю жизнь. Спасибо вам. Разрешите взять с собой фотокарточку — хочу показать ее родным, снять копии. Не терпится — скорее полечу к дорогим папе и маме.

— Добро, Игорь, иди. Твой ближайший орешек — не провалить на экзаменах в училище, хотя ты и отличник. Беги, в добрый час!

Старый полковник по-отцовски обнял и поцеловал сына своего боевого друга. Сначала слова полковника показались Игорю до банальности наставительными. Он задумался. Замедлил шаги. Остановился. Отличник… Это по оценкам школьных знаний. С ним бывает и такое… Пока стремится к цели, она кажется заманчивой, а впоследствии, чемближе цель, тем дальше, кажется, отодвигаются трудности борьбы. Перспектива достичь такого рубежа, на котором наступит спокойствие и безмятежный отдых — не его идеал. Что за жизнь без преодоления трудностей?.. Постой, постой, парень… А не толкает ли тебя в крайности мальчишеский задор? Может, хочешь показать свой характер перед Димой? Ты уже шарахался и в медицину и в музыку… Пытался сбежать от родителей… Вспомни: даже самые идеальные мечты со временем, мало-помалу теряли свою прежнюю привлекательность. Ты еще ничего из задуманного не довел до конца. Все фантазируешь. Подумай-ка поглубже, что труднее: добиваться давно намеченнойцели, или отказаться от нее, поискать что-либо иное?

24. Аллея

Ленинский субботник был разгаре.

Леонид Павлович еще заканчивал поливку саженцев, а Игорь уже садился за руль. Взвизгнул стартер. Басовито крякнул и ритмично засопел мотор. В легковой начал размещаться «семейный экипаж», превышающий по количеству лиц экипаж тяжелого танка. Так, шутя, заметил Леонид Павлович, занимая «командирское» место в машине с вертлявым, быстроглазым мальчиком на руках.

Ребенок сразу потянулся ручонками к радиоприемнику. Бодрые звуки маршевой мелодии стали заглушать монотонное тиканье часов на панели приборов.

Хотя весеннее солнце — яркое и чистое — только недавно поднялось над рядами стройных, высоких тополей, Леонид Павлович торопливо предупредил:

У нас светлого времени — в обрез. Не мешкать!

Ответили женские голоса:

— Дай взглянуть со стороны на то, что мы посадили. Вы сами говорили, что сблизка рассматривают только корень.

— Вот именно, — согласился он. — Приметное дерево лучше рассматривать на большом расстоянии.

Проводы и отъезд — без суматохи, по-военному. Лаконичные фразы, восклицания. В разноголосый говор: “До свидания!», «Счастливого пути!», «Всего доброго!..» вклинился нарастающий шум мотора. Короткий сигнал, и светло-голубая «Волга» тронулась с места.

Сразу набрала скорость, и вихрем умчалась по ровному, как стрела асфальтированному шоссе. Какое-то время виднелись взмахи рук из окошек. Мало-помалу кузов, отсвечивая отраженными солнечными лучами, стал уменьшаться и превратился в точку, которая, в свою очередь, растворилась в дальней перспективе узкого коридора, образованного придорожными кленами.

— Уехали, — вырвался у деда Руссу вздох сожаления. Понурив голову, он зашагал в направлении молодой посадки. — И так они всю жизнь на колесах. Торопятся — ни минуты праздности. Через два часа — опять прощание: Леонид Павлович самолетом улетит на запад, а сын вечером — на восток. Как и не были. И не наговорились, и не нагляделись.

Рядом, со стариком шел с лопатой в руке подполковник — невысокий, светловолосый, в очках на носу с горбинкой — недавно назначенный в район военком.

— Почему так думаете, Иван Афанасьевич? — возразил он вопросом. — По-моему, Широковы успели немало сделать. Провели отпуск вместе, двумя семьями. Ездили в Карпаты, на Буковину, в Дубоссары, вдоль Ягорлыка… И к нам завернули, побывали во многих селах района, приняли участие в торжествах, связанных с полувековым юбилеем СССР, встретились с людьми труда, молодежью, призывниками. Сегодня на субботнике украсили наш районный юбилейный парк пятью самыми видными деревьями. Ведь это символично — каждый взрослый член семьи своими руками вырыл ямку и посадил отличный орех.

— Оно-то так, — неохотно соглашался дед. — Мало проку в таком отпуске.

Подполковник остановился возле саженца. Поправляя лопатой кольцевую насыпь свежего грунта у подножья молодого стволика, заметил:

— Иван Афанасьевич, посмотрите: Широковы взрыхлили землю и полили не только свои деревья, но и ряд, расположенных напротив. И те ихние. Растут с легкой руки молодого Широкова. Вырисовывается аллея из десятка орехов. Пока десятого нет. О, когда появится, — а такое дело уже на примете — это будет чудо из чудес. Жаль, что я не доживу до того дня.

— О чем вы говорите? Его могут посадить и нынешней осенью и будущей весной. Вы еще ни один год будете снимать с него плоды.

— Нет, не сниму. За каждой широковской посадкой — большое событие в жизни.

— Это занимательно. Готов вас послушать, Иван Афанасьевич.

— Сейчас расскажу, — и дед Руссу медленно поковылял серединой аллеи.

Почти весь поселок работал на субботнике. Кругом слышались звонкие голоса школьников, короткие возгласы, призывы, распоряжения старших групп, коллективов, звон лопат, щелчки садовых ножниц. Гремел оркестр.

Руссу остановился на границе старого парка и вновь расширяемого. Снял с плеча лопату и воткнул ее в землю, около ядреного дерева с фанерной биркой на стройном стволике.Вот на этом на самом месте начал зарождаться зеленый уголок Широковых. Кстати, что вам известно о грецком орехе?

— Я, правда, с севера, но знаю, что из него делают красивую и дорогую мебель.

— И все?

— Разве этого мало?

— Еще бы! И не это главное. Эх, хе-хе!.. Жизнь! Непонятная, загадочная штука. Орех очень крепкий, живет триста-четыреста и даже тысячу лет. А человек?.. Уравнять бы продолжительности жизни.

— Наука продлит жизнь человека, — вставил подполковник.

— Пока что наука не умеет вылечить насморк, прах ее возьми. Народная же медицина иногда делает чудеса. — Дед Руссу, приблизившись к собеседнику, продолжил: — В поселке поговаривают, что Александра Николаевна отвела от себя роковую руку смерти ореховыми препаратами.

Он достал из кармана стеклянную пробирку, вытряхнул на ладонь большую белую таблетку, положил под язык, встал и подошел ныряющей походкой к крайнему, самому роскошному, ветвистому ореху. Окинул любовным взглядом с верхушки до комля, причмокнул губами. Нежно погладил шершавой ладонью шелковистую кору и неторопливо заговорил:

— Этот орех маленький Игорек посадил в год приезда к нам Широковых. Конечно, я считаю, что не по своему разумению он в ту слякотную осень месил липкую грязь до колхозного садового питомника, где выбрал саженец, потом копал яму, тащил к ней чернозем, перегной… На мой вопрос хлопчина ответил: «Мама просила. На Буковине она рассталась с седым кряжистым красавцем, который чем-то очень понравился ей…» — и Руссу стал рассказывать новому военкому историю Широковых.

Поскольку разговор затянулся, подполковник установил носилки на ребро, предложил старику сесть на них, а сам опустился на корточки и приготовился слушать.

— А вон тот стройный молодец посажен Игорем, как ни странно, в мае. Примчался паренек из военкомата, с комиссии, которая рекомендовала его кандидатом в военное училище, схватился за лопатуи — айда в сад… — показал дед рукой на прямое дерево с тонкими ветками, устремленными ввысь.

— Этот орешек так подзадорил одногодков Игоря, что на второй день все юноши майского призыва принесли в парк молодые саженцы и высадили целую рощу. Так будущие воины перед уходом на военную службу оставили односельчанам напамять новый уголок живой природы.

Да, хороший почин дело красит; он распространился по всему району, — с удовлетворением подхватил райвоенком.

Хлопцы старались оставить на родной земле приметный след. Меня удивляет другое: как могло прижиться такое нежное дерево, как орех, в конце весны?

Я тоже сомневался, потому что отлично знаю из опыта, когда следует сажать фруктовые деревья. Через короткое время пришкандыбал я в парк. В том, что зазеленели тополи, посаженные сверстниками Игоря и за которыми ухаживали школьники, ничего нет удивительного. У нас такие места. Бывало, осенью вобьешь в землю вербовые колья, а весной глядишь — пошла в рост живая стена. Но когда перед моими глазами стоял Игорев орешек с остренькими красноватыми листочками, стало ясно, что и он принялся. Мне подумалось: тут что-то не то. Будто действует какая-то сверхъестественная сила. Видано ли?! Бесчувственная природа, словно поняла желание человека и подчинилась.

— А что? — со смехом вставил подполковник. — Я сейчас вспомнил… Мне рассказывал знакомый дальневосточник, что у них по приказу комдива летом высаженная ореховая аллея, к осени зашелестела буйной листвой.

— Да, для того, сурового края — такое редкость. В этом же случае думаю, что Игорев орех не погиб от теплоты душевной, — поднялся дед с носилок и, медленно разгибая затекшие ноги, подошел к третьему дереву. Пристально разглядывая своими выцветшими глазами синие, расплывчатые буквы на фанерной бирке, привязанной к стволику ореха, будто читал: — Когда Игорь окончил военное училище и написал нам письмо с нового места службы, мы направили ему посылку. Одновременно сообщили: «Это урожай с твоих деревьев. Расколи свой орешек в знак того, что ты успешно разгрыз гранит науки”. Он не ответил. Зато скорее письма сам прилетел самолетом на Октябрьские праздники. И вот Игорь посадил этот орех в связи с окончанием училища. Тут, на фанерке, так и написано. В тот год мы заложили рощу в честь 50-ти летия Октября.

Возбужденные глаза деда странно заблестели. Из-под щетинистых бровей сверкали то теплые, то холодные огоньки. Старик устремил взгляд на восток, затем взглянул на солнце, повернул голову вправо и задержался на новых постройках, которые возвышались вдоль шоссе. Рассматривал линию высоковольтной электропередачи, новый мост. Внизу, у окраинных домов, сверкало зеркало пруда. Над фруктовыми садами дрожал тонкий весенний пар. Очарование теплого весеннего дня расположило старого человека к мечтательности.

И он стал вспоминать:

— Солнце Октября семнадцатого года только показалось на горизонте нашего края и надолго скрылось. Семья Широковых невольно шевелит в моей памяти старую бывальщину.

Скажу вам, мой голубе сизый, что и раньше наш богатый край утопал в красоте цветущей природы. Но люди жили бедно, не были в моде красивые человеческие поступки. Вот я из-за бедности долго ходил парубком. Потом женился. Детей не родилось. Вначале мы были довольны. Нечего греха таить — не тревожил лишний рот. Надо знать — Буджакскую степь часто потрясал желтолицый голод. С годами становилось сумно, прах его возьми. Разве я тогда жил? В конце изнурительного дня работы у помещика ложился на голодное брюхо и голой спиной укрывался. Так что, почитай, и не жил. Правду говорю, если не вру по дряхлости. Когда началась в нашем крае заваруха,как мы с женой зажурились, что одиноки!

В кошмарные сентябрьские дни 1924 года румынские войска подавили Татарбунарское восстание. Они бухали по безоружным селянам из полевой и морской артиллерии. Что было делать? Мы с женой до последнего находились на баррикадах. Супруга погибла. Я после ранения, судов, тюрем, остался один, как старая былина на казацкой могиле. Бродил, сбитый с панталыку, точно пришибленный. Сумовал, что не к кому головы приклонить. Так и остался без роду без племени. Не было тогда у нас такого заведения — брать на воспитание чужих детей.

Старик тоскливо осмотрелся кругом. Мягкий ветерок со стороны пруда протянул резким холодком с запахом молодой зелени.

С морщинистого лица Руссу исчезла грустная тень.

Извините — понесло меня немного в сторону. Но без этого было бы трудно выделить хорошие обычаи в семье Широковых, — поправился дед с усмешкой и вел дальше: — Так вот, о Широковых. Казалось бы, по нашим старым обычаям, зачем обеспеченным и занятым трудом людям брать себе в тягость на воспитание чужих детей? Вдвоем жили бы себе припеваючи. Но, вишь, подай им что, ни на есть полнокровную семью с детским плачем, гамом, шумом… Подумать только: Ирочка уже в 7-м классе! Ежели глубоко вдуматься, то выходит, что Широковы поступили просто, по-людски. Так должен делать всякий в их положении. А нет. У иных не хватает понятия.

Старик сплюнул и сел на опрокинутые носилки. Позвал к себе ребят, которые недалеко гремели ведрами.

— Сюда забегите, родименькие. Полейте еще раз вот эти два рядочка.

Дети проворно откликнулись на просьбу.

— Сашок, а Сашок, разгреби ручками почву в виде мисочки вокруг славного зеленого молодца, чтоб вода впитывалась в комель. Смотри, как он вытянулся за год. И в нем чувствуется «военная косточка” — указал дед Руссу на четвертый орех.

Проводив теплым взглядом детей, старик обернулся к райвоенкому:

— Весной, в прошлом годе, Игорь был в отпуске в связи с рождением сына-первенца. Орыся тогда жила у Александры Николаевны, в Одессе. И, я думаю, не без ее подсказки, Игорь прикатил на такси с привязанным на крыше ореховым саженцем, как раз в тот день, когда наши школьники сажали рощу в честь столетнего юбилея со дня рождения Владимира Ильича Ленина…

И вот сегодня все Широковы посадили по дереву. Еще утром, ни свет, ни заря Игорь копошился на колхозном плодоягодном питомнике. Вижу, окапывает саженец, отступив на целый метр от стволика. Зачем, спрашиваю, на таком большом расстоянии копаешь? «Чтоб не повредить корень, и чтобы сохранить при нем побольше той почвы, на которой орех вырос. На новом месте быстрее приживется». Интересуюсь: кто тебе это подсказал? «Частично вы, Иван Афанасьевич, когда вручали будущим воинам шкатулку с татарбунарской землей. И частично мой батя. Однажды он решил защитить дальний фланг своей дивизии от злых ветров полосой зеленого друга, и приказал красноармейцам делать так…» — Парень расстелил на земле плащ-палатку, осторожно поднял окопанный кругом саженец и установил на нее комлем с большой глыбой чернозема. Завязал четыре конца палатки в один узел возле стволика деревца. Затем поднял увесистую ношу на плечи. Не донесешь такую массу земли, предупреждаю, она тяжела и путь далек. Игорь улыбнулся: «Во-первых, вы сами говорили на вечере проводов в армию, что эта земля священная. Значит, не тяжелая. Во-вторых, обычный путь к роще я сокращу раз в десять». И не успел я возразить, как он двинулся к месту посадки не вкруговую, через мост, где мы всегда ходим, а напрямую, к пруду.

Я в тревоге — за ним. Хотел не допустить, чтоб парень зазря искупался при форсировании водного препятствия. А он, оказывается, все заранее продумал. В пути захватил левой рукой у стога соломы длинную жердь, при помощи которой ездовые прижимают сверху и укрепляют веревками снопы на арбе, вскинул ее, как соломинку на свое плечо и вышел к самой узкой части пруда. Перебросил один конец жерди на противоположный берег и не успел я ахнуть, как мой Игорь, словно спортсмен на буме, перебежал со своим орехом над водой. Конечно, он рисковал. Но, говорят, риск — благородное дело.

— Минутку… Риск… Риск… — взялся подполковник за свою кожаную сумку. — Вчера я, полусонный, пробегал глазами свежие газеты… Вот она — «Красная Звезда». Статья «Оправданный риск”… Точно — о молодом офицере И.Л. Широкове!

… В тени высокого снегового хребта выделялась шатрообразная высота. Она являлась ключом к узлу сопротивления в обороне «противника». С нее контролировались и держались под прицелом все подступы к взводным опорным пунктам. Как овладеть высотой? В лоб не возьмешь. Обойти из-за дальнего правого фланга по крученым — верченым горным дорогам? Далеко. Не хватит отведенного командованием времени. И в узких местах таких дорог могут встретиться засады, заслоны. Попытаться проникнуть в тыл из-за левого фланга глухою тропой? Очень опасно — под самим носом «противника». А главное — зимой тропа может быть занесена многометровым снегом, непроходима. И все-таки, этот вариант — наиболее подходящий. Правда, риск большой. Успех маневра возможен только при умелой и строго соблюдаемой маскировке.

… Рота под командованием молодого офицера И.Широкова,усиленная гранатометчиками, пулеметами и минометами, вместе с артиллеристом-корректировщиком ночью двинулась по нехоженой тропе, в самом начале переметенной огромными снежными сугробами.

Во взводных колоннах — ни единого огонька, ни малейшего шума. Впереди — разведчики и саперы. Там, где тропа проходила по скользким камням гребня, люди, чтобы не маячить на фоне темно синего неба, передвигались по-пластунски. В ущелье саперы расчистили путь от снега и камней. И бойцы всей роты, один за другим протиснулись через узкий проход.

Перед рассветом Широков уже был в расположении «противника». Пока разведчики изучали подступы к огневым точкам, небольшие группы бойцов выполнили другие задачи — перерезали проводные линии связи, перекрыли дороги ложными запрещающими знаками, заминировали пути выхода к переднему краю резерва «противника».

Наконец, артиллерист-корректировщик занял место «обезвреженного» наблюдателя на высоком утесе, развернул там рацию и передал своим координаты огневых позиций резерва «противника».

Среди гор пророкотало эхо артиллерийских выстрелов. Высота озарилась огнями разрывов снарядов. Как только стих грохот канонады, из глубины обороны выросли цепи бойцов. «Бум-бум!..» — ударили из-за спины легкие минометы. Металлически застучали пулеметы. Со свистом и шуршанием полетели гранаты, выброшенные гранатометчиками. «Чвах-чвах!..» — рвались мины. «Трр-рах!.. Трра-ах!..» — вторили гранаты. Горы отразили многоголосое «Ура!»

Это рота Широкова атаковала позиции «противника» с тыла.

Пока те, что оборонялись в окопах, гадали — свои бегут на помощь, или чужие атакуют, — высота была взята. Почти одновременно западные склоны потрясли мощные взрывы. Атакующие поняли — резерв «противника» нарвался на мины.

Широков быстро закрепился на достигнутом рубеже. И тут радио принесло сигнал бедствия соседа слева. Старший начальник потребовал: «Орех», подать трос «Тренчику».

Командир роты понял, что от него требовалось. Частью сил он оказал помощь соседу слева. Пришлось людям спускаться на канатах в ущелье и спасать бойцов взвода лейтенанта Димы Перечану, которые попали под горный обвал…

Это здорово! — воскликнул дед Руссу. — Выходит, хотя самому Игорю было недосуг, он протянул руку помощи Диме. А здесь, на гражданке, они ершились, как петухи. Верно говорят: был бы дружок, найдется и часок… Скажи, пожалуйста, как армейская служба воспитывает понятие долга! Знаю обоих. Дима — весельчак, говорун, немного залихват, а Игорь — горяч, быстр, как вьюн, несколько суховат, немногословен. Уж я к нему как тут ни подъезжал с расспросами о службе, ничего не добился. Я интересовался, как служится, за что повышен досрочно в воинском звании, а он отделывался общими фразами: мол, так у нас заведено — никто не хочет встречать праздничные юбилеи с пустыми руками… По всему видать, что и самый юный Широков будет военным. Правда, пока он вырастет, может статься, что у нас минует надобность в такой специальности.

Подполковник снял очки, отчего лицо изменилось — стало более простым, естественно-мужественным. Протирая замшей стекла, он внимательно всматривался в неясный, мглистый горизонт:

— Я считаю, что профессия защищать Родину очень нужна нашему народу. В ней не скоро отпадет необходимость. Остается в силе ленинский завет: только та революция чего-нибудь стоит, которая умеет защищаться. Это святая святых. Нас радует то, что жизненные дороги сыновей и отцов совпадают. Игорь пошел по стопам отца не случайно. Как видно из вашего рассказа, парня глубоко взволновала судьба родителей. Мальчик сумел понять отца, вошел в его внутренний духовный мир, осознал свою общественную ответственность. Очевидно, родители всей системой воспитания привили ему любовь к армии, развили сознание верности долгу, стремление беречь честь смолоду.

В этих благоприятных условиях чуткое сердце откликнулось на призыв «Ореха». Оказывается, символический позывной живет в крови нового поколения. Мне думается, что Игорь не мог поступить иначе.

Да, говорят, что его с детства привлекали трудные, загадочные пути, — вставил Руссу. — Он спал и видел себя участником тех событий, где труднее всего. Теперь все понятно — неосуществленная мечта, что не расколотый орех.

Игорь удачно раскусил свой орешек. В нем дала себя знать «военная косточка».

Оба поднялись. Дед Руссу приободрился. Поглаживание седых усов крючковатыми коричневыми пальцами сопровождал жестами, похожими на стремление придать своей фигуре молодцеватый воинственный вид. Предпослав дальнейшей речи «Эх, хе-хе!»… и «Прах его возьми», он сказал:

И, наконец, сегодняшние пять орехов Широковы посадили в честь 50-ти летия СССР. И таким порядком, создали семейную аллею. Как я понял из разговора Александры Николаевны, здесь есть дерево, посвященное Петру Ивановичу Джуре, и, несомненно, первое, самое ветвистое. Она раскапывала возле него грунт, поливала водою и вполголоса приговаривала: «Расти, милый. Будь патриархом в живом уголке природы. Петр Иванович твоим именем завещал… Аллеи — на Дальнем востоке и здесь, на западе, — не только места отдыха. В случае непогоды они преградят путь зловещим бурям. Родную землю возделывать и украшать, беречь и оборонять нам заповедано».

Эта семья выросла на моих глазах. Меня очень обрадовали золотые погоны на плечах Леонида Павловича генерал-майора и капитанские звездочки Игоря. До слез тронула худенькая, маленькая ростом, седая Александра Николаевна — душою она, кажется, помолодела.Шутка ли — победила неразгаданную учеными болезнь. Живет всем смертям назло. Мне запомнились ее слова, сказанные на прощание: «Перед тем, как мы — старые и молодые — сегодня разъедемся в разные стороны, на семейном совете решим, кому из нас будет поручено в день I00-летнего юбилея Октября посадить десятый орех». Знаете, после всего того, что произошло, для меня уже было бы меньшим удивлением, если бы этот, десятый орех посадила сама Александра Николаевна. Невольно начинаешь верить в чудеса. Одного только чуда не произойдет: без меня люди отметят столь большое событие.

Почему? Вон, Эйвазов, сколько прожил, — ободряюще вставил подполковник.

Ну, мои мозги еще не настолько высохли, чтобы впасть в знахарство и поверить в свое исцеление.

А что доказала Александра Николаевна?

Она — исключение. Обычно, люди ставят перед собою посильные цели.

Всегда ли мы знаем свои силы?

Да. Пожалуй, и это загадка жизни. Я своим горбом дошел до того, что в любой обстановке надо стоять за правду, быть безоглядно приверженным своей земле, своему народу; в них черпать силы. Это нам завещано…

Со степи потянуло теплым весенним ветерком.

Среди запахов свежей, распаренной земли, улавливался нежный медвяный аромат и тонкая, бодрящая терпкость. Дышалось легко, свободно. От полноты сердца обострилось вечно живое, благородное чувство долга — самое сокровенное, заповедное.

1972 г. М. Казачинский.

Добавить комментарий Отменить ответ

Связь с авторами сайта